Железный Джон

Второй выскочил с ножом, крича. Блок, горизонтальный удар с добавкой от металла, и он упал рядом с первым. Третий замер с оружием в руках, глядя то на тела, то на меня.

— Ты… ты не человек.

— Человек. Просто не такой, как вы привыкли.

Из самого большого шатра вышел высокий мужчина с рыжей бородой и огромным топором. Окинул взглядом тела на снегу.

— Два моих лучших парня, — сказал он без особой печали. — Ну-ну.

— Они ударили первыми.

— Видел, — ухмыльнулся он. — Стоял за пологом и смотрел. Мальчишка с глыбой железа и двое покойников. Давно мне не было так весело.

— Кто ты?

— Тормунд, — сказал он с таким видом, будто представлял короля. — Он же Гремящий Гром, он же Великанья Смерть, он же Медовый Убийца. Дальше длинно.

— Мне и этого хватит.

— Зачем пришел, Джон Сноу?

— К Мансу.

— Манс воронов не принимает. Режет.

— Он сам был вороном.

— Это не секрет, — хмыкнул Тормунд. — С чего мне тебя к нему вести?

Тут пришлось выбирать. Показывать или нет? Плюс: мне поверят. Минус: слухи про колдуна разойдутся по всему лагерю. Но разговор «пропустите ворона» без аргументов обычно заканчивается стрелой в спину.

Я протянул руку. Ножи, наконечники стрел, пряжки ремней, все железное вокруг дрогнуло и тихо зазвенело. Несколько клинков чуть приподнялись из ножен. Одичалые попятились.

— Колдун, — прошептал кто-то.

— Ага, — отозвался Тормунд, который не отступил ни на шаг. — Интересно. Ладно, ворон. Отведу. Если Манс решит тебя повесить, посмотрю. Люблю смотреть.

Так я познакомился с Тормундом Великаньей Смертью.

— Это у него переговорам учат? — тихо спросил Кворэн за спиной.

— Нет, самоучка, — ответил Бенджен.

— Видно. Нормальные дипломаты берут перо и пергамент. А этот взял кусок железа весом с корову.

— Зато результат тот же, — заметил Эдд. — Все соглашаются.

Тормунд оказался говорливым попутчиком. Ехал рядом и то и дело косился на меч у меня за спиной.

— Ты это носишь каждый день?

— Каждый.

— И не устаешь?

— Устаю. Привыкаю.

— Безумный ворон, — довольно сказал он. — Нравится.

Чуть позади ехала рыжая девчонка с луком, лет шестнадцати-семнадцати. Игритт. Она слушала наш разговор, делая вид, что разглядывает деревья.

На второй день она подъехала ближе и какое-то время молчала. Потом спросила:

— Вороны все еще думают, что это сказки?

— Что?

— Белые Ходоки.

Я посмотрел на нее. В глазах не было обычной насмешки.

— Многие думают. Я нет.

— Мы тоже, — сказала она. — Только мы не думаем. Мы бежим.

— От них?

— А ты как думал? Что мы к вам идем от скуки? — она хмыкнула. — Ты ничего не знаешь, Джон Сноу.

Прозвучало до боли знакомо. Улыбаться я не стал.

На третий день мы увидели лагерь. Тысячи шатров по заснеженной долине, дым костров, лошади, повозки, дети, женщины, старики. Целый город.

— Семеро милосердных… — прошептал Эдд. — Сколько же их?

— Тысяч десять, — спокойно сказал Кворэн. — Может, больше.

— И все хотят пройти через Стену?

— Все, — сказал Тормунд. — И пройдем. Или умрем, пытаясь.

Он не шутил. А потом я заметил, что у края лагеря стоят они. Огромные, лохматые, с дубинами. Великаны. Настоящие.

— Это… — начал Бенджен и запнулся.

— Ты их раньше не видел? — спросил я.

— Следы видел. Но так близко и вживую — нет.

Один из великанов повернул голову в нашу сторону, поднял руку и что-то крикнул низким гортанным голосом, похожим на камнепад.

— Что он сказал? — спросил Эдд, бледнея.

— Что вы маленькие, — перевел Тормунд. — И что вам нужно больше есть, чтобы вырасти.

— Он шутит?

— Великаны не шутят. Они говорят, как есть.

— Тогда я, пожалуй, потерплю, — пробормотал Эдд.

Шатер Манса оказался большим, но не роскошным: шкуры, меха, простые столы и скамьи, костер посередине, дым уходит в дыру в крыше. Сам Манс сидел у огня. Высокий, жилистый, с седеющими висками, человек, который много лет носил черный плащ и до сих пор не очень привык его не носить. Аура у него была ровная и плотная, как у Бенджена, только теплая, почти золотая.

— Бенджен Старк, — сказал он. — Последний раз я тебя видел, когда на мне еще был черный плащ.

— А на мне не было стольких седых волос, — ответил Бенджен.

Манс усмехнулся.

— Вороны далеко от Стены просто так не ходят. Чего хотите?

— Слушать, — сказал Бенджен. — Передать лорду-командующему, чего хотят одичалые. Обещать от Дозора я ничего не могу.

— Честно, — кивнул Манс. — Лучше, чем обычно.

— Вы идете не воевать, — сказал я. — Вы идете бежать.

Манс медленно перевел взгляд на меня.

— Это мальчик Старка?

— Племянник, — сказал Бенджен.

— И он знает, что мы бежим. Интересно. Ты первый ворон, который понял это без стрелы в ноге.

— Подробностей я не знаю. Знаю, что они идут, а на их пути вы.

— Да, — просто сказал Манс. — Идут. Каждую зиму ближе. Мы собрали всех, кого смогли, и ищем способ перевести людей за Стену. Вы нас не пустите. Значит, придется прорываться. Не хочу. Но придется.

— Я не могу обещать вам Стену, — сказал я. — Но могу сделать так, чтобы вас хотя бы выслушали.

— Чем?

Вместо ответа я поднял руку. Нож на поясе Манса выскользнул из ножен, повисел в воздухе, лениво повернулся вокруг оси и вернулся на место.

Манс посмотрел на нож. Потом на меня.

— Колдовство. Дорого стоит?

— Пока не знаю.

— Честно, — повторил он. — Ладно. Допустим, я тебе поверю. Чего вы хотите?

— Мертвых. Тех, что ходят. Южане не поверят, пока не увидят.

— Много просите. — Манс откинулся назад. — Я не король, ворон. У меня не королевство, а толпа, которая идет за мной, пока ей это выгодно. Скажу «отдайте мертвого», кто-то отдаст, а кто-то решит, что я продался воронам. Завтра соберу вождей.

Вожди пришли на следующий день. Трое, самых отпетых, как сказал позже Тормунд: ледоречец, чье племя, по слухам, ело друг друга в голодные зимы; хозяин клана, поклонявшегося мертвым; и тощий исполосованный шрамами человек с глазами безумца.

— Нам не нужен мир с воронами, — сказал первый, швырнув на пол мешок, из которого торчали кости. — Нам нужна война.

— И чтобы их колдун убрался, — добавил второй.

— Или умер, — закончил третий.

Манс развел руками.

— У нас нет закона, ворон. Любой может бросить вызов. Я не вмешиваюсь: это не мой дом, а общий. Проиграешь, я тебя не спасу. Выиграешь, вопросов будет меньше.

Прикидываю. Выиграть надо, причем без магии. Если они увидят, как я отбираю у них топоры или давлю металлом, скажут, что колдун не умеет драться честно, и это только усложнит дело. С колдовством еще успею: когда у меня будет собственная гвардия, пусть кто-нибудь попробует сказать мне это в лицо. Хех. А пока скорость и меч.

— По одному или все вместе? — спросил я. — Мне без разницы.

Первый вождь, здоровяк с топором, покрытым ржавчиной и чужой кровью, шагнул вперед.

— Ты умрешь, мальчик.

— Нет.

Он замахнулся широко и красиво, как человек, который привык, что на этом всё заканчивается. Я ушел под удар и рубанул снизу вверх. Тело рухнуло в снег, и снег вокруг быстро потемнел.

Второй бросился с криком. Я шагнул в сторону, рубанул по ногам, а когда он упал, добил. Единственное, что я себе позволил, это слабый рывок за металл на поясе, чтобы выиграть полшага. Со стороны выглядело как быстрый шаг.

Третий замер, посмотрел на тех двоих, потом на меня и попытался бежать. Зря: трех шагов хватило, чтобы догнать. Все вместе заняло меньше минуты.

Стало тихо. Одичалые смотрели на меня: страх, неверие и что-то вроде уважения.

— Я вам не враг, — сказал я, вытирая клинок о снег. — Но тех, кто поднимет на меня руку, буду убивать.

Манс кивнул в сторону шатра и ушёл первым, не оглядываясь. Остальные вожди с их людьми начали расходиться. Тех троих, что остались на снегу, никто не трогал, и это тоже кое о чём говорило.

Остаюсь на месте и вытираю клинок снегом. Руки не дрожали, и это, как ни странно, беспокоило сильнее всего. За последние три дня я убил Крастера, двух разведчиков и вот этих троих. Шесть человек. По меркам прошлой жизни это дело для тюрьмы или психиатра. По меркам этой, судя по лицам вокруг, обычная неделя. Радоваться тут нечему, но и мучиться, похоже, некогда, а такое сочетание мне не нравилось. Оставлю на потом, когда будет время.

— Хорошо отмахал, — раздался голос рядом. — Для ворона вообще замечательно.

Тормунд подошёл с огромным рогом в руке и с видом человека, у которого сегодня праздник. Протянул мне.

— Пей.

— Я не…

— Из рук в лагере отказываться нельзя. Это как плюнуть в костёр. Пей.

Отпиваю. Мёд, крепкий и густой, на удивление хороший для лагеря, где десять тысяч человек бегут от конца света.

— Знаешь, почему никто за тебя не вступился? — спросил Тормунд, забирая рог и делая внушительный глоток.

— Потому что вызов был по правилам?

— Это раз. А два, — он понизил голос, — эти трое тянули Манса в разные стороны с самого лета. Один хотел вернуться в Ледяные реки, второй требовал напасть на Стену, а третий вообще собирался идти один, кроме него в лагере никто не понимал, куда именно. Манс их убрать не мог. Вождь на вождя руку не поднимает, иначе завтра у него не десять тысяч, а три отряда по две.

Я медленно повернул голову.

— То есть Манс…

— Манс ничего не делал. — Тормунд ухмыльнулся в бороду. — Он вообще очень вежливо не вмешивался. А тут приходит чужой мальчишка, вызывает его врагов, убивает их по закону, и лагерь целый, и совесть у Манса чиста. Удобно, а?

Прикидываю. Манса можно упрекнуть в чём угодно, только не в глупости. Он видел, куда я иду, и дал мне дойти. Не подставил, не толкнул, просто не мешал. Ладно. Меня использовали ровно настолько, насколько я использовал их: мне нужен был его лагерь, ему нужен был я. Счёт, в общем, ничья.

— Он сам тебе это сказал?

— Он мне вообще ничего не говорит. Я просто хорошо его знаю. — Тормунд допил, вытер бороду. — Идем. Он ждет. И, ворон…

— Что?

— Раз уж ты теперь нам почти свой, учти: ты теперь должен Мансу. Не деньгами. Но он помнит всё, и ты это почувствуешь, когда придет время платить.

— Принято.

— Вот и славно.

Я подтянул ремень, перехватил меч поудобнее и пошёл за ним к шатру. Бенджен и Эдд ждали у входа, оба с одинаково кислыми лицами. Призрак поднялся и пристроился слева.

— Ну как? — шепнул Эдд.

— Нормально.

— Ты убил трёх вождей.

— Он знает, — сказал Бенджен. — Всё он знает.

Полог откинулся.

Глава 10

Разговор в шатре Манса тянулся почти до рассвета, и главное я вынес из него одно: Манс давно решил, что пойдёт к Стене, и ждал только того, кто согласится его выслушать с той стороны. Мои слова про мёртвых он выслушал молча и в конце кивнул не мне, а скорее самому себе.

— Мертвеца тебе привезти, значит. Ну-ну. С этим-то у нас как раз проблем нет.

— В каком смысле?

— В прямом. Сам увидишь.

Утром он собрал вождей. Шатёр набился так, что люди сидели на шкурах, стояли вдоль стен и чуть ли не висели на жердях. Эдд потом клялся, что его трижды выносило к выходу вместе с толпой. Я встал у стены рядом с Бендженом и решил молчать: чужой народ принимает решения сам, а моё дело отвечать, если спросят.

— Идём к Стене, — сказал Манс, когда шум стих.

Гул прокатился по шатру, как камнепад.

— Не воевать, — продолжил он. — Просить. Вороны нам ничего не обещали и не могут. Их командир не подпишет мира за один день. Но и прогнать десять тысяч беженцев, не поглядев на них, он тоже не посмеет.

— А если посмеет? — крикнули сзади.

— Тогда мы окажемся в том же положении, что и сейчас, только ближе к Стене. Выбор такой: идти туда или сидеть здесь и ждать тех, кто идёт за нами. — Он помолчал. — Кое-кто из вас уже видел, кто именно.

Тишина стала другой. Тяжёлой.

Не все были рады. Какой-то жилистый старик с лицом как у вяленой рыбы, из тех, кто пришёл с Ледяных рек, плюнул на пол и сказал, что вороны сожрут нас всех, а он лучше замёрзнет свободным. Манс посмотрел на него без злости.

— Не держу. Можешь остаться и замёрзнуть.

Старик остался сидеть, но спорить перестал. Я заметил, как несколько человек покосились в мою сторону: трое вождей, которые бросили мне вызов, лежали теперь в снегу за шатром, и желающих повторять не нашлось. Честно говоря, лучшего аргумента в этом споре у меня не было, и пользоваться им дважды я бы не стал.

На ночь мне показали, что имел в виду Манс.

Разбудила Игритт. Не по-доброму, а ткнув носком сапога в бок.

— Вставай, ворон. Твои мертвецы пришли.

— Мои?

— Те, что ты просил. Чем ты слушал вчера?

На южной окраине лагеря, у линии костров, собралась человек тридцать, вооружённых и мрачных. Тормунд стоял впереди с факелом и топором, Кворэн рядом, невозмутимый, как всегда. Эдд и Пайп жались поодаль, и по лицу Эдда я понял, что он уже пожалел обо всех своих шутках последних дней.

За пределами света, метрах в пятидесяти, по снегу шли трое.

Шли медленно и ровно, без спешки, без хрипа, без единого лишнего движения. Двое мужчин в рваных шкурах и женщина с распущенными волосами. Когда они приблизились настолько, что свет костра лёг им на лица, я увидел глаза. Бледно-синие, светящиеся изнутри, без единого человеческого оттенка.

— Это Хэл, — сказал Тормунд негромко, не отводя взгляда. — Охотник с Ледяных рек. Неделю назад отстал на переходе. А та, справа, Брина, из рогоногих. Двое суток назад у нас не вернулся целый разъезд, а теперь они сами возвращаются.

— Вы их жжёте?

— Каждый раз. Кроме тех, кто успевает прорваться к костру.

— Сегодня не жгите.

Тормунд скосил на меня глаза, но промолчал.

Прикидываю. Нужно быстро, без шума и желательно так, чтобы никто не погиб. Из оружия у мертвецов были ржавые топоры у двоих и нож у женщины. Для моей способности этого более чем достаточно: железо в их руках мне как продолжение собственных. Первым делом я выдернул топоры. Рукояти остались у владельцев, а лезвия беззвучно сорвались и повисли в воздухе. Мертвецы даже головами не повернули. Потом нож. Потом пряжки, застёжки, всё железное, что нашлось на шкурах. Одно движение мысли, и всё это сплелось в цепи, захлестнуло запястья и щиколотки, сомкнулось на шеях. Пара железных штырей ушла глубоко в мёрзлую землю и пригвоздила звенья намертво.

Они дёрнулись. Не сразу, а как будто им нужно было несколько секунд, чтобы осознать, что что-то не так. Потом дёрнулись снова, и первое звено лопнуло.

— Держи! — крикнул кто-то.

— Держу, — выдохнул я, перекладывая нагрузку.

Сила у них была чудовищная. Не звериная, а какая-то нечеловеческая, механическая, не знающая ни боли, ни усталости. Железные звенья натягивались, как жилы, я чувствовал каждое из них, и все они стонали. Пришлось вплетать новые, добавлять петли, сплющивать наручи в сплошные кандалы. Через минуту голова начала гудеть, как колокол, а по губе скатилась тёплая капля. Кровь. Из носа.

Я попробовал посмотреть на них аурным зрением. Всё равно интересно.

Обычные люди светятся: Тормунд ярким оранжевым, Игритт жёлтым, Кворэн ровным ржавым светом старого железа. А эти трое были пустыми. Вообще. Ни синевы, ни золота, только тусклые контуры тел и тонкий осколок холодного голубого света в груди, будто в каждом застрял кусок льда. И от каждого такого осколка тянулась нить. Тонкая, натянутая, уходящая на север, куда-то далеко за горизонт.

Нить. У меня на секунду перехватило дыхание. Я помнил такую же, серебристую, ту, что вела меня через звёздную пустоту и порвалась. Свою оборвали. Эти трое, похоже, до сих пор висели на поводке, и кто-то очень далеко держал конец.

— Ну? — сказал Тормунд.

— Они не сами, — ответил я. — Кто-то ими управляет. Все трое связаны с одним и тем же местом.

— С Иными?

— Не знаю. Но не с землёй и не с нами.

— Прекрасно, — сказал Эдд за спиной. — Значит, они ещё и не свободны. Прямо как мы.

Призрак стоял в стороне, прижав уши, и не подходил. За всё время, что я его знаю, он впервые вёл себя так. Я не стал его звать.

Кворэн присел рядом с одним из пленников и без всякого страха всмотрелся в синие глаза.

— Видел таких, — сказал он. — Два раза. Двух раз хватило.

— Что делать будем? — спросил Тормунд.

— Везти.

Тормунд присвистнул.

— Хорошо, что это не мне объяснять Мормонту.

— Мне, — сказал я.

Остаток ночи ушёл на клетки. Я сплёл три железных ящика с прутьями в два пальца толщиной, внутри каждый мертвец стоял на коленях, прикованный за шею, запястья и поясницу, а сами клетки я закрепил на санях. Работа заняла часа три. К концу я уже ничего не соображал и чувствовал себя так, будто весь вечер таскал на себе повозку.

— Ты вообще живой? — спросила Игритт, подавая мне миску с холодной похлёбкой.

— Не уверен.

— Ешь. Выглядишь паршиво.

Съел всё. Потом ещё одну миску. И ещё. Когда добрался до третьей, окружающие смотрели уже с лёгким испугом. Вывод напрашивался сам собой: способность, которая в начале пути ничего не требовала взамен, оказалась кредитом с отложенным платежом. Мелкая работа почти бесплатна, а вот держать трёх мертвецов в железе и одновременно ковать клетки стоит прилично. Нужно записать на будущее.

Следующие три дня я не вылезал из кузницы, которую одичалые соорудили из шкур и обломков саней. Подсчитывать приходилось постоянно, и цифры были неутешительные.

У большинства одичалых оказались бронзовые топоры и костяные наконечники, а настоящего железа во всём лагере набралось тонны полторы: котлы, пряжки, ножи, немного оружия. Для пил, топоров и клиньев хватало. А вот броня… Один нормальный комплект тянет килограммов на двадцать. Полсотни комплектов уже тонна. Пять сотен, как я хотел сначала, это десять-одиннадцать тонн, которых у меня просто не было.

Поэтому часть металла пришлось добывать самому. Болотная руда лежит по всей долине, под мхом, в виде россыпи мелких зёрен, и я вытягивал её из земли гектар за гектаром, как грибник, обходящий поляну. Результат: за три дня триста пил, четыре сотни топоров и клиньев для рубки, и пятьдесят комплектов доспехов. Дальше упёрся в усталость и в нехватку железа одновременно.

— Это что, не просто железо? — спросил Тормунд, повертев в руках шлем.

— Сталь. Я сам удивился.

— Как?

— Не спрашивай.

Он надел шлем, постучал по нему костяшками и довольно хмыкнул.

— Как влитой.

— Подогнал на тебе.

— Тормунд Великанья Смерть в железе, — сказал он, оглядывая себя. — Ну, теперь я самый защищённый человек за Стеной.

— И самый красивый, — сказал я.

— Я и так самый красивый, — отрезал он. — Поцелованные огнём все красивые.

Двести человек для охраны колонны он отобрал сам: самых крупных, самых злых и самых упрямых. Я проверил каждого аурным зрением, когда принимали присягу на верность Мансу (Манс настоял, чтобы никого «навязывали»). Ничего подозрительного не нашёл, только у одного, того самого с лицом вяленой рыбы, свет был грязно-серым, но он оказался среди тех, кого Тормунд всё-таки взял. Я запомнил.

Выступили на четвёртый день. Десять тысяч человек, и из них боеспособных, по моей прикидке, тысячи три. Остальные дети, женщины, старики. Сани, волокуши, повозки, лошади, собаки. Великаны шли в голове, расчищая путь, их шаги отдавались в земле даже у меня под сапогами. Мерзлота скрипела, лёд хрустел, ветер нёс пар от тысяч дыхающих ртов.

Мы шли восемь дней. Все восемь ночей мертвецы возвращались. Не в тех количествах, что в первый раз, по одному, по двое: те, кто отстал на переходе и не успел замёрзнуть окончательно, поднимались и догоняли колонну. Одичалые научились встречать их огнём и топорами. Железные доспехи Тормунда оказались кстати: ни один мертвец ни разу не добрался до человека. Но ни разу и не ушёл целым.

Игритт теперь ночевала рядом с моими санями. Говорила, что просто охраняет груз, и я не стал её разубеждать.

— Ты их боишься? — спросила она на пятую ночь, глядя на клетки.

— Нет.

— Врёшь.

— Не их. Того, кто держит нить.

Она помолчала.

— Ты правда видишь это?

— Вижу.

— Тогда мы идём правильно, — сказала она. — Раз ты видишь, значит, не зря.

На девятнадцатый день после выхода из Чёрного замка впереди показалась Стена.

Бенджен вместе с Кворэном, Эддом и Пайпом ушли вперёд за два дня до нас, чтобы предупредить. Мормонту, как я понял, это было нужно: узнать, что у ворот стоит десять тысяч одичалых, лучше заранее, чем из окна.

Он вышел сам, с Маршем, Торне и мейстером Эймоном, которого вели под руки. Остановился в сотне шагов от ворот и не двинулся дальше. Рядом с ним стоял Бенджен.

— Манс, — сказал Мормонт.

— Лорд-командующий.

— Когда-то ты называл меня просто Джиор.

— Когда-то вы называли меня братом.

Мормонт мрачно кивнул.

— Дезертира братом не называют.

— А вы всё помните.

— Я стар, но не слеп. Что тебе нужно?

— Стена, — сказал Манс просто. — Не вся. Хотя бы ворота.

— Нет.

— Знал, что скажете.

— Тогда зачем пришёл?

Манс повернул голову в мою сторону.

— Потому что вы просили мертвеца.

Тишина. Я подогнал сани, откинул шкуры, и три клетки, одна за другой, показались на свет. Три мертвеца смотрели на нас синими глазами. Один пытался податься вперёд, и цепи звякнули.

Торне выругался и отступил на шаг. Марш побледнел. Мормонт, к его чести, лишь крепче сжал губы.

— Мейстер, — сказал он. — Скажи мне, что мы видим.

— Расскажите мне, — спокойно сказал Эймон. — Я слышу цепи и шаги. Они дышат?

— Нет, — ответил я.

— Глаза?

— Светятся. Голубым.

— Холод идёт?

— Да. Даже на расстоянии.

— Так, — тихо сказал Эймон. — Запишите. Я хочу, чтобы всё это записали.

— Это обман, — сказал Торне, но голос у него сел. — Просто убитые. Трупы. Кто-то их двигает на нитках.

— Рубите, — ответил я. — Любого. Руку, голову.

Торне не отвёл взгляда. Подошёл, вытащил меч и со всей силы ударил по запястью ближайшего пленника. Лезвие прошло насквозь. Рука упала на дно клетки и продолжила шевелиться, пальцы сжимались и разжимались сами по себе. Мертвец даже не дёрнулся.

Торне отступил. Лицо у него сделалось цвета снега.

— Огонь, — сказал Кворэн. — Только он.

— Принесите факел, — приказал Мормонт.

Руку сожгли на глазах у всех. Она горела долго и неохотно, пока от неё не остался чёрный скрюченный комок.

Мормонт молчал. Кажется, в первый раз за всё время мне стало его жалко.

— Бенджен, — сказал он наконец. — Ты был прав. Объясняться будем потом.

Условия он назвал сразу и без торга. Договор с одичалыми, повторил он, не заключается ни сейчас, ни скоро: решать это не ему, а Старкам и короне. Но дать десяти тысячам людей замёрзнуть у подножия Стены он тоже не позволит. Поэтому перемирие до решения. Одичалые уходят на запад, на земли Дара возле Сумеречной башни, в заброшенные крепости и пустые постройки по соседству с ней. Оружие остаётся при них, но подходить к Стене ближе чем на милю нельзя. Манс остаётся в Чёрном замке как гость.

— Как заложник, — уточнил Манс.

— Называй как хочешь.

— Согласен. Я думал, вы потребуете больше.

— Я потребую, когда пойму, чего просить, — сказал Мормонт. — Сейчас я знаю только, что могу кормить ровно столько людей, сколько уже кормлю.

— Милорд, — Марш говорил так, будто у него уже начали вырывать зубы. — Десять тысяч человек. По скромным подсчётам, семь тонн зерна в день. У нас нет столько на всю зиму.

— Мы не просим вас кормить, — вмешался я. — Мы не за подачкой. Мы продадим лес, железо, шкуры. Всё, что умеем делать.

— Кому продадите? — резко спросил Марш.

— Найду.

— Найди быстро, — сказал Мормонт.

Торне стоял в стороне и молчал. Только когда все начали расходиться, подошёл ко мне.

— Это предательство, — сказал он тихо.

— Лорд-командующий приказал.

— Он ошибся.

— Возможно. Но вы только что видели то, что видели.

Он посмотрел на клетки. Потом на меня.

— Я видел, — сказал он без выражения. — Именно поэтому я не уверен, что мы правы, и не уверен, что вы нет. Это неприятное чувство, Сноу.

— Знакомое, — ответил я.

Он ушёл.

Две клетки по приказу Мормонта унесли в ледяные камеры под Стеной: пусть мейстеры смотрят, пока есть что. Третью оставили Бенджену для ворона в Винтерфелл и Королевскую Гавань. С письмами Мормонт не спешил, но я знал, что к утру он их напишет.

Тирион нашёл меня на стене, когда уже стемнело. Закутанный в меха, с кружкой подогретого вина, он выглядел спокойным. Но, подойдя ближе, я заметил, как слегка дрожит его рука.

— Я видел твоих постояльцев, — сказал он. — Двух из трёх ещё слышно из-под льда.