Стеклянный крик

Ирина Юрьевна обделила Анну вниманием. Все лучшее — Софии. А Анна стала жертвой обстоятельств и материнского эгоизма. Инструментом давления, который успешно используют против меня, чтобы напомнить о моей вине.

— Я не знала, что у вас есть невеста, — в голосе проскальзывает нотка разочарования.

— Все настолько запутано, что я и сам до конца не понимаю, есть ли у меня невеста, — горько усмехаюсь, глядя в окно.

— Вы поссорились?

— Нет.

— Тогда в чем проблема? Вы ее разлюбили?

Смотрю, как ветер треплет шарф Анны, как она пытается согреть руки, как ее силуэт кажется крошечным и ненужным на фоне огромного здания.

— Я ненавижу ее, — произношу наконец, и в этом слове — вся горечь, вся усталость, вся злость, которую я так долго держал в себе. — И еще больше ненавижу ее мать.

— Тогда зачем жениться? — хмурится, пытаясь уловить логику. — Просто не женитесь.

— Не могу… В какой-то момент мне стало интересно, как далеко они готовы зайти. В любом случае, они сами вырыли себе яму. А я просто засыплю ее землей, когда мне наскучит играть в их игры.

— Я ничего не понимаю, — смотрит на меня с явной растерянностью, пытаясь сложить мои слова в логичную картину. — Честно. Может, расскажете? Сегодня вечером. В хорошем ресторане. Я с удовольствием выслушаю вашу историю… непонятной любви.

Делаю еще один глоток остывшего кофе и, не сводя глаз с Анны, отвечаю:

— У меня другие планы.

Надя смотрит на меня секунду, другую, третью, затем медленно кивает. Поправляет платье, одергивает его, будто возвращая себе контроль.

— Хорошо. Не буду настаивать, — маска обольщения исчезает с ее лица.

Разворачивается и идет к двери. Я слышу ее шаги, уже не такие уверенные, как раньше. Дверь за ней закрывается с тихим щелчком.

Я остаюсь один.

Тишина давит.

Внизу, у входа, Анна все еще стоит.

Почему она такая упертая?

Достаю телефон, нахожу в списке контактов номер охраны. Нажимаю вызов.

— Глеб Викторович? Что-то случилось? — голос охранника звучит напряженно.

— Приведите девушку с плакатом в мой кабинет, — говорю ровно, без эмоций. — Ту, что стоит у входа.

— Хорошо, Глеб Викторович…

***

Дверь моего кабинета с грохотом распахивается, ударяясь о стену.

— Зачем ты хотел меня видеть? Что тебе надо? — резкий голос Анны бьет по ушам.

За ее спиной появляется растерянный охранник. Явно не понимает, что делать: то ли вывести ее обратно, то ли позволить остаться. Я бросаю на него короткий кивок — уходи. Он понимает, бесшумно прикрывает дверь, оставляя нас наедине.

Анна выглядит как разъяренный зверь, готовый крушить все на своем пути. Щеки горят румянцем от мороза и гнева, а глаза блестят лихорадочным огнем. Сбрасывает мое пальто на пол, будто оно обжигает ее кожу, и останавливается посреди кабинета в своем дешевом пуховике.

— Присаживайся, — говорю спокойно, откладывая карандаш в сторону. — Давай поговорим.

Анна издает короткий, нервный смешок. Срывает с головы шапку, проводит рукой по взъерошенным волосам и сжимает их у корней. Затем разматывает шарф и делает глубокий, судорожный вдох.

— Эй, — подходит столу, нависает над ним, упираясь ладонями в поверхность, и смотрит мне прямо в глаза с такой ненавистью, что воздух между нами, кажется, начинает искрить. — Мне не о чем с тобой говорить, придурок. Зато полиция с удовольствием тебя выслушает. Хочешь, прямо сейчас прогуляемся до участка?

Ее слова задевают, но не так, как она надеется. Скорее забавляют, чем ранят. Откидываюсь на спинку кресла, скрещиваю руки на груди и холодно скольжу по ней взглядом.

— Ты никуда не поступила после школы. И даже стала прогуливать занятия в художке. Может, пересмотришь свое отношение к учебе?

— Что? — хмурится, и в глазах мелькает растерянность.

— Я могу помочь тебе поступить в университет. В любой, который выберешь. Оплата, стипендия, расходы — все беру на себя.

— Да пошел ты! — выкрикивает. — Какое тебе дело до меня и моей учебы? Я не хочу учиться.

— Тогда давай устрою к себе в компанию. Есть вакансии, подходящие тебе. Хорошая зарплата, соцпакет. И, поверь, не каждый в восемнадцать лет может получить такое место без диплома и опыта. Подумай.

Анна смотрит на меня так, будто я только что предложил ей сделку с дьяволом.

Дьявол, который дает тебе шанс, лучше ангелов, которые сделали из тебя жертву, — думаю я, глядя в ее глаза, полные ненависти.

— Если ты думаешь, что сможешь заткнуть мне рот своими подачками, то сильно ошибаешься, Сычев! Единственное, что я хочу от тебя, это чтобы ты ответил перед законом за то, что сделал мою сестру… несчастной, — в голосе дрожь, и слезы уже блестят в глазах, готовые сорваться в любую секунду.

Тяжело вздыхаю, чувствуя, как усталость снова оседает в груди.

— Ань, послушай. Ты тратишь свою жизнь впустую, пытаясь добиться невозможного. Суд уже был. Приговор вынесен… Я просто хочу помочь тебе…

— Тогда помоги моей сестре! — слезы срываются с ресниц, оставляя мокрые дорожки на покрасневших щеках. — Верни ей голос, который ты забрал. Верни ее прежнюю жизнь. Чтобы она смеялась, пела, общалась с друзьями! Ты знаешь, как она любила петь? Она мечтала стать певицей. А ты отнял у нее эту мечту. Моя жизнь улучшится только тогда, когда София будет счастлива.

Кулаки сжимаются сами собой, мышцы плеч и шеи напрягаются до предела. Чувствую, как воздух становится тяжелее, как злость просится наружу — ударить кулаком по столу, разнести все к черту. Но я сдерживаю себя, с усилием разжимаю кулаки и делаю медленный, глубокий вдох, возвращая себе контроль. Ярость не на Анну. На ситуацию. На бессилие, которое нельзя купить никакими деньгами.

— По медицинским показаниям ей невозможно вернуть голос. Я бессилен в этом. Но…

— Вот именно! — взрывается Анна, вытирая слезы рукавом пуховика. — Ты бессилен. Поэтому не лезь в нашу жизнь. Ответь перед законом, сядь в тюрьму, и наши дороги разойдутся навсегда.

Поднимаюсь, медленно обхожу стол, сокращая расстояние между нами. Анна не шевелится, следит за мной взглядом, но я вижу, как ее дыхание учащается, как она вся сжимается в ожидании.

— Не разойдутся. Мы скоро станем… семьей, — едва выговариваю это слово, и меня внутри передергивает от одного его звучания. — Забыла? Твоя сестра выйдет за меня. Так решила ваша мать.

— Никогда! — голос звенит от напряжения. Нижняя губа дрожит, пальцы сжимаются в кулаки. — Ты слышишь? Никогда моя сестра не выйдет за тебя замуж! Я не позволю этому случиться. И плевать я хотела на Ваш договор.

Останавливаюсь в шаге от нее. Смотрю сверху вниз на хрупкую, дрожащую фигуру. И вдруг приходит идея — циничная, жестокая, но, возможно, единственная, способная остановить этот поток ненависти.

— Может, тогда ты выйдешь за меня замуж?

— Что? — в этом одном слове столько шока, что ее глаза расширяются, будто увидела перед собой не меня, а какое-то чудовище.

— Уверен, твоей матери не принципиально, какая из дочерей станет моей женой, — на губах появляется едва заметная ухмылка. — Главное, чтобы деньги вовремя поступали. Чтобы долги были закрыты. Чтобы София была обеспечена. Если ты согласишься, ей не придется жить рядом с человеком, который лишил ее голоса.

Кулаки Анна сжаты так сильно, что начинают мелко дрожать от напряжения. Затем резко вцепляется мне в воротник и притягивая к себе. Наши лица почти соприкасаются — я смотрю на нее сверху вниз, скольжу взглядом по ее губам, затем возвращаюсь к глазам. Чувствую запах дешевого мыла и уличного мороза.

— А знаешь... — губы искривляются в странной, пугающей улыбке, — я, кажется, нашла способ посадить тебя за решетку, — в глазах — не просто ненависть. Расчет. Холодный, безжалостный расчет. — Способ, от которого твои дорогие адвокаты не смогут отмазать.

— Правда? Какой? — сохраняю на лице ледяное спокойствие. Хотя внутри уже разгорается любопытство, и сердце, вопреки моей воле, начинает биться чуть быстрее.

Анна усмехается, и в этой усмешке — столько злости, что ее пальцы с новой силой сжимают воротник, будто она хочет задушить меня одним этим жестом.

— За домогательство…

Делает резкий выпад вперед, и ее губы грубо врезаются в мои. Я чувствую их сухость, их напряжение, и ощущаю, как ее дыхание, горячее и сбитое, обжигает кожу. Это не поцелуй — это атака, лишенная нежности. Жесткая. Полная яда. На долю секунды замираю в шоке, чувствуя, как ее пальцы сильнее впиваются в воротник, как ее тело прижимается ко мне, напряженное и враждебное. А затем инстинкт берет верх — я отвечаю ей, поддаваясь этому странному, извращенному давлению, ощущая, как мои собственные губы начинают двигаться в ответ, будто я теряю контроль над собой.

Но вдруг Анна со всей силы кусает меня за нижнюю губу. Боль вспыхивает острой, пронзительной вспышкой, и я рефлекторно отстраняюсь. В тот же миг раздается звонкий шлепок — Анна бьет меня ладонью по щеке. Удар хлесткий, сильный, и моя голова дергается в сторону.

— Дождался, когда все сотрудники разойдутся, — выплевывает она, тяжело дыша. Глаза горят безумным огнем, но в голосе — торжество. — Приказал охраннику привести меня в кабинет. А я, между прочим, не хотела идти, но пришлось. Мне пригрозили полицией. Дальше… Я в твоем кабинете. Ты начинаешь домогаться. Я сопротивляюсь. И… кусаю тебя за губу. Кому поверят? Мне… или мужчине, который заставил девушку прийти в свой кабинет?

Глаза, все еще горящие безумным огнем, медленно скользят по моему лицу, и я вижу, как она смакует свою победу.

— Ах да, совсем забыла… у тебя же условный срок. Не повезло! Я не такая как мама. Меня не купить деньгами. Я пойду до конца. Слышишь? Я добьюсь, чтобы ты сел. И никто — ни твои адвокаты, ни твои деньги — не сможет тебя спасти.

Провожу языком по нижней губе и ощущаю металлический привкус крови. Вкус поражения? Нет. Вкус ее ошибки.

— Понятно, — тяну с ленивой усмешкой. — Значит, это твой план. А я-то думал, что ты просто целоваться не умеешь. Слишком много злости, Аня. И ни капли страсти, — провожу большим пальцем по губе, стирая выступившую кровь. Кожа печет, но я не подаю виду.

Щеки Анны вспыхивают ярким румянцем, в глазах мелькает растерянность, но ее тут же сменяет ярость. Резко хватает набросок, над которым я работал, и рвет его на части. Бумага трещит под ее пальцами.

— А ты рисуешь дерьмово! — швыряет клочки мне в лицо. — Но ничего, у тебя будет куча времени на практику. За решеткой!

Я с трудом сдерживаю смех — мои губы растягиваются в широкой улыбке. Не сводя с нее глаз, медленно поднимаю руку и указываю пальцем вверх, ей за спину, в угол кабинета.

Анна колеблется, но все же поворачивает голову. Там, в углу под потолком, висит маленькая черная камера видеонаблюдения. Красный огонек индикатора мигает, фиксируя каждое ее движение, каждое слово.

— Твою мать, — еле слышно срывается с ее губ.

Медленно двигаюсь к ней, с наслаждением растягивая момент. Анна отступает шаг за шагом, пока не упирается бедрами в край стола.

— Ч.. что ты делаешь? — пальцы нащупывают край столешницы и с силой впиваются в него. Дыхание становится рваным, плечи вздрагивают, но все еще смотрит мне в глаза. Пытается держать удар, хотя я вижу, что она уже на пределе.

Интересно наблюдать, как та, кто всегда казалась сильной, сейчас выглядит загнанной в угол. Приближаюсь вплотную, и Анна инстинктивно подается назад, но я перехватываю ее за пуховик, приподнимая, не давая опуститься на столешницу.

— Отпусти, — впивается ногтями в мое предплечье, царапая кожу сквозь ткань рубашки, но я не отпускаю — держу ее так, чтобы чувствовала, что полностью в моей власти.

— Как же теперь быть? — упираюсь свободной рукой в столешницу, продолжая удерживать ее на весу, наклоняюсь к самому уху. — Камера записала все, — произношу с легкой, ледяной усмешкой, давая ей ощутить весь вес этих слов. — И твои слова, и то, как ты порвала мой будущий отель. Что же мне делать? Позвонить в полицию? Написать заявление за ложное обвинение, за домогательство, за телесные повреждения? Или за мелкое хулиганство и порчу имущества?

Делаю паузу, давая ей время осознать, в какую ловушку она себя загнала. Ее ногти сильнее впиваются в мое предплечье, а дыхание дрожит.

— Я рисовал этот набросок с ночи. А ты уничтожила его за секунду.

— Пятилетка рисует лучше, чем ты, — шипит, как загнанная кошка.

Рывком притягиваю ее за пуховик, сжимая ткань в кулаке. Анна оказывается так близко, что чувствую ее дыхание на своих губах.

— Может, тебя засунуть в тюрьму? — говорю задумчиво. — Я слышал, что в исправительных учреждениях осужденные могут получить профессию. Шить, вязать… А главное — ты перестанешь надоедать мне. Одни плюсы, не так ли?

Сжимает челюсть, смотрит мне в глаза, но молчит. Та ненависть, что вспыхивала при каждом моем появлении со дня нашей второй встречи, с новой силой затмевает страх, который еще секунду назад был в ее глазах.

— Что, не смешно? Не нравится?

Медленно опускаю, и Анна ложится спиной на стол, прямо на разбросанные цветные карандаши. Нависаю над ней. Губа все еще сочится кровью, и я чувствую металлический привкус на языке.

— Тогда, может, научить тебя целоваться? — наклоняясь так, что мои губы почти касаются ее. — Чтобы ты будущих своих парней не искусала. Вряд ли они окажутся такими терпеливыми, как я.

Ответ не заставляет себя ждать — она замахивается и бьет меня по лицу. Вторая рука продолжает впиваться в предплечье, пальцы дрожат от напряжения. Ее ногти уже прорвали кожу, и сквозь белую ткань рубашки проступают алые пятна крови. Провожу языком по внутренней стороне щеки.

Сегодня мне досталось сильнее, чем после вчерашней тренировки… Надо будет внести Анну в график — как новый вид спарринга. Только вот в этом спарринге у меня, кажется, нет шансов на победу, как только она окажется в поле зрения.

— Я придумал, что с тобой сделать.

— Что?

— Тебе понравится. Раздевайся.

В глазах Анны вспыхивает настоящий, животный страх. Отстраняюсь, и она медленно разжимает пальцы, отпуская мою руку. Осторожно приподнимается. Взгляд лихорадочно мечется между мной и дверью. Просчитывает расстояние, оценивает шансы, ищет путь к бегству. Мгновение — и она срывается с места, бросаясь к выходу. Как будто вся ее жизнь зависит от этих нескольких метров.

Но я успеваю поймать ее за плечо.

— Отпусти! Отпусти меня! — выкрикивает, начиная бить меня в грудь, размахивать руками, пытаясь вырваться. — Я ни за что не буду с тобой спать!

Резко прижимаю ее спиной к себе, обхватив руки за запястья, чтобы не могла ударить. Дергается, пытается освободиться, но я держу крепко.

— Что ты там себе нафантазировала, извращенка? — усмехаюсь, осознавая, как абсурдна сама мысль о том, что секс между нами вообще возможен. В этой ситуации, с этим договором, с этой историей — это просто невозможно.

— Это ты извращенец, — голос срывается на визг. —Отпусти! — извивается в моих руках, бьет ногами, пытаясь вырваться, и я чувствую, как она дрожит, но продолжает бороться.

Обхватываю Анну за плечи, приподнимаю и несу к столу, пока она продолжает кричать на весь этаж:

— Помогите! Кто-нибудь, помогите мне!

Брыкается, но мне с трудом удается усадить ее в кресло перед моим рабочим местом. Быстро открываю ящик, достаю чистый лист и кладу на стол, одной рукой продолжая удерживать за плечо, чтобы она не вскочила.

— Вот, — кладу карандаш на лист и дважды стучу по бумаге указательным пальцем, привлекая ее внимание. — Перерисуй мой набросок. Так, как ты его видишь. Исправь мои ошибки. И ты свободна.

У меня нет сомнений, что она запомнила его до того, как разорвала на части. И в том, что нарисует в разы лучше меня. Для нее это не станет наказанием. Но для меня этого будет достаточно.

— И все? — смотрит на бумагу, затем медленно поднимает взгляд на меня, и я вижу, как в глубине ее глаз зажигается надежда.

— А ты еще на что-то надеялась? — поднимаю бровь, и на моих губах появляется улыбка. Ее слова забавляют меня больше, чем она могла бы предположить. Мне хочется рассмеяться в голос, но я сдерживаюсь.

Делает судорожный вдох. Пальцы дрожат, когда берет карандаш, и взгляд застывает на чистом листе.

— Н… нет… Я нарисую.

Глава 6

Останавливаю машину у обочины, напротив мрачного кирпичного здания. Адрес совпадает с тем, что прислал Паша.

Я все-таки написала ему. Предложила встретиться. После долгих часов одинокой прогулки по парку, где я пыталась упорядочить мысли и решить, как жить дальше, чувство вины за то, что Глеб избил его, взяло верх.

На пассажирском сиденье — корзина с фруктами и пакет из аптеки: мази для ран, обезболивающие. Все, что могло хоть как-то заглушить мою совесть. Но сомнение не отступает.

Это не слишком? — мысль бьется в висках в такт сердцу. Зачем я вообще предложила встретиться? Мне неловко, что Паша знает правду. Наверняка не упустит случая упрекнуть в том, что вышла замуж за Глеба. Что предала себя, выбрав деньги вместо… чего? Справедливости?

Но отступать уже поздно.

Сжимаю ручки корзины и пакета, делаю глубокий вдох и выхожу из машины, пересиливая себя. Уже смеркается. Фонари еще не зажглись, а сумерки сгущаются быстро, поглощая остатки света и превращая очертания зданий в размытые, зловещие тени.

Осматриваюсь по сторонам.

Что это вообще такое?

У входа припарковано восемь дорогих, мощных мотоциклов. Их хромированные детали поблескивают в свете единственного фонаря, тускло горящего над самой дверью кирпичного здания.

Похоже, здесь обитают байкеры.

Ладно… адрес верный. Некрасиво получится, если уеду, — крепко сжимаю корзину и пакет, чувствуя, как ладони становятся влажными.

Подхожу к массивной металлической двери. Она старая, в рыжих разводах ржавчины, с облупившейся краской. Протягиваю руку, но в тот же миг дверь резко распахивается наружу. Удар приходится прямо по правой руке. Боль настолько сильная и неожиданная, что я стискиваю зубы, чтобы сдержать ее в себе. Корзина и пакет падают на землю. Яблоки и апельсины разбегаются в разные стороны, коробки с лекарствами вываливаются.

— Бежим! — кричит Паша.

Хватает меня за ту самую руку, которую только что ударила дверь, и резко дергает. Боль сильнее пронзает запястье, из горла вырывается лишь тихий, сдавленный хрип.

Что происходит? — проносится в голове единственная здравая мысль, пока ноги сами бегут вслед за ним.

За спиной раздается громкий мужской голос, от которого волосы на затылке встают дыбом:

— Я убью тебя!

Оборачиваюсь на бегу и вижу, как из темного проема двери вываливается толпа мужчин. Лица злые, перекошенные, у нескольких в руках бейсбольные биты.

Паша дышит сбито, с хрипом, его пальцы впиваются в мою руку так, что я чувствую, как кости ноют от давления.

— Ты на машине? Эта? — кивает в сторону моей Ауди, стоящей метрах в пяти.

Глотаю воздух ртом и киваю в ответ.

— Стой, урод! — громыхает за спиной, и от этого крика по спине пробегает ледяная дрожь.

— Быстрее! — орет Паша.

Мои ноги заплетаются, но он не отпускает, тащит, пока я пытаюсь не упасть.

— Держите их! — взрывается сзади. Погоня набирает скорость, с каждым ударом ботинок становясь ближе.

— Быстро на пассажирское! — командует Паша, распахивая водительскую дверь.

Мне ничего не остается, кроме как обежать капот и запрыгнуть на сиденье.

— Ключи! — его голос срывается, взгляд мечется по салону. — Где ключи?

Пальцы дрожат, когда я нащупываю ключи в кармане шорт. Вытаскиваю, но они скользят, и я едва успеваю их перехватить. Паша выхватывает ключи, и двигатель оживает, одновременно бросая взгляд в боковое окно — толпа уже почти у машины. Жмет на газ, и мы срываемся с места.

Но поздно.

Резкий, страшный удар обрушивается на заднее стекло. Звук такой силы, что сердце уходит в пятки. Стекло трещит, покрываясь паутиной, но не разлетается.

Мы быстро отдаляемся от здания, набирая скорость. Но в зеркале заднего вида — ужасающая картина: несколько мотоциклов уже сорвались с места и несутся за нами. Их фары как глаза хищников. Рев моторов перекрывает звук нашего двигателя.

— Держись! — кричит Паша, резко сворачивая на соседнюю улицу. Машину заносит, но он успевает выровнять руль, и мы продолжаем мчаться вперед.

Оборачиваюсь назад, и кровь стынет в жилах. За нами уже все восемь мотоциклов. Один из них, с пассажиром, в руках которого блестит бита, резко ускоряется и приближается вплотную. Пассажир замахивается.

Нет! — крик в голове заглушает все.

Удар приходится в боковое стекло с моей стороны. Оно не выдерживает и рассыпается мелкой, острой крошкой. Осколки летят в лицо, за шиворот, в волосы. Я зажмуриваюсь, вжимаясь в сиденье, закрывая голову руками. Острые кусочки царапают кожу, но страх сильнее боли.

— Блять, блять, блять! — повторяет, как заклинание, лавируя между машинами в поисках просвета. Но вечерний час пик играет против нас. Ряды машин стоят плотно, маневрировать почти негде. Мы не можем набрать скорость, чтобы оторваться от преследователей.

Смотрю вперед, сквозь лобовое стекло, которое теперь кажется хрупким, как тонкий лед. Сжимаю запястье правой руки. Оно ноет пульсирующей болью от удара дверью и хватки Паши. Слезы подступают к горлу горячим комом, готовые сорваться в любой момент. Сердце колотится так, что чувствую его в висках, в кончиках пальцев, в каждой клетке. Воздуха катастрофически не хватает, даже сквозь разбитое окно. Я хватаю его ртом — коротко, судорожно, но легкие будто сжаты в тиски.

Взгляд Паши мечется между дорогой и зеркалами. Лицо бледное, челюсть стиснута, дыхание хриплое.

Вдруг снова удар — на этот раз битой по крыше. Я вздрагиваю, пригибаясь. Звук резкий, металлический, отдается гулким звоном внутри салона.

— Держись, Сонь! — резко выруливает влево.

Обгоняет грузовик, но впереди, на нашу полосу, перестраивается другая фура, перекрывая дорогу. Сзади не отстают мотоциклы, и я чувствую, как воздух становится тяжелее с каждым ударом пульса. Мы оказываемся в ловушке: фура спереди, грузовик справа, мотоциклы сзади. Вжимаюсь в кресло, и каждый мускул наливается напряжением, будто тело готовится к удару. Пальцы сжимаются в кулаки так, что ногти впиваются в ладони, и я замираю, боясь сделать вдох. Паша резко сворачивает влево и вылетает на встречную полосу. Мир за окном превращается в размытое пятно, и я зажмуриваюсь. Слезы смешиваются с холодным потом на лице.

Сигналы окружающих машин сливаются в сплошной вой. Я не решаюсь открыть глаза. Мы сами разобьемся или, что хуже, собьем кого-нибудь. Рев мотоциклов не отстает ни на секунду.

И вдруг — тепло. Паша накрывает мои дрожащие кулаки своей ладонью, будто говоря: я здесь.

Медленно открываю глаза. Мы уже мчимся по своей полосе, дорога свободнее, но в зеркалах все еще маячат фары преследователей.

— Прости, что втянул тебя в это, — голос хриплый, сбитый, и в нем слышится не просто слова, а настоящая тяжесть раскаяния. — Я не знал, что они найдут меня так быстро, — его пальцы сжимаются сильнее на моих руках, влажные и горячие, и в их дрожи читается напряжение, которое он не может скрыть. — Я должен им… немного денег.

Немного? — проносится в голове абсурдная мысль. Смешно. Эти парни, судя по всему, не собираются нас отпускать. Они хотят убить Пашу, а меня, как свидетельницу, просто за компанию. Или потому, что я оказалась не в том месте.

Паша резко отдергивает руку и на перекрестке, игнорируя красный свет, сворачивает направо. Шины визжат, машину заносит. В груди так тесно, что воздух застревает в горле, а сердце уходит в пятки. Но он успевает выровнять машину, возвращая себе контроль. Выдыхаю — мы все еще на дороге. Мы живы. Пока.

— Не бойся! Я не дам им тебя тронуть. Я знаю этот район, мы оторвемся.

Смотрю в зеркало заднего вида и понимаю: оторваться можно только чудом. Мотоциклы не отстают ни на метр. Они проскальзывают там, где мы вынуждены тормозить, и пробки для них не преграда.