Стеклянный крик

— Что? — в этом одном слове столько шока, что ее глаза расширяются, будто увидела перед собой не меня, а какое-то чудовище.

— Уверен, твоей матери не принципиально, какая из дочерей станет моей женой, — на губах появляется едва заметная ухмылка. — Главное, чтобы деньги вовремя поступали. Чтобы долги были закрыты. Чтобы София была обеспечена. Если ты согласишься, ей не придется жить рядом с человеком, который лишил ее голоса.

Кулаки Анна сжаты так сильно, что начинают мелко дрожать от напряжения. Затем резко вцепляется мне в воротник и притягивая к себе. Наши лица почти соприкасаются — я смотрю на нее сверху вниз, скольжу взглядом по ее губам, затем возвращаюсь к глазам. Чувствую запах дешевого мыла и уличного мороза.

— А знаешь... — губы искривляются в странной, пугающей улыбке, — я, кажется, нашла способ посадить тебя за решетку, — в глазах — не просто ненависть. Расчет. Холодный, безжалостный расчет. — Способ, от которого твои дорогие адвокаты не смогут отмазать.

— Правда? Какой? — сохраняю на лице ледяное спокойствие. Хотя внутри уже разгорается любопытство, и сердце, вопреки моей воле, начинает биться чуть быстрее.

Анна усмехается, и в этой усмешке — столько злости, что ее пальцы с новой силой сжимают воротник, будто она хочет задушить меня одним этим жестом.

— За домогательство…

Делает резкий выпад вперед, и ее губы грубо врезаются в мои. Я чувствую их сухость, их напряжение, и ощущаю, как ее дыхание, горячее и сбитое, обжигает кожу. Это не поцелуй — это атака, лишенная нежности. Жесткая. Полная яда. На долю секунды замираю в шоке, чувствуя, как ее пальцы сильнее впиваются в воротник, как ее тело прижимается ко мне, напряженное и враждебное. А затем инстинкт берет верх — я отвечаю ей, поддаваясь этому странному, извращенному давлению, ощущая, как мои собственные губы начинают двигаться в ответ, будто я теряю контроль над собой.

Но вдруг Анна со всей силы кусает меня за нижнюю губу. Боль вспыхивает острой, пронзительной вспышкой, и я рефлекторно отстраняюсь. В тот же миг раздается звонкий шлепок — Анна бьет меня ладонью по щеке. Удар хлесткий, сильный, и моя голова дергается в сторону.

— Дождался, когда все сотрудники разойдутся, — выплевывает она, тяжело дыша. Глаза горят безумным огнем, но в голосе — торжество. — Приказал охраннику привести меня в кабинет. А я, между прочим, не хотела идти, но пришлось. Мне пригрозили полицией. Дальше… Я в твоем кабинете. Ты начинаешь домогаться. Я сопротивляюсь. И… кусаю тебя за губу. Кому поверят? Мне… или мужчине, который заставил девушку прийти в свой кабинет?

Глаза, все еще горящие безумным огнем, медленно скользят по моему лицу, и я вижу, как она смакует свою победу.

— Ах да, совсем забыла… у тебя же условный срок. Не повезло! Я не такая как мама. Меня не купить деньгами. Я пойду до конца. Слышишь? Я добьюсь, чтобы ты сел. И никто — ни твои адвокаты, ни твои деньги — не сможет тебя спасти.

Провожу языком по нижней губе и ощущаю металлический привкус крови. Вкус поражения? Нет. Вкус ее ошибки.

— Понятно, — тяну с ленивой усмешкой. — Значит, это твой план. А я-то думал, что ты просто целоваться не умеешь. Слишком много злости, Аня. И ни капли страсти, — провожу большим пальцем по губе, стирая выступившую кровь. Кожа печет, но я не подаю виду.

Щеки Анны вспыхивают ярким румянцем, в глазах мелькает растерянность, но ее тут же сменяет ярость. Резко хватает набросок, над которым я работал, и рвет его на части. Бумага трещит под ее пальцами.

— А ты рисуешь дерьмово! — швыряет клочки мне в лицо. — Но ничего, у тебя будет куча времени на практику. За решеткой!

Я с трудом сдерживаю смех — мои губы растягиваются в широкой улыбке. Не сводя с нее глаз, медленно поднимаю руку и указываю пальцем вверх, ей за спину, в угол кабинета.

Анна колеблется, но все же поворачивает голову. Там, в углу под потолком, висит маленькая черная камера видеонаблюдения. Красный огонек индикатора мигает, фиксируя каждое ее движение, каждое слово.

— Твою мать, — еле слышно срывается с ее губ.

Медленно двигаюсь к ней, с наслаждением растягивая момент. Анна отступает шаг за шагом, пока не упирается бедрами в край стола.

— Ч.. что ты делаешь? — пальцы нащупывают край столешницы и с силой впиваются в него. Дыхание становится рваным, плечи вздрагивают, но все еще смотрит мне в глаза. Пытается держать удар, хотя я вижу, что она уже на пределе.

Интересно наблюдать, как та, кто всегда казалась сильной, сейчас выглядит загнанной в угол. Приближаюсь вплотную, и Анна инстинктивно подается назад, но я перехватываю ее за пуховик, приподнимая, не давая опуститься на столешницу.

— Отпусти, — впивается ногтями в мое предплечье, царапая кожу сквозь ткань рубашки, но я не отпускаю — держу ее так, чтобы чувствовала, что полностью в моей власти.

— Как же теперь быть? — упираюсь свободной рукой в столешницу, продолжая удерживать ее на весу, наклоняюсь к самому уху. — Камера записала все, — произношу с легкой, ледяной усмешкой, давая ей ощутить весь вес этих слов. — И твои слова, и то, как ты порвала мой будущий отель. Что же мне делать? Позвонить в полицию? Написать заявление за ложное обвинение, за домогательство, за телесные повреждения? Или за мелкое хулиганство и порчу имущества?

Делаю паузу, давая ей время осознать, в какую ловушку она себя загнала. Ее ногти сильнее впиваются в мое предплечье, а дыхание дрожит.

— Я рисовал этот набросок с ночи. А ты уничтожила его за секунду.

— Пятилетка рисует лучше, чем ты, — шипит, как загнанная кошка.

Рывком притягиваю ее за пуховик, сжимая ткань в кулаке. Анна оказывается так близко, что чувствую ее дыхание на своих губах.

— Может, тебя засунуть в тюрьму? — говорю задумчиво. — Я слышал, что в исправительных учреждениях осужденные могут получить профессию. Шить, вязать… А главное — ты перестанешь надоедать мне. Одни плюсы, не так ли?

Сжимает челюсть, смотрит мне в глаза, но молчит. Та ненависть, что вспыхивала при каждом моем появлении со дня нашей второй встречи, с новой силой затмевает страх, который еще секунду назад был в ее глазах.

— Что, не смешно? Не нравится?

Медленно опускаю, и Анна ложится спиной на стол, прямо на разбросанные цветные карандаши. Нависаю над ней. Губа все еще сочится кровью, и я чувствую металлический привкус на языке.

— Тогда, может, научить тебя целоваться? — наклоняясь так, что мои губы почти касаются ее. — Чтобы ты будущих своих парней не искусала. Вряд ли они окажутся такими терпеливыми, как я.

Ответ не заставляет себя ждать — она замахивается и бьет меня по лицу. Вторая рука продолжает впиваться в предплечье, пальцы дрожат от напряжения. Ее ногти уже прорвали кожу, и сквозь белую ткань рубашки проступают алые пятна крови. Провожу языком по внутренней стороне щеки.

Сегодня мне досталось сильнее, чем после вчерашней тренировки… Надо будет внести Анну в график — как новый вид спарринга. Только вот в этом спарринге у меня, кажется, нет шансов на победу, как только она окажется в поле зрения.

— Я придумал, что с тобой сделать.

— Что?

— Тебе понравится. Раздевайся.

В глазах Анны вспыхивает настоящий, животный страх. Отстраняюсь, и она медленно разжимает пальцы, отпуская мою руку. Осторожно приподнимается. Взгляд лихорадочно мечется между мной и дверью. Просчитывает расстояние, оценивает шансы, ищет путь к бегству. Мгновение — и она срывается с места, бросаясь к выходу. Как будто вся ее жизнь зависит от этих нескольких метров.

Но я успеваю поймать ее за плечо.

— Отпусти! Отпусти меня! — выкрикивает, начиная бить меня в грудь, размахивать руками, пытаясь вырваться. — Я ни за что не буду с тобой спать!

Резко прижимаю ее спиной к себе, обхватив руки за запястья, чтобы не могла ударить. Дергается, пытается освободиться, но я держу крепко.

— Что ты там себе нафантазировала, извращенка? — усмехаюсь, осознавая, как абсурдна сама мысль о том, что секс между нами вообще возможен. В этой ситуации, с этим договором, с этой историей — это просто невозможно.

— Это ты извращенец, — голос срывается на визг. —Отпусти! — извивается в моих руках, бьет ногами, пытаясь вырваться, и я чувствую, как она дрожит, но продолжает бороться.

Обхватываю Анну за плечи, приподнимаю и несу к столу, пока она продолжает кричать на весь этаж:

— Помогите! Кто-нибудь, помогите мне!

Брыкается, но мне с трудом удается усадить ее в кресло перед моим рабочим местом. Быстро открываю ящик, достаю чистый лист и кладу на стол, одной рукой продолжая удерживать за плечо, чтобы она не вскочила.

— Вот, — кладу карандаш на лист и дважды стучу по бумаге указательным пальцем, привлекая ее внимание. — Перерисуй мой набросок. Так, как ты его видишь. Исправь мои ошибки. И ты свободна.

У меня нет сомнений, что она запомнила его до того, как разорвала на части. И в том, что нарисует в разы лучше меня. Для нее это не станет наказанием. Но для меня этого будет достаточно.

— И все? — смотрит на бумагу, затем медленно поднимает взгляд на меня, и я вижу, как в глубине ее глаз зажигается надежда.

— А ты еще на что-то надеялась? — поднимаю бровь, и на моих губах появляется улыбка. Ее слова забавляют меня больше, чем она могла бы предположить. Мне хочется рассмеяться в голос, но я сдерживаюсь.

Делает судорожный вдох. Пальцы дрожат, когда берет карандаш, и взгляд застывает на чистом листе.

— Н… нет… Я нарисую.

Глава 6

Останавливаю машину у обочины, напротив мрачного кирпичного здания. Адрес совпадает с тем, что прислал Паша.

Я все-таки написала ему. Предложила встретиться. После долгих часов одинокой прогулки по парку, где я пыталась упорядочить мысли и решить, как жить дальше, чувство вины за то, что Глеб избил его, взяло верх.

На пассажирском сиденье — корзина с фруктами и пакет из аптеки: мази для ран, обезболивающие. Все, что могло хоть как-то заглушить мою совесть. Но сомнение не отступает.

Это не слишком? — мысль бьется в висках в такт сердцу. Зачем я вообще предложила встретиться? Мне неловко, что Паша знает правду. Наверняка не упустит случая упрекнуть в том, что вышла замуж за Глеба. Что предала себя, выбрав деньги вместо… чего? Справедливости?

Но отступать уже поздно.

Сжимаю ручки корзины и пакета, делаю глубокий вдох и выхожу из машины, пересиливая себя. Уже смеркается. Фонари еще не зажглись, а сумерки сгущаются быстро, поглощая остатки света и превращая очертания зданий в размытые, зловещие тени.

Осматриваюсь по сторонам.

Что это вообще такое?

У входа припарковано восемь дорогих, мощных мотоциклов. Их хромированные детали поблескивают в свете единственного фонаря, тускло горящего над самой дверью кирпичного здания.

Похоже, здесь обитают байкеры.

Ладно… адрес верный. Некрасиво получится, если уеду, — крепко сжимаю корзину и пакет, чувствуя, как ладони становятся влажными.

Подхожу к массивной металлической двери. Она старая, в рыжих разводах ржавчины, с облупившейся краской. Протягиваю руку, но в тот же миг дверь резко распахивается наружу. Удар приходится прямо по правой руке. Боль настолько сильная и неожиданная, что я стискиваю зубы, чтобы сдержать ее в себе. Корзина и пакет падают на землю. Яблоки и апельсины разбегаются в разные стороны, коробки с лекарствами вываливаются.

— Бежим! — кричит Паша.

Хватает меня за ту самую руку, которую только что ударила дверь, и резко дергает. Боль сильнее пронзает запястье, из горла вырывается лишь тихий, сдавленный хрип.

Что происходит? — проносится в голове единственная здравая мысль, пока ноги сами бегут вслед за ним.

За спиной раздается громкий мужской голос, от которого волосы на затылке встают дыбом:

— Я убью тебя!

Оборачиваюсь на бегу и вижу, как из темного проема двери вываливается толпа мужчин. Лица злые, перекошенные, у нескольких в руках бейсбольные биты.

Паша дышит сбито, с хрипом, его пальцы впиваются в мою руку так, что я чувствую, как кости ноют от давления.

— Ты на машине? Эта? — кивает в сторону моей Ауди, стоящей метрах в пяти.

Глотаю воздух ртом и киваю в ответ.

— Стой, урод! — громыхает за спиной, и от этого крика по спине пробегает ледяная дрожь.

— Быстрее! — орет Паша.

Мои ноги заплетаются, но он не отпускает, тащит, пока я пытаюсь не упасть.

— Держите их! — взрывается сзади. Погоня набирает скорость, с каждым ударом ботинок становясь ближе.

— Быстро на пассажирское! — командует Паша, распахивая водительскую дверь.

Мне ничего не остается, кроме как обежать капот и запрыгнуть на сиденье.

— Ключи! — его голос срывается, взгляд мечется по салону. — Где ключи?

Пальцы дрожат, когда я нащупываю ключи в кармане шорт. Вытаскиваю, но они скользят, и я едва успеваю их перехватить. Паша выхватывает ключи, и двигатель оживает, одновременно бросая взгляд в боковое окно — толпа уже почти у машины. Жмет на газ, и мы срываемся с места.

Но поздно.

Резкий, страшный удар обрушивается на заднее стекло. Звук такой силы, что сердце уходит в пятки. Стекло трещит, покрываясь паутиной, но не разлетается.

Мы быстро отдаляемся от здания, набирая скорость. Но в зеркале заднего вида — ужасающая картина: несколько мотоциклов уже сорвались с места и несутся за нами. Их фары как глаза хищников. Рев моторов перекрывает звук нашего двигателя.

— Держись! — кричит Паша, резко сворачивая на соседнюю улицу. Машину заносит, но он успевает выровнять руль, и мы продолжаем мчаться вперед.

Оборачиваюсь назад, и кровь стынет в жилах. За нами уже все восемь мотоциклов. Один из них, с пассажиром, в руках которого блестит бита, резко ускоряется и приближается вплотную. Пассажир замахивается.

Нет! — крик в голове заглушает все.

Удар приходится в боковое стекло с моей стороны. Оно не выдерживает и рассыпается мелкой, острой крошкой. Осколки летят в лицо, за шиворот, в волосы. Я зажмуриваюсь, вжимаясь в сиденье, закрывая голову руками. Острые кусочки царапают кожу, но страх сильнее боли.

— Блять, блять, блять! — повторяет, как заклинание, лавируя между машинами в поисках просвета. Но вечерний час пик играет против нас. Ряды машин стоят плотно, маневрировать почти негде. Мы не можем набрать скорость, чтобы оторваться от преследователей.

Смотрю вперед, сквозь лобовое стекло, которое теперь кажется хрупким, как тонкий лед. Сжимаю запястье правой руки. Оно ноет пульсирующей болью от удара дверью и хватки Паши. Слезы подступают к горлу горячим комом, готовые сорваться в любой момент. Сердце колотится так, что чувствую его в висках, в кончиках пальцев, в каждой клетке. Воздуха катастрофически не хватает, даже сквозь разбитое окно. Я хватаю его ртом — коротко, судорожно, но легкие будто сжаты в тиски.

Взгляд Паши мечется между дорогой и зеркалами. Лицо бледное, челюсть стиснута, дыхание хриплое.

Вдруг снова удар — на этот раз битой по крыше. Я вздрагиваю, пригибаясь. Звук резкий, металлический, отдается гулким звоном внутри салона.

— Держись, Сонь! — резко выруливает влево.

Обгоняет грузовик, но впереди, на нашу полосу, перестраивается другая фура, перекрывая дорогу. Сзади не отстают мотоциклы, и я чувствую, как воздух становится тяжелее с каждым ударом пульса. Мы оказываемся в ловушке: фура спереди, грузовик справа, мотоциклы сзади. Вжимаюсь в кресло, и каждый мускул наливается напряжением, будто тело готовится к удару. Пальцы сжимаются в кулаки так, что ногти впиваются в ладони, и я замираю, боясь сделать вдох. Паша резко сворачивает влево и вылетает на встречную полосу. Мир за окном превращается в размытое пятно, и я зажмуриваюсь. Слезы смешиваются с холодным потом на лице.

Сигналы окружающих машин сливаются в сплошной вой. Я не решаюсь открыть глаза. Мы сами разобьемся или, что хуже, собьем кого-нибудь. Рев мотоциклов не отстает ни на секунду.

И вдруг — тепло. Паша накрывает мои дрожащие кулаки своей ладонью, будто говоря: я здесь.

Медленно открываю глаза. Мы уже мчимся по своей полосе, дорога свободнее, но в зеркалах все еще маячат фары преследователей.

— Прости, что втянул тебя в это, — голос хриплый, сбитый, и в нем слышится не просто слова, а настоящая тяжесть раскаяния. — Я не знал, что они найдут меня так быстро, — его пальцы сжимаются сильнее на моих руках, влажные и горячие, и в их дрожи читается напряжение, которое он не может скрыть. — Я должен им… немного денег.

Немного? — проносится в голове абсурдная мысль. Смешно. Эти парни, судя по всему, не собираются нас отпускать. Они хотят убить Пашу, а меня, как свидетельницу, просто за компанию. Или потому, что я оказалась не в том месте.

Паша резко отдергивает руку и на перекрестке, игнорируя красный свет, сворачивает направо. Шины визжат, машину заносит. В груди так тесно, что воздух застревает в горле, а сердце уходит в пятки. Но он успевает выровнять машину, возвращая себе контроль. Выдыхаю — мы все еще на дороге. Мы живы. Пока.

— Не бойся! Я не дам им тебя тронуть. Я знаю этот район, мы оторвемся.

Смотрю в зеркало заднего вида и понимаю: оторваться можно только чудом. Мотоциклы не отстают ни на метр. Они проскальзывают там, где мы вынуждены тормозить, и пробки для них не преграда.

Один из мотоциклов поравнялся с нами. Вижу лицо под шлемом, перекошенное злобной усмешкой. Бита снова взлетает.

— Пригнись! — кричит Паша.

Пригибаю голову к коленям, и в тот же миг удар обрушивается на крышу.

— Аккуратнее, сейчас будет крутой поворот!

Вцепляюсь в сиденье и дверную ручку так, что ногти оставляют следы на коже салона. Шины визжат, скользя по асфальту, а запах паленой резины заполняет салон. Машину несет боком, едва не выбрасывая на обочину, но Паша выкручивает руль, возвращая управление, и снова жмет на газ.

Мы несемся вперед. Еще один поворот. Еще квартал. Резкий разворот. Асфальт сменяется неровной гравийной дорогой. Вокруг возвышаются очертания недостроенных зданий, а черные провалы окон смотрят на нас, как пустые глазницы. Свет фонарей редкий, и только благодаря полной луне можно хоть что-то разглядеть.

— Сонь, слушай… нам придется бросить машину. Доверься мне.

Из горла вырывается приглушенный всхлип. Я не верю его словам. Как можно доверять человеку, который втянул меня в эту безумную гонку?

Рев мотоциклов неотступно следует за нами, становясь все громче, все ближе.

Паша резко сворачивает на повороте. Машину заносит, колеса буксуют в песке и щебне, вздымая облако пыли. Снова жмет на газ, но двигатель лишь ревет, теряя сцепление.

— Выходи! — командует, и мы выскакиваем наружу.

Хватает за руку — ту самую, что болит от удара дверью, — и тянет за собой в темноту. Огибаем угол постройки, скрываясь за бетонными стенами. Под ногами хрустит гравий и щебень. Каждый шаг отдается резким скрипом, который разносится по безлюдному пространству стройки.

Сзади доносится звук тормозящих мотоциклов, шины скребут по земле, двигатели глохнут, и в наступившей тишине слышатся грубые голоса:

— Найдите их! — кричит кто-то. — Они где-то здесь!

Паша тащит меня за собой по земляной тропинке, петляющей среди гор бетонных блоков. Я едва поспеваю за ним, спотыкаясь о камни и обрезки арматуры, стараясь не отрывать взгляда от земли. Но вдруг нога цепляется за что-то, и я падаю, ударяясь коленом о бетон. Боль обжигает кожу, а по ноге стекает кровь.

— Вставай! Быстрее! — шепчет почти беззвучно, и его рывок за руку поднимает меня с земли

Запястье пронзает острая боль, смешиваясь с пульсацией в разбитом колене, но он уже бежит дальше, и я заставляю себя бежать следом.

— Я нашел их! — вдруг сзади раздается голос.

Тишина взрывается ревом мотоцикла — он несется прямо за нами по неровной дороге, освещая путь фарой. Паша не останавливается, затаскивает меня в недостроенное здание. Внутри почти темно, только луна пробивается сквозь пустые проемы окон, и ее свет выхватывает из мрака бетонные стены, оставляя за ними густую, непроглядную тень. Дверных проемов тоже нет, только пустые проходы, уходящие в неизвестность.

Тянет меня к лестничному пролету, сжимая больное запястье так, что я едва сдерживаю слезы. Второй этаж. Третий.

— Они в ловушке! — голоса преследователей становятся громче, а эхо их шагов разносится по всему зданию. — Им некуда бежать!

Четвертый этаж. Паша сворачивает в боковой коридор, и мы бежим по длинному, темному тоннелю. Заглядываем в каждый дверной проем, но везде одно и то же: голые бетонные стены, пыль, строительный мусор.

Еще метров десять, и Паша резко затягивает меня в один из проемов.

— Сюда, — шепчет. — Садись к стене. Быстро.

Приседаю, вжимаясь в угол, и чувствую, как холод стены проникает сквозь одежду. Паша хватает кусок старой фанеры и приставляет к стене, скрывая меня за этим хлипким укрытием.

— Не высовывайся. Им нужен я, — шепчет напоследок, и его силуэт тает в темноте, оставляя меня одну.

Он ушел, — все тело дрожит мелкой, неконтролируемой дрожью. Я совсем одна... Слезы застилают глаза, размывая темноту. Что, если они его найдут? Что, если он не вернется?

Вдруг слышу шаги за стеной и замираю, затаив дыхание. Тишина. Секунда. Две…

— И сучку его не упустите, — раздается грубый мужской голос.

Что делать? Что делать? — мысли мечутся в панике. Телефон. Точно. Надо вызвать полицию.

Трясущимися пальцами вытаскиваю телефон из кармана, с трудом попадаю по экрану. Разблокирую — и вижу: сорок семь пропущенных от Глеба, три сообщения. Последнее: Ты где? — и от этих двух слов по спине пробегает холод.

Вот дура. Надо было оставаться дома. Лучше бы я сидела в одной комнате с Глебом, чем здесь, среди людей, которые хотят нас убить, — сжимаю телефон в руке, пытаясь успокоиться.

Набираю 112. Гудки. Один. Два…

Кто-то приближается к укрытию. Сердце сжимается. Прижимаю телефон экраном к груди.

— Здравствуйте, служба 112. Расскажите, что случилось? — голос оператора раздается в динамике.

В этот момент фанера с грохотом отлетает в сторону, и меня ослепляет резкий луч фонаря. Прямо передо мной, присев на корточки, замирает мужчина и впивается взглядом в мое лицо. Судорожно вжимаюсь спиной в стену, щурюсь, пытаясь сквозь слепящий свет разглядеть его черты.

— Алло? Мы Вас слушаем. Что случилось? — голос оператора снова раздается из динамика.

Мужчина протягивает руку. Я в ужасе зажмуриваюсь, и в тот же миг он выхватывает телефон из моих пальцев. Следом раздается короткий удар. Вздрагиваю, дыхание сбивается, становится частым и поверхностным. С трудом заставляю себя открыть глаза. Первое, что я вижу, — телефон, валяющийся у моих ног. Разбитый экран мерцает в последний раз и гаснет, не подавая признаков жизни.

— Полиция не приедет.

Сжимаю кулаки, пытаясь унять дрожь. Мужчина, на вид около тридцати пяти лет, с выбритыми висками и длинными волосами, собранными в хвост на макушке. На левой стороне шеи мелькает черная неразборчивая татуировка, а левый глаз пересекает толстый рубец, делая его суровым и пугающим.

Он тянет руку к моему лицу. Сильнее вдавливаюсь в стену, зажмурившись, и жду удара. Но вместо него чувствую легкое касание. Его пальцы аккуратно заправляют прядь волос мне за ухо, и этот жест пугает сильнее, чем любой удар.

— Ты его девушка? — его голос звучит ровно. Распахиваю глаза, и свет фонаря снова ослепляет. — А ты красивая… Почему не отвечаешь?

Отрицательно качаю головой.

— Не хочешь со мной разговаривать? — голос становится жестче.

В следующее мгновение он хватает меня за волосы у самого основания — на макушке — и дергает вверх, заставляя встать на ноги. Резко впечатывает затылком в стену. Удар такой, что из глаз сыплются искры, сознание плывет, и реальность распадается на обрывки.

— Отвечай, когда спрашиваю. Поняла?

Поднимаю перед собой дрожащие руки и начинаю складывать пальцы в жесты. Мужчина на секунду замирает, всматриваясь в мои движения с недоумением, но затем его глаза сужаются, и я вижу, как по лицу пробегает тень злости. Отпускает волосы и со всей силы бьет меня по лицу.

Удар отбрасывает меня в сторону. Падаю на бетонный пол, покрытый слоем пыли. Место удара горит, а во рту появляется металлический привкус крови.

— Вот оно что… ты немая, — усмехается, и в голосе слышится раздражение. — Вот сука… И как с тобой разговаривать, а? — приседает на корточки, снова хватает меня за волосы и дергает вверх, заставляя встретиться с ним взглядом. В его глазах столько злобы, что я чувствую ее как прикосновение, от которого хочется отряхнуться. Но она проникает внутрь, заполняет грудь, сжимает горло, и я не могу ни вдохнуть, ни отвести взгляд. — Тогда будешь кивать на мои вопросы. Поняла? Ты хоть слышишь?

Я киваю, и вместе с движением головы с ресниц срываются обжигающие слезы.

— Ты девушка Пашки?

Мотаю головой. Пальцы на моих волосах сжимаются так сильно, что я невольно вцепляюсь в его запястье, пытаясь ослабить хватку.