Стеклянный крик

— Что? — в этом одном слове столько шока, что ее глаза расширяются, будто увидела перед собой не меня, а какое-то чудовище.

— Уверен, твоей матери не принципиально, какая из дочерей станет моей женой, — на губах появляется едва заметная ухмылка. — Главное, чтобы деньги вовремя поступали. Чтобы долги были закрыты. Чтобы София была обеспечена. Если ты согласишься, ей не придется жить рядом с человеком, который лишил ее голоса.

Кулаки Анна сжаты так сильно, что начинают мелко дрожать от напряжения. Затем резко вцепляется мне в воротник и притягивая к себе. Наши лица почти соприкасаются — я смотрю на нее сверху вниз, скольжу взглядом по ее губам, затем возвращаюсь к глазам. Чувствую запах дешевого мыла и уличного мороза.

— А знаешь... — губы искривляются в странной, пугающей улыбке, — я, кажется, нашла способ посадить тебя за решетку, — в глазах — не просто ненависть. Расчет. Холодный, безжалостный расчет. — Способ, от которого твои дорогие адвокаты не смогут отмазать.

— Правда? Какой? — сохраняю на лице ледяное спокойствие. Хотя внутри уже разгорается любопытство, и сердце, вопреки моей воле, начинает биться чуть быстрее.

Анна усмехается, и в этой усмешке — столько злости, что ее пальцы с новой силой сжимают воротник, будто она хочет задушить меня одним этим жестом.

— За домогательство…

Делает резкий выпад вперед, и ее губы грубо врезаются в мои. Я чувствую их сухость, их напряжение, и ощущаю, как ее дыхание, горячее и сбитое, обжигает кожу. Это не поцелуй — это атака, лишенная нежности. Жесткая. Полная яда. На долю секунды замираю в шоке, чувствуя, как ее пальцы сильнее впиваются в воротник, как ее тело прижимается ко мне, напряженное и враждебное. А затем инстинкт берет верх — я отвечаю ей, поддаваясь этому странному, извращенному давлению, ощущая, как мои собственные губы начинают двигаться в ответ, будто я теряю контроль над собой.

Но вдруг Анна со всей силы кусает меня за нижнюю губу. Боль вспыхивает острой, пронзительной вспышкой, и я рефлекторно отстраняюсь. В тот же миг раздается звонкий шлепок — Анна бьет меня ладонью по щеке. Удар хлесткий, сильный, и моя голова дергается в сторону.

— Дождался, когда все сотрудники разойдутся, — выплевывает она, тяжело дыша. Глаза горят безумным огнем, но в голосе — торжество. — Приказал охраннику привести меня в кабинет. А я, между прочим, не хотела идти, но пришлось. Мне пригрозили полицией. Дальше… Я в твоем кабинете. Ты начинаешь домогаться. Я сопротивляюсь. И… кусаю тебя за губу. Кому поверят? Мне… или мужчине, который заставил девушку прийти в свой кабинет?

Глаза, все еще горящие безумным огнем, медленно скользят по моему лицу, и я вижу, как она смакует свою победу.

— Ах да, совсем забыла… у тебя же условный срок. Не повезло! Я не такая как мама. Меня не купить деньгами. Я пойду до конца. Слышишь? Я добьюсь, чтобы ты сел. И никто — ни твои адвокаты, ни твои деньги — не сможет тебя спасти.

Провожу языком по нижней губе и ощущаю металлический привкус крови. Вкус поражения? Нет. Вкус ее ошибки.

— Понятно, — тяну с ленивой усмешкой. — Значит, это твой план. А я-то думал, что ты просто целоваться не умеешь. Слишком много злости, Аня. И ни капли страсти, — провожу большим пальцем по губе, стирая выступившую кровь. Кожа печет, но я не подаю виду.

Щеки Анны вспыхивают ярким румянцем, в глазах мелькает растерянность, но ее тут же сменяет ярость. Резко хватает набросок, над которым я работал, и рвет его на части. Бумага трещит под ее пальцами.

— А ты рисуешь дерьмово! — швыряет клочки мне в лицо. — Но ничего, у тебя будет куча времени на практику. За решеткой!

Я с трудом сдерживаю смех — мои губы растягиваются в широкой улыбке. Не сводя с нее глаз, медленно поднимаю руку и указываю пальцем вверх, ей за спину, в угол кабинета.

Анна колеблется, но все же поворачивает голову. Там, в углу под потолком, висит маленькая черная камера видеонаблюдения. Красный огонек индикатора мигает, фиксируя каждое ее движение, каждое слово.

— Твою мать, — еле слышно срывается с ее губ.

Медленно двигаюсь к ней, с наслаждением растягивая момент. Анна отступает шаг за шагом, пока не упирается бедрами в край стола.

— Ч.. что ты делаешь? — пальцы нащупывают край столешницы и с силой впиваются в него. Дыхание становится рваным, плечи вздрагивают, но все еще смотрит мне в глаза. Пытается держать удар, хотя я вижу, что она уже на пределе.

Интересно наблюдать, как та, кто всегда казалась сильной, сейчас выглядит загнанной в угол. Приближаюсь вплотную, и Анна инстинктивно подается назад, но я перехватываю ее за пуховик, приподнимая, не давая опуститься на столешницу.

— Отпусти, — впивается ногтями в мое предплечье, царапая кожу сквозь ткань рубашки, но я не отпускаю — держу ее так, чтобы чувствовала, что полностью в моей власти.

— Как же теперь быть? — упираюсь свободной рукой в столешницу, продолжая удерживать ее на весу, наклоняюсь к самому уху. — Камера записала все, — произношу с легкой, ледяной усмешкой, давая ей ощутить весь вес этих слов. — И твои слова, и то, как ты порвала мой будущий отель. Что же мне делать? Позвонить в полицию? Написать заявление за ложное обвинение, за домогательство, за телесные повреждения? Или за мелкое хулиганство и порчу имущества?

Делаю паузу, давая ей время осознать, в какую ловушку она себя загнала. Ее ногти сильнее впиваются в мое предплечье, а дыхание дрожит.

— Я рисовал этот набросок с ночи. А ты уничтожила его за секунду.

— Пятилетка рисует лучше, чем ты, — шипит, как загнанная кошка.

Рывком притягиваю ее за пуховик, сжимая ткань в кулаке. Анна оказывается так близко, что чувствую ее дыхание на своих губах.

— Может, тебя засунуть в тюрьму? — говорю задумчиво. — Я слышал, что в исправительных учреждениях осужденные могут получить профессию. Шить, вязать… А главное — ты перестанешь надоедать мне. Одни плюсы, не так ли?

Сжимает челюсть, смотрит мне в глаза, но молчит. Та ненависть, что вспыхивала при каждом моем появлении со дня нашей второй встречи, с новой силой затмевает страх, который еще секунду назад был в ее глазах.

— Что, не смешно? Не нравится?

Медленно опускаю, и Анна ложится спиной на стол, прямо на разбросанные цветные карандаши. Нависаю над ней. Губа все еще сочится кровью, и я чувствую металлический привкус на языке.

— Тогда, может, научить тебя целоваться? — наклоняясь так, что мои губы почти касаются ее. — Чтобы ты будущих своих парней не искусала. Вряд ли они окажутся такими терпеливыми, как я.

Ответ не заставляет себя ждать — она замахивается и бьет меня по лицу. Вторая рука продолжает впиваться в предплечье, пальцы дрожат от напряжения. Ее ногти уже прорвали кожу, и сквозь белую ткань рубашки проступают алые пятна крови. Провожу языком по внутренней стороне щеки.

Сегодня мне досталось сильнее, чем после вчерашней тренировки… Надо будет внести Анну в график — как новый вид спарринга. Только вот в этом спарринге у меня, кажется, нет шансов на победу, как только она окажется в поле зрения.

— Я придумал, что с тобой сделать.

— Что?

— Тебе понравится. Раздевайся.

В глазах Анны вспыхивает настоящий, животный страх. Отстраняюсь, и она медленно разжимает пальцы, отпуская мою руку. Осторожно приподнимается. Взгляд лихорадочно мечется между мной и дверью. Просчитывает расстояние, оценивает шансы, ищет путь к бегству. Мгновение — и она срывается с места, бросаясь к выходу. Как будто вся ее жизнь зависит от этих нескольких метров.

Но я успеваю поймать ее за плечо.

— Отпусти! Отпусти меня! — выкрикивает, начиная бить меня в грудь, размахивать руками, пытаясь вырваться. — Я ни за что не буду с тобой спать!

Резко прижимаю ее спиной к себе, обхватив руки за запястья, чтобы не могла ударить. Дергается, пытается освободиться, но я держу крепко.

— Что ты там себе нафантазировала, извращенка? — усмехаюсь, осознавая, как абсурдна сама мысль о том, что секс между нами вообще возможен. В этой ситуации, с этим договором, с этой историей — это просто невозможно.

— Это ты извращенец, — голос срывается на визг. —Отпусти! — извивается в моих руках, бьет ногами, пытаясь вырваться, и я чувствую, как она дрожит, но продолжает бороться.

Обхватываю Анну за плечи, приподнимаю и несу к столу, пока она продолжает кричать на весь этаж:

— Помогите! Кто-нибудь, помогите мне!

Брыкается, но мне с трудом удается усадить ее в кресло перед моим рабочим местом. Быстро открываю ящик, достаю чистый лист и кладу на стол, одной рукой продолжая удерживать за плечо, чтобы она не вскочила.

— Вот, — кладу карандаш на лист и дважды стучу по бумаге указательным пальцем, привлекая ее внимание. — Перерисуй мой набросок. Так, как ты его видишь. Исправь мои ошибки. И ты свободна.

У меня нет сомнений, что она запомнила его до того, как разорвала на части. И в том, что нарисует в разы лучше меня. Для нее это не станет наказанием. Но для меня этого будет достаточно.

— И все? — смотрит на бумагу, затем медленно поднимает взгляд на меня, и я вижу, как в глубине ее глаз зажигается надежда.

— А ты еще на что-то надеялась? — поднимаю бровь, и на моих губах появляется улыбка. Ее слова забавляют меня больше, чем она могла бы предположить. Мне хочется рассмеяться в голос, но я сдерживаюсь.

Делает судорожный вдох. Пальцы дрожат, когда берет карандаш, и взгляд застывает на чистом листе.

— Н… нет… Я нарисую.