Стеклянный крик

— Ладно, давай иначе, — произносит он, чуть ослабляя давление на волосах, но не отпуская. — Ты его невеста? Жена? Родственница? Любовница?

Качаю головой.

— Подруга?

Замираю на мгновение, чувствуя, как его пальцы сжимают волосы сильнее, требуя ответа немедленно. Сердце колотится, но я заставляю себя кивнуть.

— Так… хорошо. Значит, подруга, — усмехается. — Блять, как же с тобой сложно.

Рывком тянет за волосы вверх, заставляя приподняться на коленях. Стискиваю зубы, но сдержать звук не могу, и из горла вырывается глухой, сдавленный хрип.

— Твой дружок проиграл крупную сумму. Мы поставили на него в поединке. А эта мразь посмела проиграть и сбежать.

Наклоняется ближе, и в лицо ударяет запах табака, дешевого одеколона и перегара.

— Теперь ты будешь нашим козырем. Он выйдет на ринг, чтобы тебя спасти. Отработает наши деньги. Иначе… ты ответишь за него.

Деньги? Какой еще поединок? — мысли разбегаются, не желая складываться в единую картину. В подростковом возрасте Паша занимался боксом. Он был любителем. Но ставки? Нет… Все это похоже на бред.

— Ладно, поднимайся, — бросает он и резко дергает за волосы, заставляя встать на ноги.

Боль пронзает кожу, но адреналин уже заглушает ее, заменяя животным, первобытным инстинктом. Как только ноги касаются пола, страх отступает. Я не думаю. Я действую. Со всей силы, вкладывая вес тела и отчаяние, бью ногой между ног.

Хватка на моих волосах мгновенно ослабевает. Мужчина сгибается пополам, издавая хриплый стон.

— Сука… — цедит сквозь зубы, хватаясь за пах. — Я убью тебя!

Срываюсь с места. Дверной проем, ведущий в коридор, маячит впереди спасительным пятном. Сердце колотится в груди, отбивая секунды свободы. Но я не успеваю добежать, он хватает меня за футболку сзади. Рывок, и я лечу назад, как тряпичная кукла. Теряю равновесие, но он не дает мне упасть — его ладонь перехватывает мое горло.

— Тварь, — голос низкий, дрожит от боли и ярости. А его перекошенное лицо оказывается в сантиметре от моего. — Ты, видимо, не понимаешь, в какой заднице оказалась.

Сжимает горло сильнее. Я хватаюсь за его руку, царапаю кожу, пытаюсь разжать пальцы — но сил нет. Воздуха не хватает.

— Будь послушной, — голос низкий, с хрипотцой. Глаза — как у бешеного зверя. — И мы отпустим тебя, как только вернем свои бабки. Поняла?

Перед глазами расплываются темные пятна. Ноги становятся ватными, подкашиваются, и я чувствую, как тело перестает слушаться. Руки безжизненно повисают вдоль туловища. Я еще вижу движение его губ, но сознание уже проваливается в густую, вязкую темноту.

Последнее, что я чувствую, — холод бетонного пола, принимающего мое безвольное тело.

***

Ощущаю слабое, почти невесомое прикосновение к щеке.

— Очнись... — голос доносится как сквозь воду, но я узнаю его.

Глеб? — удивление пронзает сознание, рассеивая туман. Он здесь? Или это лишь сон?

С усилием разлепляю веки. В лицо бьет свет фонаря, который валяется на бетонном полу в нескольких шагах от меня. Щурюсь, с трудом отворачиваю голову, уходя от слепящего света, и когда глаза привыкают, вижу над собой Глеба. Он выглядит взволнованно, в глазах тревога, а на лице застыла напряженная сосредоточенность, будто он только что вытащил меня из того света.

Хотя, если бы все тело не болело так, что каждое движение отдается в костях, я бы правда подумала, что оказалась на том свете. Но… Как он нашел меня?

Взгляд скользит дальше, и я замираю. На полу лежат двое мужчин без сознания. Один из них — тот, кто душил меня. Его лицо залито кровью, нос разбит и сдвинут в сторону, а глаза почти не видны из-за заплывших век.

Пытаюсь подняться, но тело не слушается. Глеб мгновенно подхватывает меня под спину, помогая сесть.

— Ты знаешь их? — его голос звучит тихо, но в нем пульсирует напряжение, готовое выплеснуться наружу.

Наверняка он злится — за то, что я вляпалась во все это, за то, что теперь, если это просочится в новости, его тоже втянут. Ведь все уже знают, что я его жена.

С трудом мотаю головой, чувствуя, как каждый мускул отзывается болью.

Глеб проводит пальцами по моей шее, затем по подбородку, осматривая повреждения.

— Есть вывихи? Переломы? Ушибы? — изучает мое лицо и тело так пристально, будто ищет невидимые следы.

Я качаю головой, не сводя с него глаз, и понимаю: я давно не видела его таким. В его взгляде — тревога, которую он не пытается скрыть. Раньше я видела в его глазах страх — в день аварии, когда он сбил мою сестру. И боль — когда он прилетел из другой страны, узнав, что моей сестры больше нет. Но сейчас — другое. Сейчас он смотрит на меня так, будто боится потерять не кого-то, а именно меня.

— Идти можешь?

Киваю и с усилием поднимаюсь, стараясь скрыть, как каждое движение отдается болью в теле. Глеб встает вместе со мной, поддерживая за локоть и спину, будто боится, что я рухну в любой момент.

— Я видел восемь мотоциклов, — его взгляд падает на мужчин без сознания. — Их больше?

Я снова киваю. Внутри все сжимается от страха.

— Ладно. Уходим.

Взгляд падает на его руки. Кулаки разбиты, кожа на костяшках содрана до мяса, и свежая, еще не запекшаяся кровь поблескивает в тусклом свете, стекая тонкими струйками по пальцам.

— Если наткнемся на этих уродов, прячься за мной. Я не дам им к тебе подойти, — говорит спокойно, но я чувствую, как слезы подступают к глазам и начинают жечь. Отвожу взгляд, но Глеб замечает. Мягко берет меня за плечи, заставляя смотреть на него, склонившись к моему лицу, и заглядывает прямо в глаза. — Слышишь меня? Никто к тебе не прикоснется. Успокойся, — на его губах появляется теплая улыбка, которая кажется нелепой здесь, среди крови и погони. — Я здесь. Просто доверься мне.

Стыд разливается в груди горячей, тяжелой волной. Я даже не знаю, как он меня нашел. А ведь еще вчера дрался с Пашей, а сегодня пришел, чтобы защитить меня. Его раны даже не успели затянуться, синяки еще не сошли, ссадины не зажили. Но теперь он здесь, втянутый в эту грязную историю. И может серьезно пострадать.

— Уходим, — берет за руку и переплетает наши пальцы.

Проходим мимо двух тел. Я краем глаза смотрю на второго мужчину. Его лицо залито кровью, черты распухли и сместились, как будто удары наносили с жестокой, методичной яростью, даже когда он уже не сопротивлялся.

В голове не укладывается, что это Глеб их так избил. Да, он в форме, спортивный но чтобы так бить… я и представить не могла. Хотя что я вообще о нем знаю? Мы просто сосуществуем под одной крышей, как чужие.

Выходим в длинный, темный коридор и начинаем двигаться к лестнице. Но вдруг из проема лестничной клетки начинает пробиваться свет фонаря.

Навстречу выходят трое мужчин. У двоих в руках бейсбольные биты, у третьего — нож, лезвие которого тускло поблескивает в луче света.

Глеб останавливается, заслоняя меня собой, и тихо произносит, не оборачиваясь:

— Не бойся, — сжимает мою руку чуть крепче и большим пальцем успокаивающе скользит по моей коже.

— Ты еще кто? — рявкает мужчина, и в его голосе слышится откровенная угроза. В тусклом свете я вижу лишь его крупную фигуру — он стоит в центре, чуть впереди остальных, и в опущенной руке держит нож. Лица почти не разглядеть, только массивные плечи и тяжелая, уверенная поза человека, который привык запугивать.

— Это ты вырубил двух наших парней внизу? — второй бьет битой по своей ладони. Глухой звук разносится по коридору.

Мужчины начинают медленно приближаться, окружая нас полукругом.

— Они не сильно возражали, — Глеб пожимает плечами, и в голосе звучит легкая насмешка. — Быстро отключились. Приятно иметь дело с теми, кто не создает лишних проблем. Жаль, что Вы не видели — зрелище было забавное. Как и с этими двумя, — кивает в сторону комнаты, где остались лежать еще двое.

— Жаль, ты не увидишь, как я буду развлекаться с твоей подружкой, — скалится мужчина с ножом, а затем все трое бросаются на нас.

Глеб отпускает мою руку. Слегка сгибает колени, выставляя одну ногу вперед, и перекатывается с пятки на носок, занимая устойчивое положение. Подбородок прижат к груди, левая рука поднята к лицу, на уровне щеки, готовая к защите, правая прижата к подбородку. Плечи напряжены, кулаки сжаты, он принимает низкую стойку, готовый держать удар и немедленно ответить.

Но я не вынесу, если его изобьют до полусмерти у меня на глазах. Хватаю Глеба за предплечье и со всей силы тяну за собой, бросаясь вглубь коридора.

— Бежать некуда, — бросает Глеб, но не сопротивляется, позволяя мне тащить его за собой.

Крепче сжимаю его руку и сворачиваю за угол. Впереди — лестничная клетка. Забегаем туда, но тут же свет фонаря отражается от стен, кто-то быстро поднимается снизу. Путь вниз отрезан. Сзади слышен топот тяжелых ботинок.

— Наверх! — дергает меня за руку и начинает быстро подниматься, перепрыгивая через ступеньки, и я едва поспеваю за ним.

— Они в ловушке! Все, им некуда бежать! — доносится снизу.

Добираемся до седьмого этажа и сворачиваем в коридор, надеясь найти запасную лестницу. Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот разорвет грудь, а легкие горят от нехватки воздуха. Ноги трясутся и тяжелеют с каждым шагом, а Глеб даже не запыхался — его дыхание ровное, спокойное, будто мы не бежим от погони, а просто прогуливаемся.

В конце длинного коридора, у дверного проема застыл парень. Луч его фонаря бьет в глаза, ослепляя. А сзади, со стороны лестницы, нас теснят преследующие мужчины.

— Хорошо, что Вы сами пришли, — парень у двери усмехается и отходит в сторону, кивком приглашая нас в помещение, где горит тусклый свет. — Заходите!

— Что ж, — Глеб переводит взгляд на мужчин позади, — раз приглашают, мы не можем отказать. Не зря же мы поднимались. Хотя бы узнаем, кто нас так гостеприимно встречает.

Все... Мы в ловушке, и выхода нет.

Глеб обнимает меня за плечи, притягивая ближе, и его рука сжимается чуть крепче, будто он пытается передать мне свою уверенность. Склоняется к уху и говорит так тихо, что его голос остается только между нами:

— Не бойся. Все будет хорошо.

Тело дрожит мелкой дрожью, ноги едва переставляются, пока Глеб ведет меня к дверному проему. И вдруг парень у двери достает из кармана нож. С легким щелчком раскрывает лезвие — резко, уверенно, будто делал это сотни раз. Я вздрагиваю, дергаюсь назад, а парень уже смотрит мне прямо в глаза. На его лице появляется холодная, злая усмешка, от которой внутри все сжимается.

Глеб заслоняет меня собой, принимая возможный удар на себя. Заглядывает внутрь, оценивая обстановку, и одновременно держит в поле зрения мужчин сзади — тех, что с битами и ножами, готовых ударить в спину.

— Проходи, — говорит тихо.

Мы оказываемся в большой комнате. Огромные полукруглые оконные проемы открывают вид на ночной город, который кажется отсюда далеким и чужим. А затем перевожу взгляд в самый конец комнаты, и сердце сжимается от боли. Там, на коленях, сидит Паша. В полуобморочном состоянии, лицо в крови — она течет откуда-то из волос, по виску, по щеке, падая на бетон тяжелыми каплями. Вокруг него стоят трое мужчин. Они поворачиваются к нам, и лучи фонарей, которые держат в руках, бьют прямо в лицо, выхватывая нас из темноты.

Проходим вглубь комнаты. Глеб отпускает мою руку, выходит вперед и заслоняет собой, замирая в двух шагах от меня. А я отступаю назад, вжимаясь спиной в холодную бетонную стену. Его фигура кажется несокрушимой, но я вижу, как напряглись его мышцы.

Взгляд притягивает мужчина с сигаретой во рту, коротко стриженный, с руками, покрытыми черными татуировками. Он стоит в одном из оконных проемов, прислонившись плечом к бетонному краю, всего в метре от Паши. Дым от сигареты медленно поднимается вверх, тая в ночном воздухе. Выглядит скучающим, но от него веет властью, которая ощущается кожей. Остальные на его фоне, как собаки, ждущие команды, а он — их хозяин.

Похоже, он главный.

— Эй, ты, — он переводит взгляд на мужчину с битой, стоящего у двери, и лениво стряхивает пепел с сигареты. — Займись им, — кивает в сторону Глеба. — Мне нужна только баба.

Мужчина — массивный, с широкими плечами — направляется к Глебу. Я сильнее вжимаюсь в стену, и в тот же миг, когда он замахивается, воздух застревает в груди, не давая вздохнуть. Зажмуриваюсь, закрывая лицо ладонями, и сердце сжимается от ледяного ужаса.

Слышу глухой удар. Еще один. Затем звук тяжелого тела, глухо ударяющегося о бетон.

Это Глеб? Он упал?

Но вдруг — его голос. Спокойный, ровный, будто его только что не пытались убить:

— Кто следующий?

Осторожно открываю глаза. Глеб стоит передо мной невредимый.

Мужчина с сигаретой хмурится, глядя на тело мужчины без сознания. Затем переводит взгляд на мужчин у входного проема и коротко кивает в сторону Глеба. На этот раз двое выходят вперед — один с битой, другой с ножом.

— Лучше спрячь нож, — Глеб усмехается. — А то я его отберу и сам не замечу, как пораню тебя и твоего дружка.

— Переживай за себя! — выплевывает мужчина, замахиваясь битой.

Глеб легко уворачивается от удара битой, скользит в сторону и со всей силы бьет нападающего в висок. Удар такой, что тот падает на колени, хватаясь за голову.

— Вы, парни, вообще умеете хоть что-то, кроме как битами махать?

Второй бросается с ножом. Глеб с разворота бьет его ногой в грудь — мужчина отлетает назад, ударяясь спиной о стену, и сползает на пол. Взгляд его стекленеет, голова падает на плечо, и теряет сознание.

— Такие неуклюжие, — выдыхает с легкой досадой. — Мне даже напрягаться не приходится. Вам бы на физкультуру записаться, чтоб не позориться.

Первый, тот, что с битой, с трудом поднимается и снова летит на Глеба, но тот мгновенно перехватывает его руку, выкручивая запястье так, что из горла мужчины вырывается хриплый крик. Бита вылетает из ослабевших пальцев и грохотом падает на пол. Затем — резкий, хлесткий удар в лицо. Мужчина уже заваливается, ноги подкашиваются, но Глеб не дает ему упасть — хватает за футболку и продолжает бить: удар за ударом, пока тело не становится безвольным и мужчина перестает сопротивляться.

В горле поднимается тошнота. От ударов, но больше всего — от запаха. Кровь. Свежая. Металлическая. Она заполняет рот, нос, легкие. Кажется, я чувствую ее на вкус. Каждый удар Глеба, и этот запах становится гуще. Я давлюсь им.

Отворачиваюсь, прижимаю ладонь ко рту, чтобы не вырвало прямо здесь.

Слышу, как тело с глухим стуком падает на бетон, как мешок с песком.

— Скучно… Даже на разминку не тянет.

Заставляю себя посмотреть на Глеба и вижу перед собой человека, который открывается совсем с другой стороны — такого, каким я никогда его не видела. Он дышит ровно, не выглядит уставшим. На лице — спокойствие, почти скука. В глазах — пустота и холод. Ни капли жалости. И страха, кажется, тоже нет.

Мужчина с ножом приходит в себя. Злобно скалится, вскакивает и с ревом замахивается ножом, но кулак Глеба врезается ему в горло быстрее, чем тот успевает нанести удар. Нож выпадает из ослабевшей руки. Мужчина хрипит, вцепившись в горло, а Глеб, не тратя времени, бьет с разворота ногой в голову — и тот отключается, падая на бетон.

Глеб достает пачку сигарет из кармана спортивных штанов, закуривает. Выпускает дым в потолок, и на его лице появляется легкая усмешка.

Если он и остальных вырубит так же легко, мы будем в безопасности.

Даже мужчина с сигаретой уже не смотрит так высокомерно, как в начале. В его глазах осторожность и любопытство.

— А ты неплохо дерешься. Хочешь поучаствовать в наших боях без правил?

Смотрю на Пашу. Ему досталось сильно. Даже не смотрит на нас, взгляд опущен в пол, дыхание прерывистое и поверхностное.

Ему срочно надо в больницу. Чем быстрее, тем лучше.

— В ваших? — Глеб лениво уточняет. — Что это значит?

— Мы устраиваем закрытые бои. Люди делают ставки на игроков, чтобы посмотреть, как они избивают друг друга до крови и сломанных костей. После боев арена всегда залита кровью. Не пугайся. Победитель получает от тридцати миллионов за бой. Легкие деньги, если ты хороший боец.

Глеб медленно выпускает дым и усмехается — в этой усмешке столько высокомерия, что главарь, кажется, начинает чувствовать себя неуверенно.

— Маловато. С такими деньгами я теще в глаза не посмотрю — засмеет. Начнет трахать мозги. А я терпеть не могу, когда она маячит в моей жизни.

Нашел, когда вспомнить мою маму…

— Что? — главарь смотрит на Глеба с явным недоумением. — Если будешь выигрывать и быстро восстанавливаться, сможешь поднять приличные деньги.

— Если все твои бойцы будут такими же, как эти, — Глеб слегка подталкивает ногой поверженного мужчину, — то заработок и правда легкий. Только вот, пока мы тут болтаем, я уже заработал больше миллиарда. Твои тридцать миллионов — даже моей любимой теще на карманные расходы не хватит.

Главарь мрачнеет на глазах. Лицо темнеет, на скулах проступают желваки, ноздри раздуваются, а кулаки сжимаются.

— Эта баба — твоя? — кивает в мою сторону.

— Моя жена.

— Черт... А мы думали, она с ним, — кивает на Пашу. — Хотели разыграть ее как приз среди победителей. Может, и этот, — подходит к Паше и с размаху бьет его ногой в бок. Тот падает, из горла вырывается сдавленный хрип, — начал бы лучше выступать на ринге и отыгрывать наши деньги.

Главарь поднимает взгляд на Глеба, и в его голосе звучит ядовитая усмешка:

— Слушай, а твоя баба изменяет тебе с ним? Мы видели, как она приехала к нему с корзиной фруктов. Тебя это не беспокоит? Может, хочешь разобраться с ним на ринге?

— Не изменяет, — отвечает Глеб спокойно, без тени сомнения. — Я немного собственник, поэтому всегда знаю, где моя жена и с кем. Но ты прав… Он меня немного беспокоит. Поэтому скажи, куда поставить ставку, чтобы меня избавили от этого чувства?

Всегда знает? Что это значит? За мной следят… За каждым моим шагом? Поэтому он нашел меня?

— Ты сам себя избавишь, — лицо искажается злобой. — Потому что твою жену мы заберем. Люди хотят зрелища — и ты им его покажешь. Бой мужа за жену против любовника. Это будет хит сезона.

— Мне плевать на ваши игры, — Глеба бросает окурок и вдавливает в бетон. — И плевать, если он сдохнет, — кивает в сторону Пашу, который уже не подает признаков жизни. — Но если вы тронете мою жену, я лично превращу этот этаж в вашу могилу, — делает шаг вперед, разминая шею, и голос становится жестче. — Хочешь крови? Не заставляй себя ждать. Подходи! Я хочу покончить с этим и отвезти жену в больницу. У нее шок.

Главарь смеется, но смех выходит нервным.

— Ты слишком самоуверен, богач, — уверенно приближаться к Глебу, сжимая кулаки. Мышцы напряжены, взгляд сосредоточен.

Остальные мужчины тоже перегруппировываются, готовые поддержать лидера.

Но вдруг в тишине ночи раздается далекий, нарастающий вой сирены. Затем еще одна. И еще. Главарь останавливается. Один из мужчин подбегает к оконному проему.

— Полиция приехала! Надо уходить!

— Ты вызвал? — голос главаря звенит злостью. Делает шаг вперед, но вдруг останавливается, видимо, понимая: если сейчас завяжется драка, его схватят.

— Разве по мне видно, что мне нужна помощь? Я предпочитаю решать проблемы сам.

— Полицейские идут к зданию! Они окружают нас! — кричит мужчина у окна, и паника начинает заражать остальных. Они переглядываются, уверенность тает, уступая место инстинкту бегства.

— Уходим, — командует главарь. — А с тобой, — обращается к Глебу, — я разберусь позже.

Мужчины выбегают из комнаты, растворяясь в темноте коридора. Главарь бросает на Глеба последний, полный ненависти взгляд и скрывается следом.

Мы остаемся втроем. Крики и удары затихли, но вместо них теперь сирены — они звучат отовсюду, заполняя комнату, не давая тишине опуститься.

Ноги окончательно отказываются держать, подкашиваются, и я медленно сползаю по холодной бетонной стене, чувствуя, как шершавая поверхность царапает кожу через одежду. Делаю глубокий вдох — кажется, впервые за эту вечность — но воздух застревает в горле, не доходя до легких. Сердце колотится так, что отдается болью в ребрах.

Глеб поворачивается ко мне. Слышу его шаги, вижу, как его силуэт движется. Хочу подняться, сделать шаг навстречу, но тело не слушается. Ноги приросли к полу, руки тяжелеют, и я просто смотрю, как он приближается, а его лицо расплывается.

— Как ты… — голос доносится будто из другой реальности.

Темнота набирает скорость. Запах крови все еще стоит в горле, меня мутит — но сознание отключается, и я падаю в бездну.

Глава 7

Едва открываю глаза и солнечный свет врезается в них. Морщусь, пытаясь привыкнуть к яркости, но головная боль уже дает о себе знать: тупая, пульсирующая, отдающая в виски.

Где я вообще?

Медленно осматриваюсь. Комната просторная, светлая, с панорамными окнами, через которые льется солнечный свет. Обстановка стерильная, но дорогая: большая кровать, тумбочки из темного дерева, телевизор напротив кровати и мониторы медицинского оборудования.

Понятно… Частная клиника. Или вип-сектор больницы.

И тут я замечаю Глеба.

Он сидит в глубоком кожаном кресле напротив панорамного окна. Рядом — еще несколько таких же кресел и диван, расставленных полукругом вокруг низкого стола, будто здесь не палата, а переговорная для важных встреч. На нем свежая белоснежная рубашка, рукава аккуратно закатаны. Держит планшет, водит стилусом по экрану — и не смотрит на меня. Его лицо сосредоточенное, холодное, будто мы не пережили ад прошлой ночью.

Рядом с кроватью расположена стойка с капельницей. Тонкая трубка тянется к моей правой руке. Запястье опухло и посинело — последствия удара дверью. Даже легкое движение отдается болью.

Я не помню, как меня сюда доставили. Последнее, что осталось в памяти, — это темнота и силуэт Глеба. А Паша? Как он? Надеюсь, он тоже в больнице и с ним все хорошо.

Снова перевожу взгляд на Глеба. Его раны на лице подлатали — те, что он получил в драке с Пашей. Даже костяшки правой руки, разбитые в кровь, теперь аккуратно заклеены пластырями.

Мне становится не по себе от его молчания. Пытаюсь приподняться, опираясь на локти, чтобы сесть. В голове шумит, а перед глазами все будто плывет.

— Не вставай, — произносит Глеб холодно, не отрываясь от экрана. — Голова закружится от капельницы.

Все равно сажусь, превозмогая слабость. Боль в голове тянет обратно, умоляя лечь, но упрямство сильнее. Мне нужно понять, что происходит.

Глеб наконец отрывается от планшета и встречается со мной взглядом. В его глазах — ни капли жалости. Кажется, он злится. Ну конечно. Машина, которую он подарил, разбита. Сначала я отдала ее маме, а потом разбила. Наверное, он ненавидит меня.

— Тебе, наверное, интересно, что было после того, как ты потеряла сознание?

Я тут же киваю. От воспоминаний по коже бегут мурашки.

— Четверо сбежали от полицейских. На них завели дело, объявлен розыск. Тех, кого задержали, сейчас допрашивают, но они молчат. Отказываются называть имена, не говорят, на кого работают и какую цель преследовали. Стандартная практика для таких группировок.

Делает паузу, изучая мою реакцию, и я чувствую, как внутри все сжимается — стоит только подумать о том, что могло случиться, если бы не Глеб.

— Орлова тоже будут допрашивать, — добавляет, и в голосе звучит легкое презрение, — как только придет в себя. Врачи говорят: сотрясение, несколько переломов ребер, но жизни ничего не угрожает. Так что скоро он сможет рассказать полиции всю правду о своих «друзьях» и о том, как втянул тебя в эту историю.

Паша жив. Слава богу. Но меня тревожит, как Глеб говорит о нем. У Паши будут неприятности. Если не от полиции, то от Глеба — точно.

— Кстати, полиция приехала потому, что ты позвонила в 112. Оператору показался странным твой звонок. Я уже дал показания, так что тебя никто не побеспокоит. К вечеру будешь свободна — я заберу тебя сам.

Глеб поднимается с кресла, подходит к кровати и кладет планшет на одеяло рядом со мной. Я узнаю его сразу, мой личный, тот, что всегда лежит в моей комнате.

— На случай, если будет скучно.

Затем достает из кармана брюк телефон и кладет его рядом с планшетом.

— Телефон новый. Все данные с того, разбитого, я перенес.

Глеб уже поворачивается, чтобы уйти, но я не даю ему сделать и шага. Хватаю за рубашку — левой рукой, — и ткань натягивается, удерживая его на месте. Вопрос, который мучает меня, требует ответа сейчас.

Разблокирую планшет дрожащими пальцами и печатаю. Медленнее, чем обычно:

— Как ты нашел меня? Вчера ты сказал, что всегда знаешь, где я и с кем. Что это значит? За мной следят? Зачем?

Пробегает глазами по экрану, затем медленно поднимает взгляд на меня. Лицо как маска — ни морщинки, ни тени чувств. Засовывает руки в карманы и молчит. Секунда. Другая. Кажется, смотрит так долго, что тишина между нами начинает давить, заполняя все пространство, не оставляя места для воздуха.