Стеклянный крик

— Маловато. С такими деньгами я теще в глаза не посмотрю — засмеет. Начнет трахать мозги. А я терпеть не могу, когда она маячит в моей жизни.

Нашел, когда вспомнить мою маму…

— Что? — главарь смотрит на Глеба с явным недоумением. — Если будешь выигрывать и быстро восстанавливаться, сможешь поднять приличные деньги.

— Если все твои бойцы будут такими же, как эти, — Глеб слегка подталкивает ногой поверженного мужчину, — то заработок и правда легкий. Только вот, пока мы тут болтаем, я уже заработал больше миллиарда. Твои тридцать миллионов — даже моей любимой теще на карманные расходы не хватит.

Главарь мрачнеет на глазах. Лицо темнеет, на скулах проступают желваки, ноздри раздуваются, а кулаки сжимаются.

— Эта баба — твоя? — кивает в мою сторону.

— Моя жена.

— Черт... А мы думали, она с ним, — кивает на Пашу. — Хотели разыграть ее как приз среди победителей. Может, и этот, — подходит к Паше и с размаху бьет его ногой в бок. Тот падает, из горла вырывается сдавленный хрип, — начал бы лучше выступать на ринге и отыгрывать наши деньги.

Главарь поднимает взгляд на Глеба, и в его голосе звучит ядовитая усмешка:

— Слушай, а твоя баба изменяет тебе с ним? Мы видели, как она приехала к нему с корзиной фруктов. Тебя это не беспокоит? Может, хочешь разобраться с ним на ринге?

— Не изменяет, — отвечает Глеб спокойно, без тени сомнения. — Я немного собственник, поэтому всегда знаю, где моя жена и с кем. Но ты прав… Он меня немного беспокоит. Поэтому скажи, куда поставить ставку, чтобы меня избавили от этого чувства?

Всегда знает? Что это значит? За мной следят… За каждым моим шагом? Поэтому он нашел меня?

— Ты сам себя избавишь, — лицо искажается злобой. — Потому что твою жену мы заберем. Люди хотят зрелища — и ты им его покажешь. Бой мужа за жену против любовника. Это будет хит сезона.

— Мне плевать на ваши игры, — Глеба бросает окурок и вдавливает в бетон. — И плевать, если он сдохнет, — кивает в сторону Пашу, который уже не подает признаков жизни. — Но если вы тронете мою жену, я лично превращу этот этаж в вашу могилу, — делает шаг вперед, разминая шею, и голос становится жестче. — Хочешь крови? Не заставляй себя ждать. Подходи! Я хочу покончить с этим и отвезти жену в больницу. У нее шок.

Главарь смеется, но смех выходит нервным.

— Ты слишком самоуверен, богач, — уверенно приближаться к Глебу, сжимая кулаки. Мышцы напряжены, взгляд сосредоточен.

Остальные мужчины тоже перегруппировываются, готовые поддержать лидера.

Но вдруг в тишине ночи раздается далекий, нарастающий вой сирены. Затем еще одна. И еще. Главарь останавливается. Один из мужчин подбегает к оконному проему.

— Полиция приехала! Надо уходить!

— Ты вызвал? — голос главаря звенит злостью. Делает шаг вперед, но вдруг останавливается, видимо, понимая: если сейчас завяжется драка, его схватят.

— Разве по мне видно, что мне нужна помощь? Я предпочитаю решать проблемы сам.

— Полицейские идут к зданию! Они окружают нас! — кричит мужчина у окна, и паника начинает заражать остальных. Они переглядываются, уверенность тает, уступая место инстинкту бегства.

— Уходим, — командует главарь. — А с тобой, — обращается к Глебу, — я разберусь позже.

Мужчины выбегают из комнаты, растворяясь в темноте коридора. Главарь бросает на Глеба последний, полный ненависти взгляд и скрывается следом.

Мы остаемся втроем. Крики и удары затихли, но вместо них теперь сирены — они звучат отовсюду, заполняя комнату, не давая тишине опуститься.

Ноги окончательно отказываются держать, подкашиваются, и я медленно сползаю по холодной бетонной стене, чувствуя, как шершавая поверхность царапает кожу через одежду. Делаю глубокий вдох — кажется, впервые за эту вечность — но воздух застревает в горле, не доходя до легких. Сердце колотится так, что отдается болью в ребрах.

Глеб поворачивается ко мне. Слышу его шаги, вижу, как его силуэт движется. Хочу подняться, сделать шаг навстречу, но тело не слушается. Ноги приросли к полу, руки тяжелеют, и я просто смотрю, как он приближается, а его лицо расплывается.

— Как ты… — голос доносится будто из другой реальности.

Темнота набирает скорость. Запах крови все еще стоит в горле, меня мутит — но сознание отключается, и я падаю в бездну.

Глава 7

Едва открываю глаза и солнечный свет врезается в них. Морщусь, пытаясь привыкнуть к яркости, но головная боль уже дает о себе знать: тупая, пульсирующая, отдающая в виски.

Где я вообще?

Медленно осматриваюсь. Комната просторная, светлая, с панорамными окнами, через которые льется солнечный свет. Обстановка стерильная, но дорогая: большая кровать, тумбочки из темного дерева, телевизор напротив кровати и мониторы медицинского оборудования.

Понятно… Частная клиника. Или вип-сектор больницы.

И тут я замечаю Глеба.

Он сидит в глубоком кожаном кресле напротив панорамного окна. Рядом — еще несколько таких же кресел и диван, расставленных полукругом вокруг низкого стола, будто здесь не палата, а переговорная для важных встреч. На нем свежая белоснежная рубашка, рукава аккуратно закатаны. Держит планшет, водит стилусом по экрану — и не смотрит на меня. Его лицо сосредоточенное, холодное, будто мы не пережили ад прошлой ночью.

Рядом с кроватью расположена стойка с капельницей. Тонкая трубка тянется к моей правой руке. Запястье опухло и посинело — последствия удара дверью. Даже легкое движение отдается болью.

Я не помню, как меня сюда доставили. Последнее, что осталось в памяти, — это темнота и силуэт Глеба. А Паша? Как он? Надеюсь, он тоже в больнице и с ним все хорошо.

Снова перевожу взгляд на Глеба. Его раны на лице подлатали — те, что он получил в драке с Пашей. Даже костяшки правой руки, разбитые в кровь, теперь аккуратно заклеены пластырями.

Мне становится не по себе от его молчания. Пытаюсь приподняться, опираясь на локти, чтобы сесть. В голове шумит, а перед глазами все будто плывет.

— Не вставай, — произносит Глеб холодно, не отрываясь от экрана. — Голова закружится от капельницы.

Все равно сажусь, превозмогая слабость. Боль в голове тянет обратно, умоляя лечь, но упрямство сильнее. Мне нужно понять, что происходит.

Глеб наконец отрывается от планшета и встречается со мной взглядом. В его глазах — ни капли жалости. Кажется, он злится. Ну конечно. Машина, которую он подарил, разбита. Сначала я отдала ее маме, а потом разбила. Наверное, он ненавидит меня.

— Тебе, наверное, интересно, что было после того, как ты потеряла сознание?

Я тут же киваю. От воспоминаний по коже бегут мурашки.

— Четверо сбежали от полицейских. На них завели дело, объявлен розыск. Тех, кого задержали, сейчас допрашивают, но они молчат. Отказываются называть имена, не говорят, на кого работают и какую цель преследовали. Стандартная практика для таких группировок.

Делает паузу, изучая мою реакцию, и я чувствую, как внутри все сжимается — стоит только подумать о том, что могло случиться, если бы не Глеб.

— Орлова тоже будут допрашивать, — добавляет, и в голосе звучит легкое презрение, — как только придет в себя. Врачи говорят: сотрясение, несколько переломов ребер, но жизни ничего не угрожает. Так что скоро он сможет рассказать полиции всю правду о своих «друзьях» и о том, как втянул тебя в эту историю.

Паша жив. Слава богу. Но меня тревожит, как Глеб говорит о нем. У Паши будут неприятности. Если не от полиции, то от Глеба — точно.

— Кстати, полиция приехала потому, что ты позвонила в 112. Оператору показался странным твой звонок. Я уже дал показания, так что тебя никто не побеспокоит. К вечеру будешь свободна — я заберу тебя сам.

Глеб поднимается с кресла, подходит к кровати и кладет планшет на одеяло рядом со мной. Я узнаю его сразу, мой личный, тот, что всегда лежит в моей комнате.

— На случай, если будет скучно.

Затем достает из кармана брюк телефон и кладет его рядом с планшетом.

— Телефон новый. Все данные с того, разбитого, я перенес.

Глеб уже поворачивается, чтобы уйти, но я не даю ему сделать и шага. Хватаю за рубашку — левой рукой, — и ткань натягивается, удерживая его на месте. Вопрос, который мучает меня, требует ответа сейчас.

Разблокирую планшет дрожащими пальцами и печатаю. Медленнее, чем обычно:

— Как ты нашел меня? Вчера ты сказал, что всегда знаешь, где я и с кем. Что это значит? За мной следят? Зачем?

Пробегает глазами по экрану, затем медленно поднимает взгляд на меня. Лицо как маска — ни морщинки, ни тени чувств. Засовывает руки в карманы и молчит. Секунда. Другая. Кажется, смотрит так долго, что тишина между нами начинает давить, заполняя все пространство, не оставляя места для воздуха.

— В машине был установлен GPS-трекер. Во всех купленных мной машинах они есть. На случай угона. Это стандартная процедура безопасности.

Делает паузу, и голос становится чуть жестче:

— Ты долго не возвращалась домой. И я решил проверить, где ты. А когда увидел на карте, что ты петляешь по городу, мне это показалось странным. Я написал тебе, пытался дозвониться — ты не отвечала. Поэтому решил проверить лично. И хорошо, что я это сделал. Боюсь представить, что могло бы с тобой случиться, если бы я не приехал вовремя. Твой так называемый друг, видимо, даже не пытался тебя защитить — я нашел тебя без сознания. Надеюсь, ты сделаешь из этого выводы и больше не будешь с ним встречаться. Ради своей же безопасности.

Он замолкает, и я чувствую, как его тяжелый взгляд давит на меня. Опускаю глаза на планшет, как ребенок, который знает, что провинился, и уже не надеется на прощение.

— Кстати, я усилил охрану в галерее и дома. Понимаю, что не смогу заставить тебя сидеть в четырех стенах, пока не поймают этих уродов, поэтому на работу ты будешь ездить с водителем и личной охраной. Они же будут забирать тебя. Про самостоятельные прогулки пока забудь. Мы не можем игнорировать угрозу. Тот урод… он обещал разобраться позже. А я не люблю, когда мне угрожают, особенно когда под ударом моя семья.

Слово «семья» звучит странно, фальшиво в этом контексте…

Внутри все сжимается от противоречивых чувств. Страх, обида, чувство нарушения личных границ — все это смешивается в один тугой клубок. GPS-трекер. Охрана. Запреты. Это похоже не на заботу, а на тюремное заключение.

Но потом я вспоминаю ту ночь. Темноту. Руки бандита, сжимающие мое горло. Запах крови и пыли. И Глеба, стоящего передо мной, как скала, готового принять на себя удары ради моей безопасности. Вспоминаю его разбитые кулаки. Вспоминаю, как он нашел меня именно тогда, когда надежды уже не было.

Никто к тебе не прикоснется…. Я здесь. Просто доверься мне, — его голос звучит в голове.

Он мог бы оставить меня там. Мог бы сказать: «Сама виновата». Но он приехал. Он дрался.

И сейчас, глядя в его холодные, непроницаемые глаза, я вдруг понимаю: все это — трекер, охрана, контроль — он делает это, чтобы защитить меня.

Моя рука, сжимающая планшет, расслабляется. Злость уходит, оставляя после себя тяжелую усталость.

— Есть вопросы? — уточняет холодно, видя мое молчание.

Набираю новый текст:

— Спасибо, что приехал и защитил меня, — поворачиваю экран.

Взгляд Глеба смягчается всего на долю секунды, но я успеваю это заметить.

— Отдыхай. Вечером заеду.

Разворачивается и выходит из палаты, плотно закрывая за собой дверь.

Я остаюсь одна в тишине. Смотрю на новый телефон... На планшет... И впервые за долгое время чувствую странное, хрупкое ощущение защищенности.

Но вдруг становится не по себе от одной детали. Глеб держал мой планшет — тот, где хранятся эскизы, заметки, переписки, мои фото…

Любопытство, смешанное с беспокойством, заставляет потянуться к устройству.

Наверное, стоит установить пароль, — мелькает запоздалая мысль.

Пальцы слушаются плохо, но я справляюсь. Разблокирую экран. Захожу в «Недавние приложения». Иконка программы для рисования стоит перед заметками. Нажимаю. Приложение открывается — и на весь экран всплывает рисунок.

Я замираю. Дыхание перехватывает.

Рисунок детализированный, выполненный с невероятной точностью и… нежностью? Нет, не нежностью. С какой-то болезненной, острой внимательностью.

На нем — я. Спящая на этой самой больничной кровати.

Глеб нарисовал меня так, будто хотел запечатлеть каждую мелочь: волосы, рассыпавшиеся по белой подушке темными прядями, легкую тень от ресниц на бледных щеках, капельницу, тянущуюся к руке. Он даже передал то, как одеяло смято у плеча, будто я только что пошевелилась во сне. Чем больше всматриваюсь, тем сильнее понимаю: капельница не выбивается из рисунка, а становится его центром — символом моей хрупкости и его молчаливого наблюдения.

Он рисовал меня, пока я думала, что он занят работой, что ему нет до меня дела, что он холоден и отстранен.

На губах появляется едва заметная, усталая улыбка.

В этом рисунке нет агрессии, которая была в его драке с бандитами. Здесь только тишина. И странная, пугающая сосредоточенность.

Увеличиваю изображение. Вижу штриховку на руках — он даже передал синеву вен под тонкой кожей. Потратил на это часы.

Почему?

Чтобы убедиться, что я жива? Облегчить свою совесть? Или потому что в этом молчаливом наблюдении он находил то, чего не мог получить в нашем браке — близость?

Выключаю экран и прижимаю планшет к груди. Странное, хрупкое ощущение защищенности, которое я почувствовала ранее, теперь окрашивается новыми оттенками — теплыми, но все еще чужими.

***Глеб***

Выхожу из палаты и вижу: помимо двух телохранителей, которых я приставил к палате жены, у стены стоит мой помощник Макс. Мы работаем вместе уже седьмой год, и за эти годы он стал мне ближе, чем даже друг детства Давид, с которым мы потеряли связь из-за моей скрытности.

Макс знает правду о моем браке. Я бы никогда не рассказал ему, если бы не тот пьяный угар в баре пять лет назад. Тот самый день, когда был подписан брачный контракт.

Я не понимал, как жить дальше, как выносить тяжесть вины и ответственности. Лучшим решением казалось напиться до беспамятства. Бармен, видя, что я уже не в состоянии стоять, ответил на звонок Максима и попросил его забрать меня — я сидел, уронив голову на стойку, и не реагировал ни на что. Именно тогда, в бреду алкогольного тумана, я проболтался ему о том, что женился не по любви, а из-за чувства вины, которое меня съедает. С тех пор он стал тем, кто молча прикрывает мой тыл — и в бизнесе, и в той части жизни, о которой никто не знает.

— Как самочувствие твоей жены? — спрашивает он, убирая телефон в карман и направляясь следом за мной к лифту. Голос тихий, но в нем сквозит искреннее беспокойство.

Макс первым приехал ночью в больницу, как только скорая доставила нас. Он договорился о переводе Орлова в другую клинику, подальше от моей жены, чтобы исключить любые случайные встречи. Он же помогал решать вопросы с полицией, обеспечивая юридическую чистоту наших действий.

— Она очнулась, — нажимаю кнопку вызова лифта. — Это уже радует. Пройдет обследование, и если все будет хорошо, вечером ее выпишут.

Лифт открывается. Мы входим, и Макс жмет кнопку подземного уровня

— Надеюсь, все будет хорошо… Кстати, я пытался найти информацию об этих подпольных боях, где делают ставки. Но в открытых источниках ничего нет. У меня двоюродный брат работает в полиции, но даже он говорит, что ничего об этом не слышал. Видимо, эти парни хорошо шифруются. Или их крышуют.

— Я из-под земли их достану, — произношу твердо. — Неважно, насколько глубоко они закопались.

Лифт плавно опускается.

— Кстати, — добавляю, поворачиваясь к Максу. — Не попадайся моей жене на глаза. Не приходи больше без предупреждения.

— Почему? — Макс удивленно поднимает бровь. — Не хочешь нас представлять? То, что Вы женаты, уже не секрет после тех статей и фотографий.

— У тебя будет задание. И чтобы все прошло идеально, Вы не должны знать друг друга. Точнее, она не должна знать тебя.

— Какое задание?

— Скоро узнаешь.

Лифт останавливается, двери разъезжаются. Подземный этаж встречает тусклым светом и низкими бетонными сводами. Иду к «Мерседесу» — мое отражение скользит по его лакированному боку.

— Поезжай домой, отдохни, — бросаю Максиму, не оборачиваясь. — Ты во многом мне сегодня помог.

В этот момент телефон в кармане начинает вибрировать. Достаю и вижу на экране имя: Вика.

Она звонит. Снова.

— Хорошо, — отвечает Макс. Коротко, без лишних вопросов.

Сажусь в машину, бросаю телефон на пассажирское сиденье. Он продолжает вибрировать. Завожу двигатель. Рев мотора заполняет тишину подземного этажа, и я выезжаю с парковки.

Назойливая вибрация телефона начинает раздражать. У Вики нет тормозов. Если отклоняю вызов, она заваливает меня сообщениями и звонками одновременно. Кидать в черный список бесполезно — она звонит с новых номеров.

Чувствую, как внутри закипает раздражение. Сегодняшняя ночь была слишком долгой. Слишком кровавой. И мне совершенно не хочется тратить остатки нервов на истерики бывшей невесты. Беру телефон и сбрасываю вызов.

Тишина в салоне длится недолго. Телефон на пассажирском сиденье снова начинает вибрировать. На этот раз на экране высвечивается имя Давид.

Хмурюсь. Давид? Он редко звонит.

Отвечаю и прикладываю телефон к уху, но рта открыть не успеваю. На том конце уже кричит Виктория. Голос срывается на истерику, в нем слезы и паника:

— Быстрее к Давиду! Его избили какие-то отморозки в баре! Чуть не убили!

Звонок обрывается.

Сжимаю телефон, чувствуя, как внутри все закипает до предела. Я скоро сойду с ума от ее настойчивости. От этой театральной истерики, которая преследует меня уже восемь лет.

Включаю поворотник и на перекрестке резко сворачиваю направо. Квартира Давида неподалеку. Если ее слова правдивы хоть наполовину, стоит его проведать. Хотя интуиция подсказывает обратное.

Паркуюсь у подъезда, захожу внутрь. Лифт бесшумно скользит вверх, и я прислоняюсь виском к прохладной стене кабины, пытаясь унять головную боль. Тупую, пульсирующую, раскалывающую череп после бессонной ночи.

Подхожу к двери Давида. Тянусь к звонку, но дверь распахивается сама, раньше, чем я успеваю нажать.

Вика буквально вылетает из квартиры. Обвивает руками мою шею и крепко прижимается всем телом.

— Глеб… — шепчет она, зарываясь лицом мне в шею. Дыхание горячее, сбивчивое. — Что с тобой? — чуть отстраняется, и ее ладони скользят по моим щекам, поворачивая лицо к свету. — Тебя избили?

Запах алкоголя ударяет в нос, а сквозь него пробиваются приторно-сладкие духи. Те самые, которые я подарил ей много лет назад. Меня передергивает от запаха, от воспоминаний, от ее близости. С усилием убираю ее руки и отстраняюсь.

Молча захожу в квартиру и направляюсь прямо в гостиную.

Давид сидит в глубоком итальянском кресле, закинув ноги на стеклянный журнальный столик, заваленный пустыми бутылками. В руке — пиво. На лице ни синяка, ни царапины. Выглядит абсолютно здоровым, разве что слегка удивленным моим появлением.

— Клянусь, я в этом не участвовал, — говорит он. — Я только пять минут назад узнал, что она тебе позвонила. Честно. Но что с тобой случилось, брат? Ты выглядишь так, будто сам прошел через мясорубку.

Оборачиваюсь к Вике. Она плетется в гостиную, шаркая ногами, придерживаясь рукой за стену, и ее заметно ведет из стороны в сторону.

— Глеб, ну скажи же… — ее голос дрожит. — Что случилось с тобой? — поднимает на меня взгляд, и в нем читается искреннее, хоть и пьяное, беспокойство.

— Я отложил дела и приехал, — говорю холодно, едва сдерживая злость. — Потому что ты орала в трубку, что Давида избили. А он, — киваю в сторону друга, — сидит целый и невредимый. Ты соврала, Вика. Зачем?

Перехватываю ее руку за запястье, когда она тянется ко мне снова, и сжимаю чуть сильнее, чем нужно.

— Хватит!

— Да плевать, зачем! — выдергивает руку. Снова тянется — я отступаю, и она застывает на месте, глядя на меня с мольбой. — Главное, ты здесь! Ты приехал! Значит, тебе не все равно!

— Ты совсем дура? Чего ты хочешь добиться этим? А? Если надеешься вернуть наши отношения, я сотни раз говорил: ничего не выйдет. Я женат, Вика. Женат! Ты выходишь замуж за Станислава, чему я, кстати, очень рад. Так что прекрати этот цирк.

— Женат… — выплевывает как ругательство, затем истерически смеется. — Ты думаешь, я поверила, что ты женат на той девке? — ее лицо искажается гримасой боли и отрицания. — На немой художнице? Я не верю! Даже после тех статей, которые выпустили от твоего имени. Даже Давид не верит. Пять лет женат? Или сколько? Это все бред! Я в это не поверю никогда. Где она? Почему ты не привел ее с собой? Почему прятал столько лет? Если ты хотел сделать мне больно… У тебя получилось. Мне больно, Глеб!

— Вик, — вздыхает Давид, потирая переносиц, — заткнись уже. — Дружище, забери ее, — голос звучит равнодушно, даже устало. — Она с самого утра торчит у меня. Я устал слушать этот бред про вашу «любовь». Увези эту истеричку.

— Позвони ее жениху. Пусть приедет и заберет свою невесту. Моей жене не понравится, если я буду таскаться со своей бывшей.

Давид удивленно поднимает бровь, глядя то на меня, то на Вику.

— Стоп… Ты серьезно? Так значит, ты правда женился?

— А ты сомневался? — усмехаюсь, но в улыбке нет веселья.

— Ну… мы с Викой решили, что ты разыграл эту сценку, чтобы поднасолить ей. Типа месть за прошлое. Или чтобы она отстала.

— Что ты в ней нашел, Глеб? — голос Вики срывается на визг. — Она же немая! Она даже «люблю» сказать не может! Как можно жить с человеком, который не может ответить? Ты просто мстишь мне, используя ее как куклу. Потому что она не будет спорить. Признайся!

— Замолчи, — мой голос тихий, но от него Вика инстинктивно делает полшага назад, вжимаясь спиной в стену. — Ты не имеешь права так говорить о моей жене, — подхожу ближе, нависая, и она втягивает голову в плечи. — Ты не знаешь ее. И ты понятия не имеешь, что происходит в нашем с женой доме.

— А что там происходит? — шипит Вика, глядя мне прямо в глаза. — Тишина? Скука? Ты вернешься ко мне, Глеб… Потому что мы созданы друг для друга. Даже твой дедушка и мои родители хотели, чтобы мы поженились.

— Они хотели, чтобы мы поженились, потому что это была выгодная сделка. А не потому, что мы «созданы друг для друга», — голос звучит сухо, отрезвляюще.

— Глеб, пожалуйста! — Вика падает передо мной на колени, хватая за руку дрожащими пальцами. Ее глаза полны отчаяния и слез. — Прошу, давай забудем прошлое и начнем все с чистого листа. Я давно осознала свою ошибку! Я не хочу, чтобы она всю жизнь меня преследовала. Я люблю тебя! Только тебя!

Смотрю на нее сверху вниз. На ее мокрое от слез лицо, на растрепанные волосы, на жалкую позу. И мне становится не просто противно. Мне становится тошно. Тошно от этой лжи. Она обманывает Станислава, как когда-то меня.

Достаю телефон из кармана и говорю Давиду, не сводя глаз с Вики:

— Дай мне номер Стаса.

Давид переводит взгляд с Вики — она замерла, поняв, что происходит, — на меня. В его глазах читается колебание: он не хочет в это вмешиваться, но и оставаться в стороне не может.

— Глеб, может, не стоит.

— Дай номер, Давид, — повторяю жестко.

Он вздыхает, достает телефон из кармана шорт и начинает диктовать. Я быстро записываю цифры и нажимаю вызов.

Вика смотрит на меня расширенными глазами, полными ужаса. Зрачки дрожат, дыхание становится поверхностным, рваным.

— Нет… Не надо… Глеб, пожалуйста, не надо… — шепчет, вставая с колен. Пытается вырвать телефон, цепляется за запястье, но я легко убираю руку в сторону и делаю шаг назад.

— Алло? Это кто? — в трубке раздается голос Станислава.

— Это Глеб, — отвечаю ровно, не сводя глаз с Вики. — Мы виделись на дне рождения моего дедушки.