Стеклянный крик

— В машине был установлен GPS-трекер. Во всех купленных мной машинах они есть. На случай угона. Это стандартная процедура безопасности.

Делает паузу, и голос становится чуть жестче:

— Ты долго не возвращалась домой. И я решил проверить, где ты. А когда увидел на карте, что ты петляешь по городу, мне это показалось странным. Я написал тебе, пытался дозвониться — ты не отвечала. Поэтому решил проверить лично. И хорошо, что я это сделал. Боюсь представить, что могло бы с тобой случиться, если бы я не приехал вовремя. Твой так называемый друг, видимо, даже не пытался тебя защитить — я нашел тебя без сознания. Надеюсь, ты сделаешь из этого выводы и больше не будешь с ним встречаться. Ради своей же безопасности.

Он замолкает, и я чувствую, как его тяжелый взгляд давит на меня. Опускаю глаза на планшет, как ребенок, который знает, что провинился, и уже не надеется на прощение.

— Кстати, я усилил охрану в галерее и дома. Понимаю, что не смогу заставить тебя сидеть в четырех стенах, пока не поймают этих уродов, поэтому на работу ты будешь ездить с водителем и личной охраной. Они же будут забирать тебя. Про самостоятельные прогулки пока забудь. Мы не можем игнорировать угрозу. Тот урод… он обещал разобраться позже. А я не люблю, когда мне угрожают, особенно когда под ударом моя семья.

Слово «семья» звучит странно, фальшиво в этом контексте…

Внутри все сжимается от противоречивых чувств. Страх, обида, чувство нарушения личных границ — все это смешивается в один тугой клубок. GPS-трекер. Охрана. Запреты. Это похоже не на заботу, а на тюремное заключение.

Но потом я вспоминаю ту ночь. Темноту. Руки бандита, сжимающие мое горло. Запах крови и пыли. И Глеба, стоящего передо мной, как скала, готового принять на себя удары ради моей безопасности. Вспоминаю его разбитые кулаки. Вспоминаю, как он нашел меня именно тогда, когда надежды уже не было.

Никто к тебе не прикоснется…. Я здесь. Просто доверься мне, — его голос звучит в голове.

Он мог бы оставить меня там. Мог бы сказать: «Сама виновата». Но он приехал. Он дрался.

И сейчас, глядя в его холодные, непроницаемые глаза, я вдруг понимаю: все это — трекер, охрана, контроль — он делает это, чтобы защитить меня.

Моя рука, сжимающая планшет, расслабляется. Злость уходит, оставляя после себя тяжелую усталость.

— Есть вопросы? — уточняет холодно, видя мое молчание.

Набираю новый текст:

— Спасибо, что приехал и защитил меня, — поворачиваю экран.

Взгляд Глеба смягчается всего на долю секунды, но я успеваю это заметить.

— Отдыхай. Вечером заеду.

Разворачивается и выходит из палаты, плотно закрывая за собой дверь.

Я остаюсь одна в тишине. Смотрю на новый телефон... На планшет... И впервые за долгое время чувствую странное, хрупкое ощущение защищенности.

Но вдруг становится не по себе от одной детали. Глеб держал мой планшет — тот, где хранятся эскизы, заметки, переписки, мои фото…

Любопытство, смешанное с беспокойством, заставляет потянуться к устройству.

Наверное, стоит установить пароль, — мелькает запоздалая мысль.

Пальцы слушаются плохо, но я справляюсь. Разблокирую экран. Захожу в «Недавние приложения». Иконка программы для рисования стоит перед заметками. Нажимаю. Приложение открывается — и на весь экран всплывает рисунок.

Я замираю. Дыхание перехватывает.

Рисунок детализированный, выполненный с невероятной точностью и… нежностью? Нет, не нежностью. С какой-то болезненной, острой внимательностью.

На нем — я. Спящая на этой самой больничной кровати.

Глеб нарисовал меня так, будто хотел запечатлеть каждую мелочь: волосы, рассыпавшиеся по белой подушке темными прядями, легкую тень от ресниц на бледных щеках, капельницу, тянущуюся к руке. Он даже передал то, как одеяло смято у плеча, будто я только что пошевелилась во сне. Чем больше всматриваюсь, тем сильнее понимаю: капельница не выбивается из рисунка, а становится его центром — символом моей хрупкости и его молчаливого наблюдения.

Он рисовал меня, пока я думала, что он занят работой, что ему нет до меня дела, что он холоден и отстранен.

На губах появляется едва заметная, усталая улыбка.

В этом рисунке нет агрессии, которая была в его драке с бандитами. Здесь только тишина. И странная, пугающая сосредоточенность.

Увеличиваю изображение. Вижу штриховку на руках — он даже передал синеву вен под тонкой кожей. Потратил на это часы.

Почему?

Чтобы убедиться, что я жива? Облегчить свою совесть? Или потому что в этом молчаливом наблюдении он находил то, чего не мог получить в нашем браке — близость?

Выключаю экран и прижимаю планшет к груди. Странное, хрупкое ощущение защищенности, которое я почувствовала ранее, теперь окрашивается новыми оттенками — теплыми, но все еще чужими.

***Глеб***

Выхожу из палаты и вижу: помимо двух телохранителей, которых я приставил к палате жены, у стены стоит мой помощник Макс. Мы работаем вместе уже седьмой год, и за эти годы он стал мне ближе, чем даже друг детства Давид, с которым мы потеряли связь из-за моей скрытности.

Макс знает правду о моем браке. Я бы никогда не рассказал ему, если бы не тот пьяный угар в баре пять лет назад. Тот самый день, когда был подписан брачный контракт.

Я не понимал, как жить дальше, как выносить тяжесть вины и ответственности. Лучшим решением казалось напиться до беспамятства. Бармен, видя, что я уже не в состоянии стоять, ответил на звонок Максима и попросил его забрать меня — я сидел, уронив голову на стойку, и не реагировал ни на что. Именно тогда, в бреду алкогольного тумана, я проболтался ему о том, что женился не по любви, а из-за чувства вины, которое меня съедает. С тех пор он стал тем, кто молча прикрывает мой тыл — и в бизнесе, и в той части жизни, о которой никто не знает.

— Как самочувствие твоей жены? — спрашивает он, убирая телефон в карман и направляясь следом за мной к лифту. Голос тихий, но в нем сквозит искреннее беспокойство.

Макс первым приехал ночью в больницу, как только скорая доставила нас. Он договорился о переводе Орлова в другую клинику, подальше от моей жены, чтобы исключить любые случайные встречи. Он же помогал решать вопросы с полицией, обеспечивая юридическую чистоту наших действий.

— Она очнулась, — нажимаю кнопку вызова лифта. — Это уже радует. Пройдет обследование, и если все будет хорошо, вечером ее выпишут.

Лифт открывается. Мы входим, и Макс жмет кнопку подземного уровня

— Надеюсь, все будет хорошо… Кстати, я пытался найти информацию об этих подпольных боях, где делают ставки. Но в открытых источниках ничего нет. У меня двоюродный брат работает в полиции, но даже он говорит, что ничего об этом не слышал. Видимо, эти парни хорошо шифруются. Или их крышуют.

— Я из-под земли их достану, — произношу твердо. — Неважно, насколько глубоко они закопались.

Лифт плавно опускается.

— Кстати, — добавляю, поворачиваясь к Максу. — Не попадайся моей жене на глаза. Не приходи больше без предупреждения.

— Почему? — Макс удивленно поднимает бровь. — Не хочешь нас представлять? То, что Вы женаты, уже не секрет после тех статей и фотографий.

— У тебя будет задание. И чтобы все прошло идеально, Вы не должны знать друг друга. Точнее, она не должна знать тебя.

— Какое задание?

— Скоро узнаешь.

Лифт останавливается, двери разъезжаются. Подземный этаж встречает тусклым светом и низкими бетонными сводами. Иду к «Мерседесу» — мое отражение скользит по его лакированному боку.

— Поезжай домой, отдохни, — бросаю Максиму, не оборачиваясь. — Ты во многом мне сегодня помог.

В этот момент телефон в кармане начинает вибрировать. Достаю и вижу на экране имя: Вика.

Она звонит. Снова.

— Хорошо, — отвечает Макс. Коротко, без лишних вопросов.

Сажусь в машину, бросаю телефон на пассажирское сиденье. Он продолжает вибрировать. Завожу двигатель. Рев мотора заполняет тишину подземного этажа, и я выезжаю с парковки.

Назойливая вибрация телефона начинает раздражать. У Вики нет тормозов. Если отклоняю вызов, она заваливает меня сообщениями и звонками одновременно. Кидать в черный список бесполезно — она звонит с новых номеров.

Чувствую, как внутри закипает раздражение. Сегодняшняя ночь была слишком долгой. Слишком кровавой. И мне совершенно не хочется тратить остатки нервов на истерики бывшей невесты. Беру телефон и сбрасываю вызов.

Тишина в салоне длится недолго. Телефон на пассажирском сиденье снова начинает вибрировать. На этот раз на экране высвечивается имя Давид.

Хмурюсь. Давид? Он редко звонит.

Отвечаю и прикладываю телефон к уху, но рта открыть не успеваю. На том конце уже кричит Виктория. Голос срывается на истерику, в нем слезы и паника:

— Быстрее к Давиду! Его избили какие-то отморозки в баре! Чуть не убили!

Звонок обрывается.

Сжимаю телефон, чувствуя, как внутри все закипает до предела. Я скоро сойду с ума от ее настойчивости. От этой театральной истерики, которая преследует меня уже восемь лет.

Включаю поворотник и на перекрестке резко сворачиваю направо. Квартира Давида неподалеку. Если ее слова правдивы хоть наполовину, стоит его проведать. Хотя интуиция подсказывает обратное.

Паркуюсь у подъезда, захожу внутрь. Лифт бесшумно скользит вверх, и я прислоняюсь виском к прохладной стене кабины, пытаясь унять головную боль. Тупую, пульсирующую, раскалывающую череп после бессонной ночи.

Подхожу к двери Давида. Тянусь к звонку, но дверь распахивается сама, раньше, чем я успеваю нажать.

Вика буквально вылетает из квартиры. Обвивает руками мою шею и крепко прижимается всем телом.

— Глеб… — шепчет она, зарываясь лицом мне в шею. Дыхание горячее, сбивчивое. — Что с тобой? — чуть отстраняется, и ее ладони скользят по моим щекам, поворачивая лицо к свету. — Тебя избили?

Запах алкоголя ударяет в нос, а сквозь него пробиваются приторно-сладкие духи. Те самые, которые я подарил ей много лет назад. Меня передергивает от запаха, от воспоминаний, от ее близости. С усилием убираю ее руки и отстраняюсь.

Молча захожу в квартиру и направляюсь прямо в гостиную.

Давид сидит в глубоком итальянском кресле, закинув ноги на стеклянный журнальный столик, заваленный пустыми бутылками. В руке — пиво. На лице ни синяка, ни царапины. Выглядит абсолютно здоровым, разве что слегка удивленным моим появлением.

— Клянусь, я в этом не участвовал, — говорит он. — Я только пять минут назад узнал, что она тебе позвонила. Честно. Но что с тобой случилось, брат? Ты выглядишь так, будто сам прошел через мясорубку.

Оборачиваюсь к Вике. Она плетется в гостиную, шаркая ногами, придерживаясь рукой за стену, и ее заметно ведет из стороны в сторону.

— Глеб, ну скажи же… — ее голос дрожит. — Что случилось с тобой? — поднимает на меня взгляд, и в нем читается искреннее, хоть и пьяное, беспокойство.

— Я отложил дела и приехал, — говорю холодно, едва сдерживая злость. — Потому что ты орала в трубку, что Давида избили. А он, — киваю в сторону друга, — сидит целый и невредимый. Ты соврала, Вика. Зачем?

Перехватываю ее руку за запястье, когда она тянется ко мне снова, и сжимаю чуть сильнее, чем нужно.

— Хватит!

— Да плевать, зачем! — выдергивает руку. Снова тянется — я отступаю, и она застывает на месте, глядя на меня с мольбой. — Главное, ты здесь! Ты приехал! Значит, тебе не все равно!

— Ты совсем дура? Чего ты хочешь добиться этим? А? Если надеешься вернуть наши отношения, я сотни раз говорил: ничего не выйдет. Я женат, Вика. Женат! Ты выходишь замуж за Станислава, чему я, кстати, очень рад. Так что прекрати этот цирк.

— Женат… — выплевывает как ругательство, затем истерически смеется. — Ты думаешь, я поверила, что ты женат на той девке? — ее лицо искажается гримасой боли и отрицания. — На немой художнице? Я не верю! Даже после тех статей, которые выпустили от твоего имени. Даже Давид не верит. Пять лет женат? Или сколько? Это все бред! Я в это не поверю никогда. Где она? Почему ты не привел ее с собой? Почему прятал столько лет? Если ты хотел сделать мне больно… У тебя получилось. Мне больно, Глеб!

— Вик, — вздыхает Давид, потирая переносиц, — заткнись уже. — Дружище, забери ее, — голос звучит равнодушно, даже устало. — Она с самого утра торчит у меня. Я устал слушать этот бред про вашу «любовь». Увези эту истеричку.

— Позвони ее жениху. Пусть приедет и заберет свою невесту. Моей жене не понравится, если я буду таскаться со своей бывшей.

Давид удивленно поднимает бровь, глядя то на меня, то на Вику.

— Стоп… Ты серьезно? Так значит, ты правда женился?

— А ты сомневался? — усмехаюсь, но в улыбке нет веселья.

— Ну… мы с Викой решили, что ты разыграл эту сценку, чтобы поднасолить ей. Типа месть за прошлое. Или чтобы она отстала.

— Что ты в ней нашел, Глеб? — голос Вики срывается на визг. — Она же немая! Она даже «люблю» сказать не может! Как можно жить с человеком, который не может ответить? Ты просто мстишь мне, используя ее как куклу. Потому что она не будет спорить. Признайся!

— Замолчи, — мой голос тихий, но от него Вика инстинктивно делает полшага назад, вжимаясь спиной в стену. — Ты не имеешь права так говорить о моей жене, — подхожу ближе, нависая, и она втягивает голову в плечи. — Ты не знаешь ее. И ты понятия не имеешь, что происходит в нашем с женой доме.

— А что там происходит? — шипит Вика, глядя мне прямо в глаза. — Тишина? Скука? Ты вернешься ко мне, Глеб… Потому что мы созданы друг для друга. Даже твой дедушка и мои родители хотели, чтобы мы поженились.

— Они хотели, чтобы мы поженились, потому что это была выгодная сделка. А не потому, что мы «созданы друг для друга», — голос звучит сухо, отрезвляюще.

— Глеб, пожалуйста! — Вика падает передо мной на колени, хватая за руку дрожащими пальцами. Ее глаза полны отчаяния и слез. — Прошу, давай забудем прошлое и начнем все с чистого листа. Я давно осознала свою ошибку! Я не хочу, чтобы она всю жизнь меня преследовала. Я люблю тебя! Только тебя!

Смотрю на нее сверху вниз. На ее мокрое от слез лицо, на растрепанные волосы, на жалкую позу. И мне становится не просто противно. Мне становится тошно. Тошно от этой лжи. Она обманывает Станислава, как когда-то меня.

Достаю телефон из кармана и говорю Давиду, не сводя глаз с Вики:

— Дай мне номер Стаса.

Давид переводит взгляд с Вики — она замерла, поняв, что происходит, — на меня. В его глазах читается колебание: он не хочет в это вмешиваться, но и оставаться в стороне не может.

— Глеб, может, не стоит.

— Дай номер, Давид, — повторяю жестко.

Он вздыхает, достает телефон из кармана шорт и начинает диктовать. Я быстро записываю цифры и нажимаю вызов.

Вика смотрит на меня расширенными глазами, полными ужаса. Зрачки дрожат, дыхание становится поверхностным, рваным.

— Нет… Не надо… Глеб, пожалуйста, не надо… — шепчет, вставая с колен. Пытается вырвать телефон, цепляется за запястье, но я легко убираю руку в сторону и делаю шаг назад.

— Алло? Это кто? — в трубке раздается голос Станислава.

— Это Глеб, — отвечаю ровно, не сводя глаз с Вики. — Мы виделись на дне рождения моего дедушки.

Пауза. Стас молчит. Слышно только его дыхание — он явно пытается сообразить, кто это и почему я звоню ему.

— В общем, Вика сейчас у Давида дома, — продолжаю тем же спокойным тоном. Вика замирает, глядя на меня снизу вверх. По щеке медленно ползет слеза. — Она пьяна и немного не в себе. Приезжай, забери ее. Если надо, скину адрес.

— Я знаю адрес. Сейчас приеду.

В трубке щелкает, и раздаются короткие гудки. Он сбросил.

Вика дрожит. Одна рука сжата в кулак у груди, вторая прижата к губам, будто она пытается сдержать рвущиеся наружу рыдания. Слезы текут по щекам, оставляя влажные дорожки. Отступает на шаг, потом еще на один — и упирается спиной в стену. Медленно, будто силы покидают, она сползает по ней вниз, пока не оказывается на полу. Плечи вздрагивают, дыхание рваное, и она сжимается в комок, обхватив колени руками.

— Зачем… зачем ты это сделал? — голос хриплый, срывающийся. Она поднимает на меня покрасневшие, опухшие глаза. — Зачем ты меня унижаешь?

Опускаюсь на корточки перед ней. Она вздрагивает, вжимается в стену — плечи напрягаются, пальцы сильнее сжимают колени — но продолжает смотреть мне прямо в глаза.

— Я пытаюсь спасти тебя от ошибки, которая будет преследовать тебя всю оставшуюся жизнь, — говорю тихо, но твердо. — У тебя скоро свадьба. Со Станиславом. Не дай ей сорваться, как когда-то сорвалась наша.

Вика закрывает лицо ладонями и надрывно выдыхает — так, будто внутри что-то рвется. Всхлипы становятся громче, плечи вздрагивают.

Выпрямляюсь и оборачиваюсь к Давиду:

— Присмотри за ней, пока не приедет Станислав. А мне пора.

Он кивает, и я вижу в его взгляде усталое понимание.

Разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь. За спиной раздаются тихие, сдавленные всхлипы Вики и тяжелый вздох Давида.

Адреналин, который держал меня на плаву всю ночь, начинает отступать, оставляя после себя тяжелую, вязкую усталость. Руки слегка дрожат. Костяшки правой руки, затянутые пластырем, ноют при каждом сжатии.

Выхожу из подъезда. Сажусь в машину и закрываю глаза. Перед внутренним взором всплывает тот день. День, когда моя жизнь раскололась надвое.

После аварии, после того кошмара в больнице, я даже не стал выяснять отношения с Викой. Мне было все равно. Абсолютно.

Помню, как вернулся в нашу, тогда еще общую, квартиру. Она сидела на диване — красивая, в красном платье, с бокалом вина в руке.

Я, не говоря ни слова, достал телефон, открыл галерею и протянул ей.

На экране — те самые фотографии, которые прислал частный детектив. Вика и тот парень. Их руки, сплетенные вместе. Их поцелуй в машине.

Она побледнела. Бокал выпал из руки и разбился о паркет, брызнув красным вином, похожим на кровь.

— Глеб, это… это не то, что ты думаешь… — начала она лепетать.

— Свадьба отменяется, — голос звучал чужим, плоским, мертвым. — Между нами все кончено.

Она заплакала. Кричала, что это ошибка, что любит только меня, что тот парень — просто друг… Но я не слушал. Я смотрел на нее — и не чувствовал ничего. Ни любви, ни боли, ни даже злости. Только пустоту.

На тот момент она уже была мне безразлична. Моя жизнь рухнула в тот момент, когда я увидел тело Софии на асфальте. Вместе с ней рухнули все чувства. Способность любить, доверять, надеяться. Все это осталось там, на перекрестке, под колесами моего «Порше»…