Стеклянный крик

Пауза. Стас молчит. Слышно только его дыхание — он явно пытается сообразить, кто это и почему я звоню ему.

— В общем, Вика сейчас у Давида дома, — продолжаю тем же спокойным тоном. Вика замирает, глядя на меня снизу вверх. По щеке медленно ползет слеза. — Она пьяна и немного не в себе. Приезжай, забери ее. Если надо, скину адрес.

— Я знаю адрес. Сейчас приеду.

В трубке щелкает, и раздаются короткие гудки. Он сбросил.

Вика дрожит. Одна рука сжата в кулак у груди, вторая прижата к губам, будто она пытается сдержать рвущиеся наружу рыдания. Слезы текут по щекам, оставляя влажные дорожки. Отступает на шаг, потом еще на один — и упирается спиной в стену. Медленно, будто силы покидают, она сползает по ней вниз, пока не оказывается на полу. Плечи вздрагивают, дыхание рваное, и она сжимается в комок, обхватив колени руками.

— Зачем… зачем ты это сделал? — голос хриплый, срывающийся. Она поднимает на меня покрасневшие, опухшие глаза. — Зачем ты меня унижаешь?

Опускаюсь на корточки перед ней. Она вздрагивает, вжимается в стену — плечи напрягаются, пальцы сильнее сжимают колени — но продолжает смотреть мне прямо в глаза.

— Я пытаюсь спасти тебя от ошибки, которая будет преследовать тебя всю оставшуюся жизнь, — говорю тихо, но твердо. — У тебя скоро свадьба. Со Станиславом. Не дай ей сорваться, как когда-то сорвалась наша.

Вика закрывает лицо ладонями и надрывно выдыхает — так, будто внутри что-то рвется. Всхлипы становятся громче, плечи вздрагивают.

Выпрямляюсь и оборачиваюсь к Давиду:

— Присмотри за ней, пока не приедет Станислав. А мне пора.

Он кивает, и я вижу в его взгляде усталое понимание.

Разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь. За спиной раздаются тихие, сдавленные всхлипы Вики и тяжелый вздох Давида.

Адреналин, который держал меня на плаву всю ночь, начинает отступать, оставляя после себя тяжелую, вязкую усталость. Руки слегка дрожат. Костяшки правой руки, затянутые пластырем, ноют при каждом сжатии.

Выхожу из подъезда. Сажусь в машину и закрываю глаза. Перед внутренним взором всплывает тот день. День, когда моя жизнь раскололась надвое.

После аварии, после того кошмара в больнице, я даже не стал выяснять отношения с Викой. Мне было все равно. Абсолютно.

Помню, как вернулся в нашу, тогда еще общую, квартиру. Она сидела на диване — красивая, в красном платье, с бокалом вина в руке.

Я, не говоря ни слова, достал телефон, открыл галерею и протянул ей.

На экране — те самые фотографии, которые прислал частный детектив. Вика и тот парень. Их руки, сплетенные вместе. Их поцелуй в машине.

Она побледнела. Бокал выпал из руки и разбился о паркет, брызнув красным вином, похожим на кровь.

— Глеб, это… это не то, что ты думаешь… — начала она лепетать.

— Свадьба отменяется, — голос звучал чужим, плоским, мертвым. — Между нами все кончено.

Она заплакала. Кричала, что это ошибка, что любит только меня, что тот парень — просто друг… Но я не слушал. Я смотрел на нее — и не чувствовал ничего. Ни любви, ни боли, ни даже злости. Только пустоту.

На тот момент она уже была мне безразлична. Моя жизнь рухнула в тот момент, когда я увидел тело Софии на асфальте. Вместе с ней рухнули все чувства. Способность любить, доверять, надеяться. Все это осталось там, на перекрестке, под колесами моего «Порше»…

Глава 8

Прошло три дня домашнего ареста, который Глеб назвал «режимом восстановления». Врач рекомендовал побыть на больничном, и Глеб полностью его поддержал. Мое мнение, мои протесты, заверения в том, что я чувствую себя хорошо и что беспокоит меня только слегка ноющее запястье, его не интересовали. Решение было принято окончательно и бесповоротно — с которым мне пришлось смириться.

И вот сегодня я наконец-то явилась в галерею.

Яркое утреннее солнце бьет в глаза, заставляя щуриться, пока я иду от машины до входа. А за спиной, словно тени, следуют двое телохранителей. Я чувствую их присутствие затылком, каждой клеткой — так, будто они приклеены к моей спине. Не вижу их лиц, но знаю: их взгляды сейчас мечутся по сторонам, выискивая угрозу в каждом углу, в каждом окне, в каждом прохожем — а те оборачиваются, косятся, кто-то ускоряет шаг. Телохранители привлекают внимание. Но что поделать? Без них мое заточение не закончилось бы — пока тех бандитов не поймают, я бы так и сидела в четырех стенах.

У двери галереи замечаю еще двух мужчин. Новенькие. Приставленные Глебом лично. Стоят по обе стороны от стеклянных дверей, скрестив руки на груди.

Боже, если так продолжится, галерею будут обходить десятой дорогой, — думаю с горькой усмешкой. Кто решится зайти внутрь, если у входа стоят эти перекачанные качки ростом под два метра, в черных футболках, обтягивающих бицепсы, черных штанах и с наушниками в ушах? Будто это не уютная арт-галерея, а закрытый ночной клуб. Мне становится неловко. Я хочу творить, хочу, чтобы люди приходили за искусством, а не боялись войти в дверь.

Вздыхаю, поправляю сумку на плече и захожу внутрь. Телохранители остаются на входе, а я направляюсь в свою мастерскую. Воздух здесь пахнет краской — родной, привычный запах, которого мне не хватало все эти дни.

— София Александровна! — голос Светланы звенит где-то за спиной, и я неохотно оборачиваюсь.

Знаю, что сейчас посыплются вопросы о замужестве, о Глебе, о том, почему я так долго не появлялась. Я прогоняла ответы в голове десятки раз, но от этого легче не становится. Мне не хочется об этом говорить. А зная любопытство Светланы, эта тема неизбежна.

Но ко мне направляется не только она. Кристина и Таня тоже. В их глазах горит такое любопытство, что я почти физически чувствую его кожей. Они обступают меня, и я понимаю: отвертеться не получится.

— Почему Вас не было? — Кристина подается вперед, и в ее голосе слышится искреннее беспокойство. — Вы болели? Мы волновались, писали, звонили, но телефон все время был недоступен…

— Сычев правда Ваш муж? — Светлана перебивает Кристину, выпаливая вопрос, который, видимо, мучил ее все эти дни. — То есть Глеб Викторович? То, что пишут в интернете… это правда?

— Ну конечно, это правда, — Таня кивает, поддерживая разговор. — Глеб Викторович все подтвердил в интервью.

— Тогда почему мы узнаем об этом только сейчас? — Света смотрит на меня с легким упреком и недоумением. — Мы считали Вас свободной девушкой. А оказывается… Вы замужем! Боже… Сычев — это же миллиардер! Тот самый, которого все считали завидным холостяком. А он — женат! На Вас! И вы молчали?!

Внутри закипает раздражение. Моя личная жизнь — теперь достояние общественности. Глеб использовал эту новость для пиара, разыграв из нас идеальную пару. А на деле мы чужие люди, которые делят один дом, но не одну жизнь.

Достаю телефон, быстро набираю текст и поворачиваю экран к ним:

— Глеб не любит публичности. И я тоже.

Девушки переглядываются.

— Не любит публичности? — Кристина хмыкает. — Софья Александровна, он дал эксклюзивное интервью! Там написано, что Вы — любовь всей его жизни, что он пять лет скрывал брак, чтобы защитить Вас от внимания прессы. Это же романтично. Как в кино!

Таня вдруг замирает, и я чувствую, как ее взгляд цепляется за мою руку. Забинтованное запястье, еще хранящее следы той ночи. Она смотрит на него дольше, чем нужно, и когда поднимает глаза, в них не любопытство. Беспокойство.

— А что с рукой? — спрашивает тихо. — Что-то случилось?

Опускаю взгляд. Вспоминать ту ночь не хочется. Бандиты. Паша. Глеб, избивающий людей. Мой страх…

— Несчастный случай, — снова печатаю. — Уже все хорошо. А теперь давайте приступим к работе.

— Простите, — тихо говорит Кристина. — Мы просто… удивлены.

— Ладно, — Светлана вздыхает, явно разочарованная тем, что не получила подробностей. — Мы поняли. Тема закрыта, — меняет тон на деловой. — Так, девочки, давайте работать.

Они нехотя расступаются, освобождая мне проход, и я иду дальше, спиной чувствуя их взгляды. Любопытные, цепкие, так и не получившие ответов.

Дверь мастерской закрывается за мной. Щелчок замка отсекает все: голоса, вопросы, чужие ожидания. И только здесь, в этом воздухе, пропитанном скипидаром и красками, я наконец позволяю себе выдохнуть. Глубоко, до самого дна легких.

Подхожу к окну. Один из телохранителей, стоящих внизу, замечает мое движение и чуть заметно кивает.

Охрана… Контроль…

Любовь всей его жизни, — вспоминаю слова Кристины.

Ложь. Красивая, дорогая ложь…

И часа не прошло, как я рисую, а запястье уже ноет. Пульсирующая боль расползается от кисти вверх по предплечью, напоминая о том ударе дверью.

Кладу кисть на стол, покрытый пятнами засохшей краски, и осторожно разминаю запястье здоровой рукой. Боль усиливается, становится острой, режущей. Морщусь и вздыхаю, откидываясь на спинку стула.

Раньше я могла рисовать часами напролет, забывая об усталости, о времени, о себе. Рука двигалась сама, повинуясь внутреннему ритму. Теперь тело стало предателем. Оно напоминает о хрупкости, о том, что я больше не свободна в своих движениях.

Беру телефон. Проверяю сообщения в надежде, что Паша написал. Но уведомлений нет. Пустота.

Мне жизненно необходимо узнать, как он. Где он сейчас? В порядке ли? Выписали ли его? Глеб сказал, что Орлова перевели в другую больницу, но подробностей не дал. А сам Паша молчит.

Бросаю телефон на столик рядом с мольбертом.

Возможно, Глеб что-то ему сказал. Может, встречался с ним после той ночи? Запугал? Предупредил, чтобы держался от меня подальше?

Эта неизвестность медленно съедает изнутри. Чувствую себя беспомощной. Я не могу поехать к нему — даже не знаю, где он живет. Да и телохранители, стоящие у входа и следующие за мной по пятам, не пустят. Они выполняют приказы Глеба, а не мои.

Остается только ждать. И надеяться, что он напишет сам.

А если бандиты уже что-то с ним сделали?

Резко встаю со стула.

Мне нужно отвлечься. Переключиться. Уйти от этих мыслей.

Точно. Я давно хотела разобрать складское помещение в задней части галереи. Там скопилось столько старого хлама: пустые рамы, банки с растворителями, которые давно пора утилизировать, старые холсты. Я откладывала это месяцами. Но кажется, сегодня тот самый день. Физический труд. Порядок в вещах — порядок в голове.

Хватаю телефон и направляюсь к двери.

Только выхожу из мастерской, как навстречу бежит Кристина. Ее каблуки звонко цокают по паркету, разгоняя тишину. На щеках румянец, а в глазах растерянность и что-то похожее на панику.

— Там мужчина пришел. С девушкой, — выпаливает, сбиваясь с дыхания. — Говорят, Вы обещали подарить картину. Что мне им сказать? Вы знаете что-то об этом?

Наверное, это Станислав и его сестра, — догадка вспыхивает мгновенно. Сердце делает легкий скачок.

Оставляю Кристину без ответа — только коротко киваю — и направляюсь в выставочный зал. Мне нужно увидеть их самой.

Но едва переступаю порог, воздух будто густеет, становится тяжелым. В глаза сразу бросается Виктория. Она стоит посреди зала, словно королева в окружении моих работ. Рядом — Станислав.

Вика замечает меня и бросает короткий, надменный взгляд. Оценивающе скользит по моей одежде, по забинтованному запястью, по лицу — а затем демонстративно разворачивается, скрещивает руки на груди и начинает рассматривать одну из картин, делая вид, что меня не существует.

А вот Станислав, увидев меня, широко улыбается. Его лицо открытое, доброе, лишенное той ядовитости, которой пропитана его невеста.

— Привет, София.

Я подхожу и киваю, отвечая легкой, приветливой улыбкой. Вика даже не удостаивает нас взглядом. Продолжает изучать картину, которая, я уверена, ей совершенно не интересна.

Звук каблуков Кристины затихает, когда она останавливается чуть поодаль, наблюдая за нами.

— Я передал твои слова сестре, — Станислав понижает голос, становится серьезнее. — Лизе. Она очень обрадовалась. Хотела прийти сама, познакомиться, увидеть тебя… Но болезнь обострилась. Ей пришлось экстренно лечь на операцию. Сегодня ночью она только пришла в сознание.

Он дает мне секунду, чтобы осознать сказанное. И где-то внутри поднимается жалость — к той, кого я никогда не видела, но чья боль уже отзывается во мне.

— Мне хочется порадовать ее чем-то, что вернет ей веру в себя, — продолжает он. — Перед тем как все случилось, она показала мне фотографию одной из твоих картин. Ту, что больше всего тронула ее. Я не хочу быть наглым, — усмехается и достает телефон из кармана брюк, — поэтому хочу купить эту картину. По любой цене, которую ты назовешь, — поворачивает экран телефона ко мне.

И внутри словно что-то рвется на части. Следом прокатывается ледяная волна, и тело содрогается в беззвучном спазме. В этом спазме такая боль, будто душа истекает кровью, не находя себе места в разорванной груди. Я стою, сжав кулаки, и чувствую, как эта боль поднимается к горлу, душит, требует выхода — но я не могу, не имею права дать ей вырваться.

Это моя картина «Крик».

Так происходит каждый раз, когда я вижу ее. Именно поэтому она редко висит в выставочном зале. Обычно хранится в личном архиве, закрытая от посторонних глаз.

Я нарисовала ее сразу после того, как сестры не стало. Это был мой первый большой холст после того, как мой мир рухнул. Я дала ей название «Крик», хотя сама не могла издать ни звука.

На картине — портрет. Вернее, два лица, слившихся в одно искаженное гримасой боли. Это я и моя сестра в одном лице. У одной рот грубо завязан тряпкой, у другой шея переплетена острыми шипами, прорастающими сквозь кожу. Обе молчат. Обе воплощение боли, которая душит изнутри, не давая закричать. Фон мрачный, почти черный, с редкими всплесками кроваво-красного.

Картина получилась тяжелой, давящей. Именно с нее я начала рисовать все последующие работы в мрачных тонах. Когда создавала «Крик», я постоянно думала о сестре. О несправедливости. О том, что я осталась жива, а она нет. О том, что не могу произнести ни звука, не могу рассказать миру о своей боли.

Я вкладывала в каждый штрих всю свою агонию, весь ужас того дня, когда потеряла голос и сестру одновременно. Каждый раз, глядя на эту картину, я вспоминаю тот день. И пустоту, которая поселилась во мне.

Я стою, не в силах пошевелиться. Боль скребет по ребрам изнутри, царапает легкие, не дает дышать. Ладони холодеют, а в висках стучит так гулко, что кажется — еще секунда, и боль вырвется наружу.

— София? — Станислав смотрит с надеждой, не понимая, почему я замерла. — Ты согласна? Я могу оплатить картину прямо сейчас.

— О, какая жуть, — раздается язвительный голос Виктории. — Стас, ты правда хочешь купить это?

— Дорогая, — тихо, но с нажимом произносит Станислав, оборачиваясь к невесте.

Этого хватает. Вика замолкает мгновенно, будто ей перекрыли воздух, но губы еще кривятся в недовольной гримасе.

А я изо всех сил сдерживаю слезы, которые уже накатывают на глаза. И тут вперед выступает Кристина. Ее лицо остается профессионально невозмутимым, но в глазах вспыхивает холодный огонек. Она прекрасно понимает контекст — и то, насколько бестактно прозвучали слова Виктории.

— Цена этой картины, согласно текущей оценке экспертов, составляет сто пятьдесят три миллиона рублей, — произносит Кристина четко и официально. Ее голос эхом отражается от высоких потолков зала. — «Крик» с каждым годом только растет в цене. Это одна из самых известных работ Софии Александровны.

— Сколько? — удивленно восклицает Виктория.

— Сто пятьдесят три миллиона рублей, — с гордостью повторяет Кристина.

Она делает паузу, позволяя цифрам осесть в сознании Станислава и, особенно, Виктории, которая уставилась на нее, услышав сумму.

— Однако купить ее нельзя, — продолжает Кристина, и в ее тоне появляется твердость. — Эта картина не продается. Она находится в частной коллекции автора и исключена из торгового реестра галереи. Нам очень жаль. Но вы можете выбрать другую работу. Я с радостью помогу подобрать что-то подходящее. У нас есть прекрасные работы из серии «Тишина» — они тоже глубоки по смыслу, но несут более светлый посыл.