Стеклянный крик

— Ерунды? — машет экраном телефона прямо перед лицом Глеба, но он даже не смотрит, продолжая спокойно потягивать виски из стакана с толстым дном. — Мою дочь из-за тебя поливают грязью!

В смысле — грязью? Что происходит? Я не понимаю, о чем она говорит, но тон не оставляет сомнений: случилось что-то серьезное.

Подхожу ближе и решительно выхватываю телефон из рук мамы. Взгляд падает на экран, и желудок сводит от тошноты.

— Смотри, дочка, смотри, что про тебя пишут! Люди вообще совесть потеряли, — причитает мама.

Первое, что бросается в глаза, — две фотографии со вчерашнего вечера. На одной Глеб держит меня за талию, его поза собственническая, властная. На второй — мы целуемся, точнее, Глеб целует меня. Снимки качественные, лица видны отчетливо. Под ними небольшая статья с заголовком: «Глеб Сычев, один из главных холостяков страны, замечен с девушкой. Кто она? Немая художница?»

Листаю ниже, и с каждым новым прочитанным словом внутри разрастается холод. Дыхание становится поверхностным, а грудь сдавливает так, будто я проглатываю камни. Тысячи комментариев. Большинство из них направлены в мой адрес:

«Она недостойна его…».

«Расстанься с ним или умри…».

«Что он в ней нашел? С ней же даже поговорить не о чем…».

«Фу, она совсем ему не подходит…».

«Сдохни, этот красавчик будет моим!».

Каждый новый комментарий — как удар под дых. К горлу подступает ком, глаза наполняются влагой, но я изо всех сил сдерживаю слезы, чтобы не разрыдаться прямо здесь. Сжимаю челюсть и заставляю себя читать дальше, не показывая, как мне больно.

«Скоро он ее бросит, вот увидите. Она ему не нужна…».

«Она его позорит…».

«Сычев мог бы выбрать кого угодно, а выбрал это недоразумение…».

«Ты ему не пара, не мечтай…».

— Если бы ты не скрывал, что женат, мою дочь сейчас не оскорбляли бы, — голос мамы, запыхавшийся от крика, вырывает меня из цифрового ада. — Это ты во всем виноват!

Она поворачивается ко мне и выхватывает телефон из моих рук.

— А тебе давно пора было показать всем, что у тебя есть муж. А не прятаться по углам.

Мама опускается на диван, раскрасневшаяся, с трудом переводит дыхание и нервно начинает махать рукой перед лицом, будто ей не хватает воздуха. Затем, чуть успокоившись, она снова поворачивается к Глебу, который сидит в кресле во главе гостиной, лениво покачивая стаканом и не выказывая ни малейшего интереса к ее истерике.

— Чего ты молчишь? Над твоей женой смеется вся страна!

Пока мои пальцы лихорадочно набирают текст на экране, Глеб наконец поднимает на маму взгляд. В нем нет ни капли растерянности или раздражения. Только ледяная, непоколебимая уверенность.

— Уже подготавливают стать. О том, что мы женаты. О том, что я люблю свою жену, не представляю жизни без нее и что мне никто не нужен, кроме нее. И что любые оскорбления в ее адрес будут иметь юридические последствия. Достаточно? Или есть предложения, что добавить? Говорите быстрее, чтобы потом не исправлять.

Внутри все кипит. Ярость на маму, на ситуацию, на себя саму. Я быстро поворачиваю экран телефона к маме, и слова на нем вылетают без сожаления:

— Уходи. И перестань сюда приходить. Ты меня только позоришь.

Мама читает, и ее лицо застывает, превращаясь в каменную маску.

— Ты мне еще указывать будешь? — цедит сквозь зубы. — Я одна на твоей стороне, между прочим. А твой муж и с места не сдвинется, пока тебя в грязь не втопчут.

Сжимаю телефон так, что пальцы белеют. Дыхание поверхностное. Злость медленно застилает здравый рассудок, и я чувствую: еще одно слово — и я не сдержусь. Вылью ей в лицо, что копилось годами. Все, что я так долго носила в себе. Каждую обиду. Каждую слезу, которую я проглотила, чтобы не дать ей увидеть мою слабость. И это будет концом. Для нее. Для меня.

Поэтому я резко разворачиваюсь и выхожу из гостиной, чтобы не совершить ошибку, которая может обернуться серьезными последствиями.

Иногда я ловлю себя на мысли, что должна была умереть вместо сестры. Тогда бы мама не использовала меня, не превратила в ту, кем я стала. А может, я просто не должна была позволить ей втянуть меня во все это — в жизнь, где я оказалась из-за ее обмана… И все, что происходит сейчас, никогда бы не случилось.

Выбегаю из дома, с силой захлопывая за собой дверь. Сердце колотится так, что отдается тупой пульсацией в висках, заглушая все остальные звуки. Слезы срываются с глаз, и все вокруг тонет в мутной пелене.

Мне нужно уехать.

Прямо сейчас.

Подальше от этого хаоса, от их голосов, от самой себя — хотя бы на время.

***Глеб***

Череп ноет от невыносимой, пульсирующей боли — напоминание о пропущенном ударе Орлова. Я промыл рану, заклеил глубокое рассечение лейкопластырем, но боль никуда не уходит. Она только усиливается от каждого звука, от каждого движения. А звук сейчас один — пронзительный, визгливый голос моей «любимой» тещи, Ирины Юрьевны.

Делаю медленный глоток виски. Жидкость обжигает горло, но не приносит облегчения, лишь на секунду притупляет остроту ощущений. Откидываю голову на спинку кожаного кресла, закрываю глаза, пытаясь сосредоточиться на чем угодно, кроме ее голоса. Но он проникает сквозь веки, сквозь боль, прямо в мозг.

— Бедная моя девочка, — снова разносится ее голос, полный приторного, лицемерного сочувствия, от которого боль в голове становится еще острее. — Представить страшно, что у нее в голове творится. Как она вообще справляется с этим одна…

— Можете сходить к ней и узнать, — бросаю безразлично, не открывая глаз. Нет сил даже повысить голос. Вся энергия уходит на то, чтобы просто сидеть неподвижно. Хотя хочется встать и вышвырнуть эту женщину за дверь.

— А чем ей это поможет? — голос взлетает до визга. Я морщусь — громкий звук пробивает защиту алкоголя, вызывая новую волну боли, разливающуюся по черепу. — Ты снова и снова заставляешь мою дочь страдать! Обещал заботиться — а сам сидишь, пьешь и даже не пытаешься ее успокоить! Почему ты молчишь?

Каждое ее слово вгрызается в мозг, и я сжимаю челюсть, чтобы не застонать. Выпрямляюсь, чувствуя, как напрягаются мышцы шеи. Делаю еще один глоток, позволяя огню разлиться внутри, и смотрю на Ирину Юрьевну тяжелым взглядом.

— Интересно, кто больше страданий ей принес? — произношу тихо, но так, чтобы каждое слово достигло цели. — Может, я даже не на первом месте в ее списке тех, кого она ненавидит.

Глаза Ирины Юрьевны сужаются, лицо наливается краской. Впивается пальцами в край дивана, и ногти с силой вдавливаются в кожаную обивку так глубоко, что я слышу, как она скрипит под их натиском.

— Что ты несешь?! — цедит сквозь зубы, а подбородок дрожит от напряжения. — Ты сбил мою дочь! Она потеряла из-за тебя голос! Ты виноват в ее страданиях. Только ты! — делает паузу, наслаждаясь моментом, смотря на меня с ледяной усмешкой. — И знаешь, Глеб… я молчала… Не хотела говорить. Но, наверное, ты должен знать: не только я, но и София винит тебя в смерти Анны.

Ее слова вырывают из меня короткий, сухой смешок. Я сам не понимаю: это алкоголь уже начал свое дело, или боль просто стерла все границы? Валентина уговаривала поехать в больницу, предлагала обезболивающее, но я решил, что лучше позволю янтарному огню сжечь все внутри — и боль, и мысли.

Делаю еще один глоток, и мир вокруг теряет резкость, становясь мягче и размытее.

— Я иногда скучаю по Анне, — смотрю в пустоту перед собой. Гостиная замирает вместе с Ириной Юрьевной. — Той Анне, которая не давала мне спокойно жить, — делаю еще один глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу, притупляя острые углы памяти. — Я даже в какой-то момент поймал себя на мысли, что влюбляюсь, — продолжаю, и голос становится жестче, холоднее. — В Анну. Близнецы. Идеальная копия. Но характер Анны выдавал ее сразу. Она была живой, злой, настоящей. И еще одна вещь…

Я замолкаю, глядя на пустой стакан. Ирина Юрьевна ждет, затаив дыхание, но я не собираюсь продолжать. Мне не нужно говорить больше, достаточно этой паузы, чтобы увидеть страх в ее глазах. Пусть гадает. Пусть мучается догадками.

— Принесите бутылку виски! — бросаю я, чуть повышая голос, чтобы он долетел до каждого угла. Стены имеют уши, и персонал обучен реагировать на мой голос мгновенно.

— К чему ты клонишь? — ее голос звучит ровно, но я вижу, как страх просачивается сквозь растерянность, оставляя след в глазах, которые она так старательно отводит в сторону. А я продолжаю смотреть, заставляя ее чувствовать каждую секунду тишины.

Дверь бесшумно приоткрывается, и в гостиную входит Валентина. В руках бутылка виски, а взгляд, полный боли и сочувствия, задерживается на моем лице.

— Не берите в голову. Я уже пьян. И Вам пора уходить.

Ирина Юрьевна морщится, и я вижу, как ей хочется выплеснуть на меня все свое недовольство, обвинить в неуважении.

— Надеюсь, — медленно поднимается с дивана, расправляя платье, — к вечеру все статьи удалят, где…

— К обеду ничего не будет, — перебиваю ледяным тоном. — А теперь покиньте мой дом. И больше без предупреждения не появляйтесь. Ненавижу незваных гостей.

Задерживает на мне тяжелый взгляд, но спорить не решается. Разворачивается и выходит из гостиной, и дверь закрывается за ней с таким усилием, будто не может позволить себе просто уйти, не оставив после себя хотя бы этот звук, и я чувствую, как новая волна боли разливается в висках.

Наконец-то тишина.

Валентина уже успела наполнить мой стакан, но вместо того чтобы исчезнуть, продолжает стоять рядом, будто ждет чего-то. Поднимаю на нее взгляд, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Может… все-таки вызвать врача? — в голосе звучит неподдельная тревога. — Я волнуюсь. Рана выглядит серьезно.

— Не надо, — бросаю устало и делаю еще один глоток. Виски обжигает горло, но я не чувствую ничего, кроме желания исчезнуть в темноте за закрытыми веками. Закрываю глаза, откидываю голову на спинку кресла и пытаюсь найти покой.

Но Валентина не уходит. Слышу, как топчется на месте, будто решаясь на что-то, и по едва уловимому шороху ткани понимаю: она мнется, не зная, стоит ли продолжать.

— Ну? — срывается с моих губ, и в этом коротком слове слышится все мое терпение, которое уже на пределе.

— Я… когда училась в институте, подрабатывала в одном месте… в тайском салоне. Я могу… могу сделать Вам массаж. Это может помочь… снять боль и расслабиться.

— Ты здесь работаешь только из-за моей жены. Знай свое место.

Валентине двадцать шесть — она самая молодая из всего персонала. Симпатичное личико, выразительный взгляд, а фигура такова, что охрана провожает взглядами всякий раз, когда она проходит мимо.

Никогда не нанимал на работу людей моложе себя. Но когда поручил жене подобрать домработницу, она действовала по странной логике: анкеты женщин старше тридцати без сожаления откладывала в сторону, а те, что были моложе, изучала с особым вниманием, вглядываясь в фотографии, даже не удосуживаясь открыть резюме. Итог? Выбрала самую сексуальную незамужнюю девушку. Не помощницу по дому — соблазн для меня. Думала, я клюну? Что я влюблюсь? Что решу развестись и уйти к ее «идеальной» подставной фигуре? Жалкая стратегия.

— Исчезни. И передай всем: сегодня работать тихо, насколько возможно. Я не хочу никого слышать. Каждого, кого услышу, уволю.

— Хорошо, — в голосе дрожит обида, которую она пытается скрыть за послушанием.

Шаги Валентины затихают, и дверь закрывается с тихим щелчком.

Наконец-то один.

Делаю еще один глоток, позволяя алкоголю размыть сознание, стереть лица, которые не должны появляться перед глазами. Но прошлое не уходит — чем отчаяннее пытаюсь сбежать, тем сильнее сжимает горло, напоминая, что оно всегда будет здесь…

***Шесть лет назад***

Подъезжаю к зданию своей компании. На часах — восемь утра, и серый, безжизненный рассвет только начинает пробиваться сквозь тучи. А она уже там. Анна стоит напротив главного входа, как статуя, которую я сам воздвиг своей виной. В руках у нее самодельный плакат, на котором красной, кричащей краской выведено: «ЗДЕСЬ РАБОТАЕТ ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СБИЛ МОЮ СЕСТРУ И ОСТАЛСЯ БЕЗНАКАЗАННЫМ. ОТВЕТЬ ПЕРЕД ЗАКОНОМ!»

Полторы недели ее не было. Лежала в больнице с тяжелой пневмонией. Но стоило выписаться, и она снова заняла свой пост. Я глушу двигатель и смотрю на ее фигуру через лобовое стекло. Снег падает мелкой, колючей крупой, ледяной ветер пронизывает даже стекла машины.

Сколько это будет продолжаться? — думаю я, чувствуя, как внутри закипает раздражение, смешанное с чем-то более темным и непонятным. На улице минус двадцать, а она только из больницы. Почему не жалеет себя? Почему ей плевать на собственное здоровье ради этой бессмысленной войны?

Прошло чуть больше двух лет с того дня. Но все это время она приходит сюда, устраивает спектакли, требуя, чтобы я «ответил перед законом». Хотя она прекрасно знает: суд был. Суд признал мою вину в превышении скорости, но также установил, что София нарушила правила, перейдя дорогу на красный свет. Мне дали условный срок на год, я выплатил огромную компенсацию — ее мать приняла деньги без лишних вопросов. Дело закрыто. Анна в курсе договора с ее матерью. Знает и о предстоящей свадьбе с Софией. Но она не согласна. Она ненавидит мать за жадность и меня — за то, что я на свободе.

Выхожу из машины. Мороз мгновенно обжигает лицо. Анна переминается с ноги на ногу, закутанная в длинный, нелепо огромный пуховик, шапку, варежки и шарф, который закрывает нижнюю часть лица до самых глаз. Из кармана торчит термос. Приготовилась стоять здесь весь день, несмотря на мороз.

Подхожу ближе. Анна замечает меня, и ее глаза — единственная открытая часть лица — вспыхивают ненавистью.

— Езжай домой, — говорю я, останавливаясь в шаге от нее. Плакат в дрожащих руках уже не тот, что был в первый день. Бумага выцвела, края обтрепались от ветра и снега, надписи кое-где размазались от дождя и стали почти нечитаемыми. — Ты только что выздоровела. Весь день будет мороз… Опять заболеешь.

— И что с того? — отвечает резко, сквозь ткань шарфа. — Я не собираюсь оставлять это так. Сдайся полиции, признайся, что подкупил всех, и сядь за решетку. Тогда я успокоюсь.

Вздыхаю и чувствую, как грудь сдавливает усталость, которую невозможно выдохнуть.

— Сколько можно повторять, Ань? Моя вина в том, что я превысил скорость и не успел затормозить. Но София тоже виновата. Она вышла на красный, даже не посмотрев по сторонам. Есть записи с камер. Мы виноваты оба… Трагическая случайность, а не преступление.

— Моя сестра не может говорить! — выкрикивает, и голос срывается на визг, который тут же поглощает ветер. — А ты живешь, как будто ничего не случилось. Ты должен сидеть в тюрьме. Если не понимаешь — уходи. Иди работай, а я останусь стоять здесь.

Анна дрожит — от злости и от холода, и я не могу понять, что сильнее: ее ненависть или мороз, который пробирает до костей. Тело выдает слабость, но глаза горят по-прежнему. Она переминается, пытаясь согреться, но не делает ни шага назад. Стоит передо мной с такой уверенностью, будто она здесь главная, а не я.

— Может, в здании постоишь? Там тепло.

— Нет! — сжимает плакат так, что бумага трещит. — Правда должна быть у всех на глазах. Чтобы люди видели, кто ты гнилой на самом деле, Сычев! Лицемерный ублюдок! Мразь, которая купила себе свободу.

Ее ругательства скользят мимо моих ушей, — за два года они стали просто фоном. Молчу секунду, затем вытаскиваю из карманов сигареты, телефон и ключи. Снимаю пальто и накидываю на плечи, поверх ее пуховика.

— Что ты делаешь?! — отступает на шаг. Резко встряхивает плечами, пытаясь сбросить пальто.

— Принципиальность не согреет тебя, — перехватываю ее запястья, плотно, но без жестокости, только чтобы остановить. — И заходи внутрь погреться. Пожалуйста… Хотя бы на пять минут.

Анна дергается, глаза ее расширяются — в них смесь возмущения и страха, будто мое прикосновение обжигает.

— Пусти! — в голосе звенит истерика. — Мне ничего от тебя не надо! Ничего!

— Оставь, пожалуйста. Иначе ты замерзнешь здесь раньше, чем добьешься справедливости, — осторожно отпускаю запястья.

Пальто остается висеть на ее хрупких плечах. Слишком большое, свисает ниже колен, как тяжелый плащ. Разворачиваюсь и иду к входной двери компании. Снег скрипит под ботинками, ледяной ветер бьет в лицо. А за спиной ее крик:

— Эй! Забери!

Я не оборачиваюсь. Не останавливаюсь.

— Забери эту грязную тряпку, урод! И пошел ты со своей жалостью! Я не нуждаюсь в твоем гребаном милосердии! — голос срывается на хриплый, отчаянный крик, искаженный ветром, но я слышу каждое слово. — Эй, ты слышишь меня?

Захожу в теплое здание, и ее голос постепенно исчезает за стеклянными дверями. Я готов весь день просидеть в своем кабинете и слушать ее ненависть, ее крики, все обвинения, которые она может выплеснуть, — лишь бы она не стояла на морозе, ради того, чего уже не изменить. Но этой непослушной девчонке нужны не мои уши — ей нужны свидетели ее ненависти.

— Может, вызвать полицию? — интересуется охранник, пожилой мужчина, глядя на Анну через стекло, и его лицо выражает угрюмое неодобрение. — Сколько еще Вы будете терпеть это, Глеб Викторович? Она портит имидж компании. Клиенты жалуются. Прохожие снимают на телефоны.

— Не трогайте ее, — бросаю на ходу, направляясь к лифту. — Пусть стоит.

Двери лифта закрываются, и улица исчезает. Но образ Анны, стоящей под снегопадом, остается перед глазами. Я знаю: она не зайдет внутрь. Будет стоять там, пока не заболеет снова.

***

Раздается тихий, но настойчивый стук в дубовую дверь кабинета.

— Войдите, — роняю в тишину, не поднимая глаз. Рука продолжает вести грифель по бумаге, где линии складываются в видение будущего отеля — то, что я пытаюсь удержать, пока оно не исчезло.

Сейчас это лишь черновые наброски — грубые штрихи, пятна цвета, попытки уловить игру света и тени на фасаде. Идея пришла сегодня ночью, во время очередной бессонницы. Такие ночи преследуют меня уже больше двух лет — с тех пор, как одна ошибка разделила жизнь на «до» и «после». Я обращался к специалистам, перепробовал все, но сон не приходит. Он оставляет меня наедине с гулом мыслей и призраками прошлого, которые отказываются оставаться в темноте.

Дверь открывается, и я слышу шаги — мягкие, но уверенные: цок, цок, цок — каблуки Нади легко отбивают ритм по паркету. Приближается к столу, и воздух наполняется запахом свежесваренного кофе, в котором растворен сладковатый, цветочный, чуть приторный шлейф ее духов.

— Глеб Викторович, я принесла Вам кофе, — говорит она мягко, ставя фарфоровую чашку на край стола, стараясь не задеть чертежи. — Все документы по проекту подготовлены, как Вы и просили. Подписаны, готовы к отправке.

— Спасибо, — продолжаю сосредоточенно штриховать линию фасада.

Надя не уходит. Вместо этого она обходит стол и нависает надо мной, заглядывая через плечо. Ее длинные темные волосы падают вперед, и она заправляет прядь за ухо, чтобы лучше разглядеть набросок.

— Красиво, — выдыхает с искренним, или хорошо сыгранным, восхищением. — Я и не знала, что Вы еще и рисуете. Вы не только успешный, но и талантливый. Редкое сочетание для человека вашего возраста.

Я понимаю, к чему она клонит. Мне двадцать пять, я владею архитектурной компанией, чья прибыль бьет рекорды. За спиной — наследство, которого хватило бы на остров, личный флот, самолеты и целую вечность беззаботной жизни для нескольких десятков поколений, которые никогда не узнают, что такое работа. Но талант здесь ни при чем. Просто я никогда не умел сидеть без дела, особенно когда в голове рождается что-то новое. Кроме того, работа — это единственное средство, которое помогает мне отвлечься от шума в голове. Единственное место, где я контролирую реальность.

Наде двадцать восемь. Она устроилась в компанию всего две недели назад. Молодая. Амбициозная. Красивая. И явно стремится к большему, чем просто карьерный рост.

— Кстати, — продолжает, не обращая внимания на мою отстраненность, — сегодня звонил представитель из Дубая. Благодарил за работу. И просил передать, что в будущем хочет сотрудничать исключительно с Вами лично.

— Хорошо, — меняю карандаш на более мягкий и возвращаюсь к наброску, добавляя глубину теням.

— Вы всегда такой немногословный? — в голосе угадывается легкая улыбка. — Или… только со мной?

Я наконец отрываюсь от наброска и медленно поднимаю на нее взгляд.

— Не люблю, когда меня отвлекают, — говорю чеканно, каждым словом очерчивая границу.

Надя улыбается, не смутившись. Она и правда красивая. Длинные распущенные волосы, фигура песочные часы, четкие скулы, уверенный взгляд. В ней есть все, что обычно привлекает внимание. Но я смотрю на нее, как на часть интерьера — без интереса, без отклика, без единой мысли, которая задержалась бы на ней дольше одного удара пульса.

— Рабочее время уже закончилось, Глеб… Викторович. Все сотрудники разошлись по домам.

Мельком бросаю взгляд на настенные часы и вижу, что уже 15:10.

— Сегодня сокращенный день, — напоминает. — Вы забыли?

Откидываюсь на спинку кресла и разминаю затекшие плечи. Шея хрустит, дает о себе знать долгое напряжение, проведенное над набросками будущего отеля. Только сейчас замечаю, как сильно устал. Бессонная ночь тоже напоминает о себе.

— Почему не пошла с остальными?

Надя садится на край стола. Без разрешения, будто это само собой разумеется. Короткое черное платье чуть задирается, открывая стройные бедра, и она закидывает ногу на ногу, демонстрируя ажурную резинку чулок.

— Ну… мне некуда спешить, — накручивает прядь волос на указательный палец, улыбается мне кокетливо и смотрит прямо в глаза с таким блеском, что я безошибочно читаю ее намерения. Понимаю, к чему ведет. Даже если она сейчас встанет и снимет с себя все до последней нитки — она не вызовет во мне ни интереса, ни желания. Слишком предсказуема. Слишком очевидна. — Я живу одна. Вечера бывают такими… долгими. Скучными, — делает театральную паузу или ждет, что я отвечу. — У Вас есть девушка, Глеб… Викторович?

— Нет.

Встаю из-за стола, беру кружку с кофе и подхожу к панорамному окну. Отсюда, с высоты моего кабинета, открывается вид на главный вход. Внутри мгновенно закипает злость — я вижу внизу знакомую фигуру. Анна. Она все еще стоит там, под снегом и ветром, прижимая к груди свой плакат. Текст неразборчив с такого расстояния, но суть ясна. Она мерзнет. Она ждет. Она требует невозможного.

Надя встает со стола и подходит ближе, глядя на тот же вид, что и я.

— Тогда, может быть, поужинаем вместе? — ее плечо прижимается к моему, голос становится тихим и вкрадчивым. — Как два одиноких человека.

Делаю глоток кофе, чувствуя горечь на языке, и не свожу глаз с маленькой, хрупкой фигурки внизу. Анна переминается с ноги на ногу, дышит в ладони, смотрит куда-то вверх, хотя меня ей не разглядеть. Стекло тонированное.

— Я скоро женюсь.

Слова звучат странно, почти кощунственно, учитывая обстоятельства. В голове мгновенно всплывает тот разговор в больнице. Мать близнецов, Ирина Юрьевна, поставила ультиматум: если София не выйдет замуж до девятнадцати, я должен жениться на ней сам. Уже тогда я понял: ее цель — не счастье дочери, а надежная привязка меня к семье. Финансовая безопасность через брак. За эти годы я только убедился в этом.

Ирина Юрьевна опекает только Софию. Материнская забота, граничащая с тюремным заключением. София даже на улицу просто так не выходит — мать боится, что та встретит кого-то, влюбится и разрушит хрупкий, выгодный план. В договоре даже прописано: свадьба без брачного контракта.

Я смирился со своей участью. Стал спонсором их семьи. Но мне больно, до физической боли, видеть, как Ирине Юрьевне плевать на Анну. Плевать, что приходит сюда и мерзнет на морозе. Плевать, что дочь только выписалась из больницы. Мать даже не пришла навестить ее. Я был в больнице, говорил с врачами, оплачивал лучшие процедуры, но к самой Анне не заходил — она хочет видеть меня только за решеткой. Она ненавидит меня. И я ее не виню.