Стеклянный крик

Полицейские делают шаг вперед, один из них тянется к ее плечу, чтобы остановить.

— Не трогай, — бросаю резко.

Полицейские мгновенно реагируют и отступают, замирая в ожидании приказов.

Анна переводит на них взгляд, затем медленно, будто не веря своим глазам, смотрит на меня.

— Понятно… — она смеется, но в этом смехе сплошная горечь. — Ты подкупил их, да?

Снова замахивается — и еще одна пощечина врезается в мое лицо, хлесткая, обжигающая, и я чувствую, как кровь приливает к месту удара.

В этот момент дверь палаты открывается, и на пороге появляется женщина, невысокая, с испуганными, растерянными глазами. Замирает на мгновение, глядя на полицейских, затем переводит взгляд на меня, потом на Анну, которая продолжает бить меня кулаками в грудь, выплескивая остатки ярости. Я стою неподвижно, даже не пытаясь защититься, и держу альбом за спиной, подальше от ее ударов, чтобы не помять рисунки.

— Дочка, что ты делаешь?! — женщина подбегает и хватает Анну за плечи. — Остановись.

— Это он! — вырывается из Анны с такой силой, будто эти слова рвут ей горло. Слезы градом катятся по щекам, размазываясь по бледной коже. — Он сбил мою сестру. Из-за него она в реанимации.

Мать близняшек медленно переводит на меня взгляд. В нем такая боль, что меня накрывает тошнотворное чувство вины, и я с трудом сглатываю, чувствуя, как горло сжимается от кома, который не дает дышать.

— Значит, это ты, — голос звучит так, будто она не говорит, а истекает кровью. Тихий, почти безжизненный, но в нем больше боли, чем в любом крике.

Открываю рот, но вместо слов вырывается лишь хрип. Сглатываю и все-таки выдавливаю:

— Простите меня.

Мать близняшек вдруг начинает смеяться. Страшный, истерический смех, полный горечи.

— Из-за тебя моя дочь может остаться инвалидом. Она не сможет говорить! А ты говоришь «простите меня»? — делает шаг ко мне, глаза горят лихорадочным огнем. — Твой дед приходил. Хотел отмазать тебя. Сказал, заплатит за лечение. А ты пришел просто извиниться? Тебя отмажут, и ты забудешь. Начнешь жить своей жизнью, строить семью, а моя девочка будет учиться жить заново. Она вряд ли уже замуж выйдет — кому нужен инвалид? Кто возьмет немую калеку?

Смотрю ей прямо в глаза. Внутри что-то щелкает. Чувство вины смешивается с холодным, странным решением.

— Я оплачу лечение, — говорю твердо. — Любые операции. Если она останется… — делаю паузу, чувствуя, как выдыхаю не просто воздух, а саму возможность верить в лучшее, — инвалидом, буду платить ей каждый месяц до конца жизни.

— О, правда? — смотрит на меня в упор, и уголки ее губ приподнимаются в усмешке, которая больше похожа на оскал. В этой улыбке столько горечи и безумия одновременно, что у меня по спине пробегает холод. — А что насчет замужества? Она теперь никому не будет нужна. Одиночество — вот ее участь.

Сжимаю альбом за спиной так, что жесткий край обложки врезается в кожу ладоней.

— Тогда я сам женюсь на ней.

Тишина оседает в коридоре. Анна замирает, слезы на ее щеках блестят, но она не издает ни звука. Только смотрит на меня так, будто я только что произнес что-то чудовищное.

— Сдержи слово, — роняет мать близняшек безжалостно, и я чувствую, как эти два слова повисают в воздухе, как приговор.

— Мама, — восклицает Анна, — что ты такое говоришь?!

— Замолчи, — обрывает ее мать, даже не взглянув на дочь. Голос становится холодным, деловым, будто она переключается между ролями: мать, которая должна успокоить дочь, и женщина, которая выбивает компенсацию. — Составь договор. Пропиши: если моя дочь не выйдет замуж до девятнадцати, ты женишься на Софии. И до конца моих дней будешь платить мне за моральный ущерб. Я здоровье потратила, чтобы родить их. Работала, чтобы накормить, одеть, дать образование. А ты…

— Мои юристы все составят. Завтра документы будут у Вас.

Анна смотрит на мать так, будто перед ней чужой человек. Дыхание становится рваным, тело мелко трясет. Затем она резко разворачивается и убегает по коридору. Я слышу, как ее шаги гулко отдаются от стен, пока не затихают где-то в глубине больницы.

— Документы должны быть у меня до десяти утра, — говорит уже спокойно, по-деловому. — Доставь их лично. И деду — ни слова. Тогда подпишу все, что он хотел. Отказ от претензий.

— Хорошо, — выдыхаю я, и это слово вонзается в воздух, как гвоздь, который забивают с одного удара. Все… Договор заключен… Однако я не хочу этого — каждая клетка во мне сопротивляется, но чувство вины душит, как удавка, что отказаться просто не хватает воздуха. — Передайте Анне, — протягиваю ей альбом. — Выронила, когда потеряла сознание.

Резко вырывает альбом из моих рук, даже не взглянув на меня, и уходит. Полицейские переглядываются, но молчат. Они видели многое, но такое, наверное, впервые.

*** Наши дни***

— Я не забыл, — говорю тихо, и дым выходит из легких вместе со словами. — Но если продолжишь вскрывать старые раны, хуже будет не мне. Хуже будет моей жене. Она нашла покой в молчании и в своем искусстве. Не разрушай это ради мнимого правосудия, — бросаю окурок на пол. — Исчезни. Ради нее.

Орлов смотрит на меня, измученный, разбитый, но в глубине глаз все еще теплится ярость. Как уголек в пепелище, который не хочет догорать.

— Пошел ты, — шипит он, и в этом шипении столько яда, что воздух вокруг, кажется, становится тяжелее. Он с трудом, кряхтя от боли, поднимается на ноги, шатается, придерживая ребра рукой. — Я найду способ добраться до правды. И до тебя.

Сплевывает кровь, поворачивается и, хромая, идет к выходу. Дверь хлопает, оставляя меня одного в тишине, пропитанной запахом пота, крови и давно забытых воспоминаний.

Он не знает даже малой части того, что было после аварии. Не знает об ультиматуме матери близняшек. Не знает о договоре, который я подписал дрожащей рукой. Не знает, что мой брак… с Софией — не романтическая история, а пожизненное искупление, которое я выбрал сам. Чтобы хотя бы на миг забыть тот звук, который преследует меня каждую ночь: визг шин, удар, и глухой стук тела об асфальт, который я не могу вытравить из памяти.

Для Орлова я просто богатый ублюдок, откупившийся от ответственности. Для мира — успешный архитектор. Миллиардер. А для своей жены… тюремщик? Спаситель? Жертва? Я сам не знаю ответа.

Выхожу из здания. Голова гудит, ребра ноют, но физическая боль меркнет перед тяжестью на душе.

Мотоцикл стоит там же, где я оставил его несколько часов назад. Ночь уже полностью вступила в свои права. Нажимаю на старт, и он взрывается ревом, но даже он не заглушает того, что звучит внутри.

Нашла покой в своем молчании… Ложь. Красивая, необходимая ложь. Она не нашла покоя. Она научилась жить в аду, который мы построили вместе. И я — главный архитектор этого ада.

Глава 5

Яростно стучу в дверь комнаты Глеба. Ладонь правой руки уже горит от ударов, но я не останавливаюсь. А в левой судорожно сжимаю телефон. На часах пять утра, а адреналин уже разогнал кровь и выжег последние остатки сна.

Когда я проснулась попить воды, увидела сообщение от Паши. Оказывается, Глеб назначил ему встречу, а затем избил за то, что Паша написал мне. К сообщению приложены две фотографии: на них тело Паши покрыто синяками и ссадинами — не оставляя сомнений, что это не пустые слова. Теперь стало понятно, куда Глеб уехал на мотоцикле. Не к Виктории. На разборки.

Злость кипит внутри, требуя выхода. Со всей силы бью ногой по двери. Глеб должен быть дома. Я видела из окна, что его мотоцикл стоит на парковке. Замахиваюсь снова — но дверь неожиданно распахивается.

Передо мной — Глеб. Сонный, в одних черных плавках. Лениво опирается рукой о дверной косяк и зевает. Я впервые вижу его почти обнаженным, но смотрю не на мускулы, а на повреждения. Гематома на ребрах, багровая и болезненная на вид. Разбитая губа, запекшаяся кровь в уголке рта. Рассеченная бровь.

По сравнению с фотографиями Паши, Глеб выглядит почти невредимым.

— Пришла пожелать доброго утра?

Моя рука взлетает и с размаху обрушивается на его лицо. Хлесткий, громкий шлепок. И в ту же секунду ладонь пронзает острая боль, как будто ударила о камень.

Глеб морщится, проводит языком по внутренней стороне щеки.

— Очень бодрое утро, — говорит ледяным, неестественно спокойным тоном. — Продолжай, я весь внимание.

Выставляю телефон перед его лицом. На экране — заранее набранный текст:

— Я в курсе твоих ночных разборок. Но за что ты избил Пашу? Он не хочет подавать заявление, я считаю, что зря. Так что запомни: еще раз подойдешь к нему — и я сама напишу на тебя заявление.

Глеб пробегает глазами по тексту, и уголок его губ чуть заметно дергается. Скрещивает руки на груди, опирается плечом о дверной косяк и лишь после этого поднимает на меня взгляд.

— Как оперативно. Пожаловался, и ты уже здесь. Только вот ты моя жена, а не его адвокат, — издает короткий смешок. Но в глазах нет и намека на веселье. — Помни об этом. И всегда выбирай только мою сторону. Ошибки я не прощаю.

Нет времени печатать. Меня разрывает изнутри. От каждого его слова. От того, что он сделал с Пашей. От вчерашнего поцелуя. Фальшивого, расчетливого, которым он меня использовал как пешку в своей игре с бывшей. Это было унизительно. Я просто поднимаю руку и показываю ему средний палец. Языка жестов он не знает, но этот — поймет без перевода.

— Вот как, — на губах играет едва заметная ухмылка.

В ту же секунду Глеб хватает меня за запястье и рывком притягивает к себе. Я даже не успеваю вдохнуть — как он перекидывает меня через плечо, и мир переворачивается. Телефон выскальзывает из руки, ударяется о пол, отскакивает. Голова кружится, все плывет, теряет очертания. Беспомощно болтаюсь вниз головой.

Захлопывает дверь ногой и направляется вглубь комнаты, не обращая внимания на мои попытки вырваться. Я брыкаюсь, впиваюсь ногтями в его спину, царапаю кожу, но он даже не замедляется. Останавливается только когда доходит до кровати. Разжимает хватку — и я лечу на матрас. Удар выбивает из легких воздух. Пытаюсь вдохнуть, но не могу. Он уже нависает надо мной, придавливая своим весом к кровати.

— Кстати, — взгляд медленно скользит по мне. — Милая пижамка.

Только сейчас до меня доходит: я даже халат не накинула. Проснулась попить воды, увидела сообщение от Паши, и кровь закипела. Я думала только о справедливости, а не о том, как выгляжу. На мне любимая пижама — шорты и топ с котятами. Детская, нелепая, зато удобная.

Замахиваюсь, чтобы влепить еще одну пощечину, но он быстрее. Пальцы смыкаются на моем запястье, сильно и безжалостно, до легкой боли. Дергаюсь, чтобы вырваться, но он держит крепко, тянет мою руку вверх и прижимает над головой. Я замахиваюсь другой, но Глеб перехватывает и ее, и теперь обе руки придавлены к постели. Выгибаюсь, пытаюсь высвободиться, но он держит меня так крепко, что не могу ни оттолкнуться, ни сдвинуться с места. В его теле нет напряжения, только спокойная сила, и я понимаю, что он просто играет со мной.

— А я ведь никогда не видел тебя… такой, — голос становится глубже, мягче. Медленно скользит взглядом по телу, задерживаясь на ключицах, на линии груди, едва прикрытой тонкой тканью топа. — Может, тебе стоит переехать ко мне? В мою комнату. Пять лет брака, а у нас так и не было брачной ночи. Забавно, правда? А я все ее жду.

Мотаю головой, отказываясь верить собственным ушам.

Ты сошел с ума? — бьется в голове мысль. Я и так боюсь находиться с тобой под одной крышей, а делить одну комнату — это за гранью моего здравомыслия.

— Я понял, — произносит Глеб с усмешкой, в которой нет ни тепла, ни искренности. — Ты выбрала сторону того слабака, который решил спрятаться за спиной хрупкой, беззащитной девушки, надеясь, что она его защитит, — издает тихий смешок, от которого по коже бегут мурашки. — Вот только на какое преимущество он рассчитывал? Да, я никогда не подниму на тебя руку, но я способен на нечто куда более интересное, милая, — наклоняется ближе, и его дыхание касается моего лица. — Попробуй позвать на помощь. Только твой крик сможет меня остановить.

Холод разливается по телу, мышцы каменеют, и я чувствую, как каждый нерв натягивается до предела.

Он блефует? Или действительно ждет, что я закричу?

Начинаю извиваться, пытаясь вырваться, но каждое мое движение только сильнее прижимает к его груди. Сквозь тонкую ткань пижамы я чувствую его мышцы и его тяжелое, прерывистое дыхание, которое обжигает мою кожу с каждым бесполезным рывком.

— Давай, милая, — шепчет он, и его губы почти касаются моих. — Кричи!

Грудь тяжело вздымается, дыхание сбивается. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно в каждой точке этой комнаты. Я хочу закричать — разорвать эту давящую тишину, — но горло перехватывает спазм. Я не могу. Нельзя. Вместо крика зажмуриваюсь, отворачиваю лицо, сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

— Ты даже себя защитить не можешь, — голос звучит у самого уха, скользит по коже, как лезвие. — Запомни, милая: в этом мире побеждает не тот, кто прав, а тот, кто сильнее. Кто влиятельнее, богаче, у кого в руках реальная власть. И я — тот, у кого все это есть. Ты выбрала не ту сторону.

Открываю глаза и сразу натыкаюсь на тяжелый взгляд с неприкрытой злостью. По телу пробегает дрожь.

— Уходи, — разжимает пальцы, отпуская мои запястья, и поднимается с кровати. Фигура нависает надо мной, а взгляд тяжело ложится на мое тело. — Быстро! Пока я не передумал.

Делает шаг назад, давая мне пространство, но его тень все еще лежит на мне. Я выдыхаю, пытаясь прогнать дрожь, однако она не уходит, а сознание медленно плывет в тумане.

— Ну же, милая, — он кивает вниз, и его взгляд приказывает смотреть. — Я, конечно, могу терпеть, но не вечно.

Я не хочу смотреть, но рефлекс оказывается сильнее воли. Взгляд скользит вниз, и в ту же секунду кровь приливает к лицу, обжигая щеки огнем стыда и шока. Сквозь тонкую ткань плавок отчетливо видна его эрекция — твердая, напряженная, не оставляющая сомнений в том, что только что крутилось у него в голове.

Нет. Нет. Нет, — вскакиваю с кровати, ноги подкашиваются. Зачем я посмотрела?

Выбегаю из комнаты и с такой силой захлопываю дверь, что звук ударяется о стены и разносится по всему этажу.

Ненормальный. Долбаный извращенец…

На ходу хватаю телефон с пола влажными ладонями, ощущая, как тело горит изнутри, а каждый вдох только разжигает огонь. Бросаюсь к лестнице. Перепрыгивая через ступеньки, я лечу вверх, будто Глеб уже дышит мне в спину. Вот-вот схватит за плечо.

Господи, ну зачем я посмотрела? Идиотка. Я не смогу это развидеть — ни сейчас, ни завтра, никогда. Будет стоять передо мной в таком виде каждый раз, как только закрою глаза.

Врываюсь в комнату, захлопываю дверь и поворачиваю ключ в замке. Щелчок — и я выдыхаю, позволяя себе почувствовать, что я в безопасности. Сползаю по двери на пол, прижимаю телефон к груди, и слушаю, как сердце колотится, отдаваясь в висках, в кончиках пальцев, в каждой клетке тела, которая еще помнит его прикосновения.

***

В правой руке сжимаю кисть, кончик которой обмакнут в густую черную краску. Передо мной — мое полугодовое мучение и отражение моей души. На холсте проступает силуэт девушки: она кричит, беззвучно раздирая горло, а руки судорожно сжимают голову, словно пытаясь удержать распадающийся разум. Картина мрачная, давящая, выполненная в оттенках пепла и ночи. Я рисую ее каждое воскресенье, в свой единственный выходной, чтобы хоть как-то убить время в этом доме. Но сегодня краска не ложится.

Мысли не дают покоя, терзая душу и сердце с той самой секунды, как я захлопнула дверь комнаты Глеба. Не могу перестать думать о нем. О его запахе, о тяжести его тела, о том странном, пугающем блеске в глазах. Я даже не спустилась на завтрак, боясь столкнуться с ним взглядом. Сижу здесь, в своей комнате, потому что знаю: у Глеба тоже выходной. Он где-то внизу, и эта мысль действует как невидимая рука, которая каждый раз, когда я приближаюсь к двери, толкает меня обратно.

Кладу кисть на стол рядом с палитрой и встаю. Ноги кажутся ватными, голова идет кругом, а пустой желудок напоминает о себе легкой тошнотой. Медленно подхожу к панорамному окну во всю стену, открываю стеклянную дверь и выхожу на балкон. Мне нужен воздух, нужна свобода, но утреннее солнце уже безжалостно палит в глаза, слепя их.

Обычно по воскресеньям я никуда не хожу. Мне не с кем встречаться, не с кем делить время. Друзья остались в другой жизни — до замужества. Но сегодня этот дом душит меня. Мне хочется не просто прогуляться, а сбежать. Навсегда.

Паша, — имя всплывает в голове, как спасательный круг. Может, написать ему? Встретиться? Судя по фотографиям, ему досталось несладко. До сих пор не верится, что Глеб так жестоко отделал его из-за каких-то сообщений. Твою мать, он ведь теперь знает, что я замужем за Глебом, — эта мысль заставляет меня поморщиться. Теперь я точно не хочу показываться ему на глаза. Слишком много стыда.

Внезапно взгляд цепляется за движение внизу. Ворота медленно разъезжаются, и на аллею въезжает красный Мерседес. Я щурюсь, пытаясь разглядеть салон сквозь блики на лобовом стекле. Машина мне не знакома. Да и гости у нас бывают редко — только дедушка Глеба и моя мама.

Сердце делает неприятный кувырок, когда я узнаю силуэт за рулем.

Точно, Глеб купил ей машину. Но зачем она приехала? Снова клянчить деньги? Или пожаловаться на жизнь, чтобы дали еще? Деньги, деньги, деньги — все, что ее волнует.

Дыхание перехватывает, внутри все сжимается в холодный ком, и я чувствую, как он растет, заполняя грудную клетку. Разворачиваюсь, забегаю в комнату, хватаю телефон с кровати. Экран пуст. От мамы ни одного сообщения. А она всегда предупреждает перед приездом. Всегда. Если только не случилось что-то серьезное, или она не хочет, чтобы я успела подготовиться. Например, чтобы не успела покинуть дом до ее приезда.

Выбегаю из комнаты и бросаюсь к лестнице. Она приехала не просто так.

Я успеваю спуститься лишь до второго этажа, но голос мамы — резкий, пронзительный — уже разносится по всему холлу и долетает до меня:

— Где Глеб? Я должна его видеть, сейчас же!

Сколько еще ты будешь меня позорить, мама?

Спускаясь ниже, я вижу, как мама уверенной, властной походкой направляется в гостиную, а следом, чуть отставая, идет растерянная Валентина. Я сбегаю по лестнице и устремляюсь за ними.

— Как я должна это понимать? А? Отвечай! — резкий голос мамы снова режет слух.

Врываюсь в гостиную. Валентина бросает на меня испуганный, полный сочувствия взгляд. Я коротко указываю ей на дверь жестом — она понимает без слов и выходит, бесшумно прикрывая дверь.

— Почему ты молчишь?!

Глеб поднимает на нее взгляд, и его голос звучит спокойно, почти лениво:

— Мои люди занимаются этим вопросом. Не стоило тратить время на дорогу из-за такой ерунды.

Мама сжимает челюсть, глаза превращаются в узкие щели, ноздри раздуваются, а по лицу пробегает волна гнева, которая делает ее черты неузнаваемыми.

— Ерунды? — машет экраном телефона прямо перед лицом Глеба, но он даже не смотрит, продолжая спокойно потягивать виски из стакана с толстым дном. — Мою дочь из-за тебя поливают грязью!

В смысле — грязью? Что происходит? Я не понимаю, о чем она говорит, но тон не оставляет сомнений: случилось что-то серьезное.

Подхожу ближе и решительно выхватываю телефон из рук мамы. Взгляд падает на экран, и желудок сводит от тошноты.

— Смотри, дочка, смотри, что про тебя пишут! Люди вообще совесть потеряли, — причитает мама.

Первое, что бросается в глаза, — две фотографии со вчерашнего вечера. На одной Глеб держит меня за талию, его поза собственническая, властная. На второй — мы целуемся, точнее, Глеб целует меня. Снимки качественные, лица видны отчетливо. Под ними небольшая статья с заголовком: «Глеб Сычев, один из главных холостяков страны, замечен с девушкой. Кто она? Немая художница?»

Листаю ниже, и с каждым новым прочитанным словом внутри разрастается холод. Дыхание становится поверхностным, а грудь сдавливает так, будто я проглатываю камни. Тысячи комментариев. Большинство из них направлены в мой адрес:

«Она недостойна его…».

«Расстанься с ним или умри…».

«Что он в ней нашел? С ней же даже поговорить не о чем…».

«Фу, она совсем ему не подходит…».

«Сдохни, этот красавчик будет моим!».

Каждый новый комментарий — как удар под дых. К горлу подступает ком, глаза наполняются влагой, но я изо всех сил сдерживаю слезы, чтобы не разрыдаться прямо здесь. Сжимаю челюсть и заставляю себя читать дальше, не показывая, как мне больно.

«Скоро он ее бросит, вот увидите. Она ему не нужна…».

«Она его позорит…».

«Сычев мог бы выбрать кого угодно, а выбрал это недоразумение…».

«Ты ему не пара, не мечтай…».

— Если бы ты не скрывал, что женат, мою дочь сейчас не оскорбляли бы, — голос мамы, запыхавшийся от крика, вырывает меня из цифрового ада. — Это ты во всем виноват!

Она поворачивается ко мне и выхватывает телефон из моих рук.

— А тебе давно пора было показать всем, что у тебя есть муж. А не прятаться по углам.

Мама опускается на диван, раскрасневшаяся, с трудом переводит дыхание и нервно начинает махать рукой перед лицом, будто ей не хватает воздуха. Затем, чуть успокоившись, она снова поворачивается к Глебу, который сидит в кресле во главе гостиной, лениво покачивая стаканом и не выказывая ни малейшего интереса к ее истерике.

— Чего ты молчишь? Над твоей женой смеется вся страна!

Пока мои пальцы лихорадочно набирают текст на экране, Глеб наконец поднимает на маму взгляд. В нем нет ни капли растерянности или раздражения. Только ледяная, непоколебимая уверенность.

— Уже подготавливают стать. О том, что мы женаты. О том, что я люблю свою жену, не представляю жизни без нее и что мне никто не нужен, кроме нее. И что любые оскорбления в ее адрес будут иметь юридические последствия. Достаточно? Или есть предложения, что добавить? Говорите быстрее, чтобы потом не исправлять.

Внутри все кипит. Ярость на маму, на ситуацию, на себя саму. Я быстро поворачиваю экран телефона к маме, и слова на нем вылетают без сожаления:

— Уходи. И перестань сюда приходить. Ты меня только позоришь.

Мама читает, и ее лицо застывает, превращаясь в каменную маску.

— Ты мне еще указывать будешь? — цедит сквозь зубы. — Я одна на твоей стороне, между прочим. А твой муж и с места не сдвинется, пока тебя в грязь не втопчут.

Сжимаю телефон так, что пальцы белеют. Дыхание поверхностное. Злость медленно застилает здравый рассудок, и я чувствую: еще одно слово — и я не сдержусь. Вылью ей в лицо, что копилось годами. Все, что я так долго носила в себе. Каждую обиду. Каждую слезу, которую я проглотила, чтобы не дать ей увидеть мою слабость. И это будет концом. Для нее. Для меня.

Поэтому я резко разворачиваюсь и выхожу из гостиной, чтобы не совершить ошибку, которая может обернуться серьезными последствиями.

Иногда я ловлю себя на мысли, что должна была умереть вместо сестры. Тогда бы мама не использовала меня, не превратила в ту, кем я стала. А может, я просто не должна была позволить ей втянуть меня во все это — в жизнь, где я оказалась из-за ее обмана… И все, что происходит сейчас, никогда бы не случилось.

Выбегаю из дома, с силой захлопывая за собой дверь. Сердце колотится так, что отдается тупой пульсацией в висках, заглушая все остальные звуки. Слезы срываются с глаз, и все вокруг тонет в мутной пелене.

Мне нужно уехать.

Прямо сейчас.

Подальше от этого хаоса, от их голосов, от самой себя — хотя бы на время.

***Глеб***

Череп ноет от невыносимой, пульсирующей боли — напоминание о пропущенном ударе Орлова. Я промыл рану, заклеил глубокое рассечение лейкопластырем, но боль никуда не уходит. Она только усиливается от каждого звука, от каждого движения. А звук сейчас один — пронзительный, визгливый голос моей «любимой» тещи, Ирины Юрьевны.

Делаю медленный глоток виски. Жидкость обжигает горло, но не приносит облегчения, лишь на секунду притупляет остроту ощущений. Откидываю голову на спинку кожаного кресла, закрываю глаза, пытаясь сосредоточиться на чем угодно, кроме ее голоса. Но он проникает сквозь веки, сквозь боль, прямо в мозг.

— Бедная моя девочка, — снова разносится ее голос, полный приторного, лицемерного сочувствия, от которого боль в голове становится еще острее. — Представить страшно, что у нее в голове творится. Как она вообще справляется с этим одна…

— Можете сходить к ней и узнать, — бросаю безразлично, не открывая глаз. Нет сил даже повысить голос. Вся энергия уходит на то, чтобы просто сидеть неподвижно. Хотя хочется встать и вышвырнуть эту женщину за дверь.

— А чем ей это поможет? — голос взлетает до визга. Я морщусь — громкий звук пробивает защиту алкоголя, вызывая новую волну боли, разливающуюся по черепу. — Ты снова и снова заставляешь мою дочь страдать! Обещал заботиться — а сам сидишь, пьешь и даже не пытаешься ее успокоить! Почему ты молчишь?