Стеклянный крик

Поднимаюсь со стула. Адвокаты обмениваются короткими взглядами, но никто не произносит ни слова. Они слишком хорошо знают дедушку: если он принял решение, его не переубедить.

Выходим из участка. Ночь встречает холодным, колючим воздухом — ноябрьским, мокрым, он пробирает до костей. Меня усаживают на заднее сиденье патрульной машины. Полицейские занимают места спереди. Двигатель оживает с низким, ровным гулом, и машина медленно отъезжает от полицейского участка. Сирен нет, только мигалки, две пульсирующие точки красно-синего света, которые бесшумно отражаются в лужах и стеклах домов. Спешить некуда. Самое страшное — уже произошло.

Дорога до больницы кажется бесконечной. Я смотрю в окно, но не вижу огней города. Перед глазами тот момент: зеленый свет, вибрирующий телефон, фотография Виктории и ее любовника, и вдруг — темноволосая фигура на переходе.

Она даже не посмотрела по сторонам, — голос дедушки в голове.

Да, она не посмотрела. Но я тоже не затормозил. Я отвлекся. На измену. На свою боль.

***

Полицейские сопровождают меня по больничному коридору. Поворот направо, еще один — налево. Запах антисептиков становится острее с каждым шагом, въедается в легкие, смешиваясь с прохладным, стерильным воздухом, который сушит горло, оставляя во рту привкус больничной чистоты. Где-то вдалеке монотонно сигналит медицинский прибор, из открытых палат доносятся приглушенные голоса, покашливания, шорох простыней.

Еще один поворот и мы выходим в длинный полупустой коридор. Свет здесь тусклее, одна из ламп под потолком мерцает, отбрасывая на кафельный пол дрожащие тени. Белые стены кажутся бесконечными, а тишина между сигналами приборов становится все тяжелее.

И вдруг я вижу ее.

Анна сидит прямо на полу, прислонившись спиной к стене. Ноги поджаты к груди, руки обхватывают колени. Смотрит в одну точку — в пустую белую стену напротив. Лицо бледное, а глаза опухшие от слез.

Крепче сжимаю альбом в руке и подхожу. Она не реагирует, даже когда я опускаюсь на корточки рядом. Будто я призрак. Хотя, наверное, лучше бы я им и был. Призраки не причиняют боли, не сбивают людей на пешеходных переходах, не заставляют плакать в больничных коридорах. Я не знаю, что сказать. Слова кажутся дешевыми и бесполезными перед ее болью.

Она медленно переводит на меня взгляд. Сначала — пустота, бездонная и мертвая, будто внутри нее ничего не осталось. А затем эта пустота вспыхивает, превращаясь в ненависть, которая не знает пощады.

— Ты? — голос ее прерывается, становится почти беззвучным, и я вижу, как она сглатывает, пытаясь удержать слезы. — Почему ты не в тюрьме?

Переводит взгляд на полицейских за моей спиной — и снова на меня. В ее взгляде такая ненависть, какой я не видел никогда в жизни. Резко поднимается, и в этом движении чувствуется вся ее внутренняя дрожь.

— Отвечай?! — голос срывается на крик.

Я тоже поднимаюсь. Она ниже меня почти на две головы, и я чувствую эту пропасть каждой клеткой. Обычно я не замечаю разницы в росте, но сейчас она давит на меня, напоминая, кто из нас стоит на ногах, а чья сестра борется за жизнь в реанимации.

— Я приехал узнать, как София, — выдавливаю я, едва шевеля губами.

Анна резко вскидывает руки и обрушивает кулаки мне в грудь. Удары слабые, истеричные, но каждый отдается болью в моем сознании.

— Убирайся! — восклицает она, захлебываясь слезами. — Твое место за решеткой, — отступает от меня на шаг, потом еще один, будто хочет отделить себя от моего присутствия, и переводит полный отчаяния взгляд на полицейских. — Почему Вы стоите? Моя сестра пострадала из-за него!

— Послушай, — делаю шаг вперед.

— Не подходи! — отшатывается, вжимаясь в стену. — Не смей приближаться.

Замираю на месте и медленно поднимаю руки, разворачивая ладони вперед. Альбом зажат между большим и указательным пальцем левой руки — я держу его так, чтобы было видно: это единственное, что у меня есть. Она выглядит как испуганный зверек. Плечи дрожат, дыхание сбито, глаза широко распахнуты от страха и боли. Я боясь сделать лишнее движение, чтобы не спровоцировать ее новой вспышкой.

— Я только хочу сказать…

— Что ты хочешь сказать? — голос срывается, в нем слышно отчаяние. — Что ты сбил мою сестру и теперь пришел извиниться? Ты думаешь, это что-то изменит?

— Знаю… это ничего не изменит, — чувствуя, как слова вязнут в горле. — Но я не хочу, чтобы ты думала, будто мне все равно. Я виноват. И я сделаю все, чтобы она была здорова. Обещаю.

Она смотрит на меня так, будто я сказал самую чудовищную ложь на свете. Затем приближается, замахивается и со всей силы бьет меня по лицу. Звук пощечины разносится по коридору, ударяясь о стены, и мне кажется, что его слышно во всей больнице.

— Убирайся, — голос срывается на визг. — Ты будешь отвечать перед законом.

Снова бьет меня кулаками в грудь. Удары уже совсем слабые, становятся почти беспомощными, будто она выплескивает последнее, что у нее осталось. Дыхание сбивается, плечи вздрагивают от рыданий.

Полицейские делают шаг вперед, один из них тянется к ее плечу, чтобы остановить.

— Не трогай, — бросаю резко.

Полицейские мгновенно реагируют и отступают, замирая в ожидании приказов.

Анна переводит на них взгляд, затем медленно, будто не веря своим глазам, смотрит на меня.

— Понятно… — она смеется, но в этом смехе сплошная горечь. — Ты подкупил их, да?

Снова замахивается — и еще одна пощечина врезается в мое лицо, хлесткая, обжигающая, и я чувствую, как кровь приливает к месту удара.

В этот момент дверь палаты открывается, и на пороге появляется женщина, невысокая, с испуганными, растерянными глазами. Замирает на мгновение, глядя на полицейских, затем переводит взгляд на меня, потом на Анну, которая продолжает бить меня кулаками в грудь, выплескивая остатки ярости. Я стою неподвижно, даже не пытаясь защититься, и держу альбом за спиной, подальше от ее ударов, чтобы не помять рисунки.

— Дочка, что ты делаешь?! — женщина подбегает и хватает Анну за плечи. — Остановись.

— Это он! — вырывается из Анны с такой силой, будто эти слова рвут ей горло. Слезы градом катятся по щекам, размазываясь по бледной коже. — Он сбил мою сестру. Из-за него она в реанимации.

Мать близняшек медленно переводит на меня взгляд. В нем такая боль, что меня накрывает тошнотворное чувство вины, и я с трудом сглатываю, чувствуя, как горло сжимается от кома, который не дает дышать.

— Значит, это ты, — голос звучит так, будто она не говорит, а истекает кровью. Тихий, почти безжизненный, но в нем больше боли, чем в любом крике.

Открываю рот, но вместо слов вырывается лишь хрип. Сглатываю и все-таки выдавливаю:

— Простите меня.

Мать близняшек вдруг начинает смеяться. Страшный, истерический смех, полный горечи.

— Из-за тебя моя дочь может остаться инвалидом. Она не сможет говорить! А ты говоришь «простите меня»? — делает шаг ко мне, глаза горят лихорадочным огнем. — Твой дед приходил. Хотел отмазать тебя. Сказал, заплатит за лечение. А ты пришел просто извиниться? Тебя отмажут, и ты забудешь. Начнешь жить своей жизнью, строить семью, а моя девочка будет учиться жить заново. Она вряд ли уже замуж выйдет — кому нужен инвалид? Кто возьмет немую калеку?

Смотрю ей прямо в глаза. Внутри что-то щелкает. Чувство вины смешивается с холодным, странным решением.

— Я оплачу лечение, — говорю твердо. — Любые операции. Если она останется… — делаю паузу, чувствуя, как выдыхаю не просто воздух, а саму возможность верить в лучшее, — инвалидом, буду платить ей каждый месяц до конца жизни.

— О, правда? — смотрит на меня в упор, и уголки ее губ приподнимаются в усмешке, которая больше похожа на оскал. В этой улыбке столько горечи и безумия одновременно, что у меня по спине пробегает холод. — А что насчет замужества? Она теперь никому не будет нужна. Одиночество — вот ее участь.

Сжимаю альбом за спиной так, что жесткий край обложки врезается в кожу ладоней.

— Тогда я сам женюсь на ней.

Тишина оседает в коридоре. Анна замирает, слезы на ее щеках блестят, но она не издает ни звука. Только смотрит на меня так, будто я только что произнес что-то чудовищное.

— Сдержи слово, — роняет мать близняшек безжалостно, и я чувствую, как эти два слова повисают в воздухе, как приговор.

— Мама, — восклицает Анна, — что ты такое говоришь?!

— Замолчи, — обрывает ее мать, даже не взглянув на дочь. Голос становится холодным, деловым, будто она переключается между ролями: мать, которая должна успокоить дочь, и женщина, которая выбивает компенсацию. — Составь договор. Пропиши: если моя дочь не выйдет замуж до девятнадцати, ты женишься на Софии. И до конца моих дней будешь платить мне за моральный ущерб. Я здоровье потратила, чтобы родить их. Работала, чтобы накормить, одеть, дать образование. А ты…

— Мои юристы все составят. Завтра документы будут у Вас.

Анна смотрит на мать так, будто перед ней чужой человек. Дыхание становится рваным, тело мелко трясет. Затем она резко разворачивается и убегает по коридору. Я слышу, как ее шаги гулко отдаются от стен, пока не затихают где-то в глубине больницы.

— Документы должны быть у меня до десяти утра, — говорит уже спокойно, по-деловому. — Доставь их лично. И деду — ни слова. Тогда подпишу все, что он хотел. Отказ от претензий.

— Хорошо, — выдыхаю я, и это слово вонзается в воздух, как гвоздь, который забивают с одного удара. Все… Договор заключен… Однако я не хочу этого — каждая клетка во мне сопротивляется, но чувство вины душит, как удавка, что отказаться просто не хватает воздуха. — Передайте Анне, — протягиваю ей альбом. — Выронила, когда потеряла сознание.

Резко вырывает альбом из моих рук, даже не взглянув на меня, и уходит. Полицейские переглядываются, но молчат. Они видели многое, но такое, наверное, впервые.

*** Наши дни***

— Я не забыл, — говорю тихо, и дым выходит из легких вместе со словами. — Но если продолжишь вскрывать старые раны, хуже будет не мне. Хуже будет моей жене. Она нашла покой в молчании и в своем искусстве. Не разрушай это ради мнимого правосудия, — бросаю окурок на пол. — Исчезни. Ради нее.

Орлов смотрит на меня, измученный, разбитый, но в глубине глаз все еще теплится ярость. Как уголек в пепелище, который не хочет догорать.

— Пошел ты, — шипит он, и в этом шипении столько яда, что воздух вокруг, кажется, становится тяжелее. Он с трудом, кряхтя от боли, поднимается на ноги, шатается, придерживая ребра рукой. — Я найду способ добраться до правды. И до тебя.

Сплевывает кровь, поворачивается и, хромая, идет к выходу. Дверь хлопает, оставляя меня одного в тишине, пропитанной запахом пота, крови и давно забытых воспоминаний.

Он не знает даже малой части того, что было после аварии. Не знает об ультиматуме матери близняшек. Не знает о договоре, который я подписал дрожащей рукой. Не знает, что мой брак… с Софией — не романтическая история, а пожизненное искупление, которое я выбрал сам. Чтобы хотя бы на миг забыть тот звук, который преследует меня каждую ночь: визг шин, удар, и глухой стук тела об асфальт, который я не могу вытравить из памяти.

Для Орлова я просто богатый ублюдок, откупившийся от ответственности. Для мира — успешный архитектор. Миллиардер. А для своей жены… тюремщик? Спаситель? Жертва? Я сам не знаю ответа.

Выхожу из здания. Голова гудит, ребра ноют, но физическая боль меркнет перед тяжестью на душе.

Мотоцикл стоит там же, где я оставил его несколько часов назад. Ночь уже полностью вступила в свои права. Нажимаю на старт, и он взрывается ревом, но даже он не заглушает того, что звучит внутри.

Нашла покой в своем молчании… Ложь. Красивая, необходимая ложь. Она не нашла покоя. Она научилась жить в аду, который мы построили вместе. И я — главный архитектор этого ада.

Глава 5

Яростно стучу в дверь комнаты Глеба. Ладонь правой руки уже горит от ударов, но я не останавливаюсь. А в левой судорожно сжимаю телефон. На часах пять утра, а адреналин уже разогнал кровь и выжег последние остатки сна.

Когда я проснулась попить воды, увидела сообщение от Паши. Оказывается, Глеб назначил ему встречу, а затем избил за то, что Паша написал мне. К сообщению приложены две фотографии: на них тело Паши покрыто синяками и ссадинами — не оставляя сомнений, что это не пустые слова. Теперь стало понятно, куда Глеб уехал на мотоцикле. Не к Виктории. На разборки.

Злость кипит внутри, требуя выхода. Со всей силы бью ногой по двери. Глеб должен быть дома. Я видела из окна, что его мотоцикл стоит на парковке. Замахиваюсь снова — но дверь неожиданно распахивается.

Передо мной — Глеб. Сонный, в одних черных плавках. Лениво опирается рукой о дверной косяк и зевает. Я впервые вижу его почти обнаженным, но смотрю не на мускулы, а на повреждения. Гематома на ребрах, багровая и болезненная на вид. Разбитая губа, запекшаяся кровь в уголке рта. Рассеченная бровь.

По сравнению с фотографиями Паши, Глеб выглядит почти невредимым.

— Пришла пожелать доброго утра?

Моя рука взлетает и с размаху обрушивается на его лицо. Хлесткий, громкий шлепок. И в ту же секунду ладонь пронзает острая боль, как будто ударила о камень.

Глеб морщится, проводит языком по внутренней стороне щеки.

— Очень бодрое утро, — говорит ледяным, неестественно спокойным тоном. — Продолжай, я весь внимание.

Выставляю телефон перед его лицом. На экране — заранее набранный текст:

— Я в курсе твоих ночных разборок. Но за что ты избил Пашу? Он не хочет подавать заявление, я считаю, что зря. Так что запомни: еще раз подойдешь к нему — и я сама напишу на тебя заявление.

Глеб пробегает глазами по тексту, и уголок его губ чуть заметно дергается. Скрещивает руки на груди, опирается плечом о дверной косяк и лишь после этого поднимает на меня взгляд.

— Как оперативно. Пожаловался, и ты уже здесь. Только вот ты моя жена, а не его адвокат, — издает короткий смешок. Но в глазах нет и намека на веселье. — Помни об этом. И всегда выбирай только мою сторону. Ошибки я не прощаю.

Нет времени печатать. Меня разрывает изнутри. От каждого его слова. От того, что он сделал с Пашей. От вчерашнего поцелуя. Фальшивого, расчетливого, которым он меня использовал как пешку в своей игре с бывшей. Это было унизительно. Я просто поднимаю руку и показываю ему средний палец. Языка жестов он не знает, но этот — поймет без перевода.

— Вот как, — на губах играет едва заметная ухмылка.

В ту же секунду Глеб хватает меня за запястье и рывком притягивает к себе. Я даже не успеваю вдохнуть — как он перекидывает меня через плечо, и мир переворачивается. Телефон выскальзывает из руки, ударяется о пол, отскакивает. Голова кружится, все плывет, теряет очертания. Беспомощно болтаюсь вниз головой.

Захлопывает дверь ногой и направляется вглубь комнаты, не обращая внимания на мои попытки вырваться. Я брыкаюсь, впиваюсь ногтями в его спину, царапаю кожу, но он даже не замедляется. Останавливается только когда доходит до кровати. Разжимает хватку — и я лечу на матрас. Удар выбивает из легких воздух. Пытаюсь вдохнуть, но не могу. Он уже нависает надо мной, придавливая своим весом к кровати.

— Кстати, — взгляд медленно скользит по мне. — Милая пижамка.

Только сейчас до меня доходит: я даже халат не накинула. Проснулась попить воды, увидела сообщение от Паши, и кровь закипела. Я думала только о справедливости, а не о том, как выгляжу. На мне любимая пижама — шорты и топ с котятами. Детская, нелепая, зато удобная.

Замахиваюсь, чтобы влепить еще одну пощечину, но он быстрее. Пальцы смыкаются на моем запястье, сильно и безжалостно, до легкой боли. Дергаюсь, чтобы вырваться, но он держит крепко, тянет мою руку вверх и прижимает над головой. Я замахиваюсь другой, но Глеб перехватывает и ее, и теперь обе руки придавлены к постели. Выгибаюсь, пытаюсь высвободиться, но он держит меня так крепко, что не могу ни оттолкнуться, ни сдвинуться с места. В его теле нет напряжения, только спокойная сила, и я понимаю, что он просто играет со мной.

— А я ведь никогда не видел тебя… такой, — голос становится глубже, мягче. Медленно скользит взглядом по телу, задерживаясь на ключицах, на линии груди, едва прикрытой тонкой тканью топа. — Может, тебе стоит переехать ко мне? В мою комнату. Пять лет брака, а у нас так и не было брачной ночи. Забавно, правда? А я все ее жду.

Мотаю головой, отказываясь верить собственным ушам.

Ты сошел с ума? — бьется в голове мысль. Я и так боюсь находиться с тобой под одной крышей, а делить одну комнату — это за гранью моего здравомыслия.

— Я понял, — произносит Глеб с усмешкой, в которой нет ни тепла, ни искренности. — Ты выбрала сторону того слабака, который решил спрятаться за спиной хрупкой, беззащитной девушки, надеясь, что она его защитит, — издает тихий смешок, от которого по коже бегут мурашки. — Вот только на какое преимущество он рассчитывал? Да, я никогда не подниму на тебя руку, но я способен на нечто куда более интересное, милая, — наклоняется ближе, и его дыхание касается моего лица. — Попробуй позвать на помощь. Только твой крик сможет меня остановить.

Холод разливается по телу, мышцы каменеют, и я чувствую, как каждый нерв натягивается до предела.

Он блефует? Или действительно ждет, что я закричу?

Начинаю извиваться, пытаясь вырваться, но каждое мое движение только сильнее прижимает к его груди. Сквозь тонкую ткань пижамы я чувствую его мышцы и его тяжелое, прерывистое дыхание, которое обжигает мою кожу с каждым бесполезным рывком.

— Давай, милая, — шепчет он, и его губы почти касаются моих. — Кричи!

Грудь тяжело вздымается, дыхание сбивается. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно в каждой точке этой комнаты. Я хочу закричать — разорвать эту давящую тишину, — но горло перехватывает спазм. Я не могу. Нельзя. Вместо крика зажмуриваюсь, отворачиваю лицо, сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

— Ты даже себя защитить не можешь, — голос звучит у самого уха, скользит по коже, как лезвие. — Запомни, милая: в этом мире побеждает не тот, кто прав, а тот, кто сильнее. Кто влиятельнее, богаче, у кого в руках реальная власть. И я — тот, у кого все это есть. Ты выбрала не ту сторону.

Открываю глаза и сразу натыкаюсь на тяжелый взгляд с неприкрытой злостью. По телу пробегает дрожь.

— Уходи, — разжимает пальцы, отпуская мои запястья, и поднимается с кровати. Фигура нависает надо мной, а взгляд тяжело ложится на мое тело. — Быстро! Пока я не передумал.

Делает шаг назад, давая мне пространство, но его тень все еще лежит на мне. Я выдыхаю, пытаясь прогнать дрожь, однако она не уходит, а сознание медленно плывет в тумане.

— Ну же, милая, — он кивает вниз, и его взгляд приказывает смотреть. — Я, конечно, могу терпеть, но не вечно.

Я не хочу смотреть, но рефлекс оказывается сильнее воли. Взгляд скользит вниз, и в ту же секунду кровь приливает к лицу, обжигая щеки огнем стыда и шока. Сквозь тонкую ткань плавок отчетливо видна его эрекция — твердая, напряженная, не оставляющая сомнений в том, что только что крутилось у него в голове.

Нет. Нет. Нет, — вскакиваю с кровати, ноги подкашиваются. Зачем я посмотрела?

Выбегаю из комнаты и с такой силой захлопываю дверь, что звук ударяется о стены и разносится по всему этажу.

Ненормальный. Долбаный извращенец…

На ходу хватаю телефон с пола влажными ладонями, ощущая, как тело горит изнутри, а каждый вдох только разжигает огонь. Бросаюсь к лестнице. Перепрыгивая через ступеньки, я лечу вверх, будто Глеб уже дышит мне в спину. Вот-вот схватит за плечо.

Господи, ну зачем я посмотрела? Идиотка. Я не смогу это развидеть — ни сейчас, ни завтра, никогда. Будет стоять передо мной в таком виде каждый раз, как только закрою глаза.

Врываюсь в комнату, захлопываю дверь и поворачиваю ключ в замке. Щелчок — и я выдыхаю, позволяя себе почувствовать, что я в безопасности. Сползаю по двери на пол, прижимаю телефон к груди, и слушаю, как сердце колотится, отдаваясь в висках, в кончиках пальцев, в каждой клетке тела, которая еще помнит его прикосновения.

***

В правой руке сжимаю кисть, кончик которой обмакнут в густую черную краску. Передо мной — мое полугодовое мучение и отражение моей души. На холсте проступает силуэт девушки: она кричит, беззвучно раздирая горло, а руки судорожно сжимают голову, словно пытаясь удержать распадающийся разум. Картина мрачная, давящая, выполненная в оттенках пепла и ночи. Я рисую ее каждое воскресенье, в свой единственный выходной, чтобы хоть как-то убить время в этом доме. Но сегодня краска не ложится.

Мысли не дают покоя, терзая душу и сердце с той самой секунды, как я захлопнула дверь комнаты Глеба. Не могу перестать думать о нем. О его запахе, о тяжести его тела, о том странном, пугающем блеске в глазах. Я даже не спустилась на завтрак, боясь столкнуться с ним взглядом. Сижу здесь, в своей комнате, потому что знаю: у Глеба тоже выходной. Он где-то внизу, и эта мысль действует как невидимая рука, которая каждый раз, когда я приближаюсь к двери, толкает меня обратно.

Кладу кисть на стол рядом с палитрой и встаю. Ноги кажутся ватными, голова идет кругом, а пустой желудок напоминает о себе легкой тошнотой. Медленно подхожу к панорамному окну во всю стену, открываю стеклянную дверь и выхожу на балкон. Мне нужен воздух, нужна свобода, но утреннее солнце уже безжалостно палит в глаза, слепя их.

Обычно по воскресеньям я никуда не хожу. Мне не с кем встречаться, не с кем делить время. Друзья остались в другой жизни — до замужества. Но сегодня этот дом душит меня. Мне хочется не просто прогуляться, а сбежать. Навсегда.

Паша, — имя всплывает в голове, как спасательный круг. Может, написать ему? Встретиться? Судя по фотографиям, ему досталось несладко. До сих пор не верится, что Глеб так жестоко отделал его из-за каких-то сообщений. Твою мать, он ведь теперь знает, что я замужем за Глебом, — эта мысль заставляет меня поморщиться. Теперь я точно не хочу показываться ему на глаза. Слишком много стыда.

Внезапно взгляд цепляется за движение внизу. Ворота медленно разъезжаются, и на аллею въезжает красный Мерседес. Я щурюсь, пытаясь разглядеть салон сквозь блики на лобовом стекле. Машина мне не знакома. Да и гости у нас бывают редко — только дедушка Глеба и моя мама.

Сердце делает неприятный кувырок, когда я узнаю силуэт за рулем.

Точно, Глеб купил ей машину. Но зачем она приехала? Снова клянчить деньги? Или пожаловаться на жизнь, чтобы дали еще? Деньги, деньги, деньги — все, что ее волнует.

Дыхание перехватывает, внутри все сжимается в холодный ком, и я чувствую, как он растет, заполняя грудную клетку. Разворачиваюсь, забегаю в комнату, хватаю телефон с кровати. Экран пуст. От мамы ни одного сообщения. А она всегда предупреждает перед приездом. Всегда. Если только не случилось что-то серьезное, или она не хочет, чтобы я успела подготовиться. Например, чтобы не успела покинуть дом до ее приезда.

Выбегаю из комнаты и бросаюсь к лестнице. Она приехала не просто так.

Я успеваю спуститься лишь до второго этажа, но голос мамы — резкий, пронзительный — уже разносится по всему холлу и долетает до меня:

— Где Глеб? Я должна его видеть, сейчас же!

Сколько еще ты будешь меня позорить, мама?

Спускаясь ниже, я вижу, как мама уверенной, властной походкой направляется в гостиную, а следом, чуть отставая, идет растерянная Валентина. Я сбегаю по лестнице и устремляюсь за ними.

— Как я должна это понимать? А? Отвечай! — резкий голос мамы снова режет слух.

Врываюсь в гостиную. Валентина бросает на меня испуганный, полный сочувствия взгляд. Я коротко указываю ей на дверь жестом — она понимает без слов и выходит, бесшумно прикрывая дверь.

— Почему ты молчишь?!

Глеб поднимает на нее взгляд, и его голос звучит спокойно, почти лениво:

— Мои люди занимаются этим вопросом. Не стоило тратить время на дорогу из-за такой ерунды.

Мама сжимает челюсть, глаза превращаются в узкие щели, ноздри раздуваются, а по лицу пробегает волна гнева, которая делает ее черты неузнаваемыми.