Монах

– Да где уж красота, стужа невиданная…

На небе уже зажглись звезды, сквозь тучу пробивался свет молодого месяца.

Дорога пошла ухабистей, снежный занос не давал лошадям разгону и они перешли с рысцы на шаг.

Иакинф приподнялся на локтях, выставившись в даль, прищурился. Поправил тулуп и вдруг сквозь вьюгу прокричал извозчику:

– Стой!

– Ай? – извозчик повернул к Иакинфу обветренное лицо.

– Стой, говорю!

Извозчик натянул вожжи, и тройка остановилась, точно вкопанная. Лошади возмущенно зафыркали, принялись бить копытом.

– По нужде, чего ль? – извозчик похлопал себя по плечам, стряхнул с тулупа снег.

– Там у оврага человек… Погоди, Федор, может, там беда какая…

Никита спрыгнул на землю и кинулся к оврагу…

На снегу подле старой осины лежала девушка. Нарядно одетая. На редкость красивая. С тонкими, иконописными чертами, с растрепавшимися пшеничными волосами, бледным, точно снег лицом. Губы у девушки посинели от холода, ресницы покрылись инеем. Была сия девушка несостоявшимся подарком барина Ивана Андреевича Охлопкова графу Родиону Тимофеевичу Протасову, а также сирота казанская Наташка, о чем, впрочем, догадаться особого труда не составляло. Всего этого меж тем не знал не на шутку озадаченный отец Иакинф. Если не считать недавней встречи с Таней, то второй лишь раз за долгие месяцы добропочтенный наш монах так близко видел женщину, стоит заметить, весьма привлекательную, а это отец Иакинф отметил сразу. Придя в себя, Иакинф склонился над Наташкой и взволновано произнес:

– Что с вами?

Наташка едва шевельнула ресницами и тихо простонала.

В следующую секунду Иакинф осторожно поднял Наташку с земли, взял ее на руки и быстро понес к саням.

– Ох ты! – извозчик разинул рот. – Вот находка-то какая!

– Тише, – Иакинф уложил Наташку в сани, закутал ее в тулуп. – Она обледенела совсем, видать, долго тут пролежала.

Бичурин запрыгнул в сани, поправил рясу.

– Дак вы сами-то заледенеете, отец Иакинф, – извозчик покачал головой. – Как без тулупа-то поедете?

– Ничего, – Бичурин хлопнул кучера по плечу. – Поехали, Федор!

Извозчик хлыстнул лошадей, и тройка помчалась дальше…

Вьюга тревожно завывала, ветер бил в лицо, и от этого Никита то и дело щурился, растирал то лицо, то окоченевшие руки. В поле тем временем совсем стемнело, разом стало как-то жутко, не по себе на душе стало. Отец Иакинф наклонился к извозчику, прокричал сквозь вьюгу.

– Далеко ли нам до города-а-а?

– Ай? – извозчик поправил шапку, надвинул ее поглубже.

– До города далеко-о-о ли еще-е-е? – Никита привстал, но тут же рухнул обратно, поскольку сани повело по скользкой дороге.

– Да немало ешо-о-о!

– Может, обратно повернем?

– Не-е, – извозчик хлыстнул лошадей. – Туды дорога плохая-я-я, а впереди полегче-е-е уж должно-о-о пойти-и-и!

Внезапно Наташка застонала и, приоткрыв глаза, что-то едва слышно прошептала.

– Что, милая? – Никита тут же склонился над Наташкой, чуть приподнял ее голову, смахнул с волос ее снег, запахнул тулуп покрепче. – Что ты сказала???

– Зря вы меня с собой… беглая я… – Наташка смотрела испуганно, жалко.

– Беглая, – эхом повторил Никита, отпустив Наташку, хлопнул извозчика по плечу. – Нет ли у тебя кого-о-о на примете, Федор, чтоб девушку-у-у приняли-и-и? А я доктора ей хорошего привезу-у-у…

– Так есть, чего-о-о ж нету-у-у? – кучер натянул вожжи. – Бабка Лизавета-а-а Пряникова, душа ангельская-я-я, на постой постояльцев берет, может и её приме-е-ет…

Наташка тем временем застонала, но вдруг разом умолкла, рывком откинула голову, и взгляд ее огромных глаз застыл.

Часть третья.

НАТАШКА.

«Горче смерти женщина, потому что она – сеть,

и сердце ее – силки, руки ее – оковы.»

Екклесиаст (гл. 7, ст. 26)

I

В чистенькой комнате было от души натоплено, мыто-перемыто, видать, хозяйка ни одной пылинке не давала подолгу залеживаться. Было в комнате по-домашнему уютно: стираные занавески-раздергушки из двух полотнищ, на столе – узорная домотканая скатерть с кружевной прошивкой, на ней – тающая и потрескивающая свеча в канделябре, неподалеку небольшой буфет, отгораживающий кровать от дверей, герань в кадке, тикающие ходики, сундук у стенки, да грубый половик.

На кровати посреди постельного, из набивного ситца, убранства лежала девушка. Была она без сознания, вся взмокшая, отчего на нательной холщовой рубахе проступили пятна, со спутанными пшеничными волосами, тонкими, в сизых прожилках, руками, что безжизненно лежали поверх одеяла.

– Я уже, грешным делом, начал думать, что она умерла, не дышала несколько минут, потом вдруг испариной покрылась, прямо на лютом морозе…

Стоявший у стола отец Иакинф накинул поверх рясы овчинный тулуп.

– Так вы, батюшка, родственник ее будете?

Рядом с тазиком в руках стояла маленькая, сухонькая, седовласая старушка. Лицо у старушки было сплошь покрыто морщинками, было оно какое-то сморщенное, и оттого походила старушка на гномика. Глаза ее были живые, теплые, учтиво- внимательные.

– Я? – Иакинф растерянно пожал плечами. – Ну… хотите, считайте, что родственник.

– Поняла-поняла, – старушка понятливо закивала. – Больше ни о чем не расспрашиваю, как пожелаете, так сами и расскажете.

– Вы, Лизавета Потаповна, присмотрите за ней, – Иакинф направился к двери. – Я за доктором поеду…

– Поезжайте-поезжайте, батюшка, – старушка снова закивала. – А я её покуда водицею тепленькой оботру, оно-то никак не помешает.

Иакинф запахнул тулуп, у дверей обернулся, окликнул старушку.

– Лизавета Потаповна… Спасибо вам. Спасибо, что приютили. Да и Федор молодец, про вас удачно вспомнил…

– Ой, да за что оно? Не за что, батюшка, не за что. Я ж постояльцев завсегда принять готова, ежели комната свободная имеется.

Отец Иакинф кивнул напоследок и скрылся за дверью.

Старушка подошла к столу, поставила на него тазик, обмакнула полотенце, крепенько отжала.

Тем временем девушка, что лежала на кровати, вдруг громко и отчаянно вскрикнула, принялась метаться по подушкам, так, что и без того спутавшиеся волосы ее растрепались еще более, вытянула вперед руки, быстро что-то забормотала, застонала, забормотала вновь.

– …поди!… Нет, нет… Поди, не смей!… брось топор… А-а-а!!!… батенька, миленький… А-а-ааа!!!… батенька… А-а-а!… брось топор, Митенька… А-а-аааа!!!… Митенька, не смей трогать папеньку!… А-а-аааа… Митенька, Митенька, Митенька…

– Свят, свят, – старушка перекрестилась, склонилась над девушкой. – Бредит, видать, голубушка.

II

Раннее утреннее солнце пробивалось косыми лучами сквозь заснеженные ветки деревьев, сквозь пушистые лапы елей, голосили на все свои птичьи голоса оставшиеся на зимовку птицы, то там, то тут прыгали с ветки на ветку шустрые белки, из-за снежных сугробов трусливо выглядывали заячьи морды и казалось, что от вчерашней тревожной ночи не осталось и следа.

Облезлая дворовая псина вскинула морду, уткнула мокрый нос в теплую Митькину щеку. Митька тут же вздрогнул, потер кулаком единственный, а на данный момент, ко всему прочему, заспанный глаз, потянулся и сел на задницу. Спал Митька всего несколько часов, да и то оттого, что не на шутку притомился и шагать далее уже не мог. Куда он шагать собирался, Митька точно не знал, одно он знал точно: чем дальше уйдет от мест, где сотворил страшное свое преступление, тем будет ему покойнее. Может, глядишь, в какой далекой деревне приютит его сердобольная баба, а на жалость сердобольных баб Митька давить ой как умел. Митька потрепал псину по загривку, подпрыгнул, точно обезьяна, и ступил со своего ложа, а ночевал он на сооруженной из лапника подстилке, на заснеженную землю.

– Ну чё, уродинка, выдрыхалась? – Митька оскалился. – Ну, иди сюды, иди, полобзаемся…

Митька наклонился к псине, чмокнул ее в мокрый нос. Псина на радостях завиляла тощим хвостом.

– Ты не серчай на меня, не уродинка ты, не-е, ты у меня раскраса-а-авица, – Митька погладил псину, затем склонился, заграбастал пятерней снег, потер им лицо. После этого Митька принялся засовывать снег в рот. – От так, от и водицы похлебали… Пойдем, уродинка, пойдем далее…

Митька свистнул в два пальца, так что меж деревьев полетело эхо, и поплелся куда глаза глядят. Внезапно впереди, в зарослях кустарника, испуганно вскрикнула птица, взлетела вверх, от ее порывистого взлета ветки кустов закачались. Митька остановился, прищурил единственный глаз, почесал пальцем грязные волосы и вдруг быстро зашагал к кустарнику.

– Птица-птица – кормилица ты моя…

Митька стряхнул с кустов снег, вскрикнул.

Кусты оказались старым орешником, на ветках которого сохранились в достатке, а для Митьки их было более чем предостаточно, упругие плоды.

Митька оскалился, и от этого оскала и без того обезображенное лицо его стало еще безобразней. Кадык на тонкой его шее дернулся, и громкий скрипучий смех разнесся по всему лесу. Псина рванула к Митьке, сунула нос в кусты.

– А ну…

Митька оттолкнул псину и принялся срывать орехи, щелкать их острыми зубами, жадно жевать. Так он жевал, пока не наелся до пуза. Затем Митька нащелкал целую горсть орехов и сунул их собаке.

– На, уродинка, на… Жри, нажирайся досыту…

Псина понюхала орехи и принялась с жадностью их пережевывать.

– Вот и пир на весь мир…

Митька захохотал, дождался, покуда псина съест все содержимое ладони, и рванул по лесу.

– Догоняй, уродинка! Наперегонки!

От съеденного во всем теле Митьки разом разлилось невиданное тепло, руки и ноги обрели давно забытую силу, Митька бежал, победно вопя, так что птицы испуганно разлетались с веток. Псина, тоже сытая и вполне довольная, затряслась следом за Митькой.

– Догоня-я-яй!!!

Внезапно Митька сдавленно вскрикнул и разом куда-то исчез.

Псина добежала до места, где еще недавно был Митька и, опустив морду, легла на землю.

Внизу, в яме, лежал и дико выл от чудовищной боли одноглазый юродивый Митька. Правая нога Митьки была крепко придавлена большим медвежьим капканом.

III

Позвольте ненадолго отвлечь ваше внимание и переключить его на некую особу, а поскольку особа эта возникла перед нами впервые, стоит с ней получше познакомиться. Хозяйка квартиры, в которой бредила сейчас помирающая Наташка, маленькая, похожая на гномика старушка, звалась Елизаветой Потаповной Пряниковой. Была Елизавета Потаповна вдовой некогда зажиточного, но перед смертью разорившегося торговца Емельяна Федоровича Пряникова. Пряников тот был по молодости лет красив и статен, вот только оказался бездетен, именно он, а не Елизавета Потаповна, поскольку дважды Емельян Федорович был женат, да ни одна жена его так и не заплодоносила, а потому детей у Пряниковых так и не народилось. Все, что осталось от Емельяна Федоровича, так это большая многокомнатная квартира в белокаменном доме, что находился в самом центре Казани, эту многокомнатную квартиру и сдавала Елизавета Потаповна после кончины беспутного своего супруга. При Елизавете Потаповне жила дальняя родственница, молодая некрасивая девка по имени Глафира, она же прислужничала Пряниковой и держала дом в идеальной чистоте да порядке. Елизавета Потаповна была добрейшим существом, несмотря на ветхую наружность, лет ей было около семидесяти.

Итак, Елизавета Потаповна стояла подле резного буфета и внимательно следила за происходящим в одной из комнат своей большой квартиры.

– Пневмония…

Генрих Карлович Мангольд отложил деревянный стетофонендоскоп, поправил старенькое пенсне и перевел взгляд на стоявшего рядом Никиту.

– Есть сильный хрип в легкие. Есть жар и есть очень плохой биение сердца.

– Она на снегу лежала, – Никита озадаченно потер лоб.

– Я есть помню, вы мне уже говорить, – немец кивнул. – Прогноз делать не могу. Может жить, может умереть.

– Ой-ой, – Елизавета Потаповна взмахнула сухонькими ручками, печально покачала головой. – Молодая совсем детонька…

– Вот-вот, – Генрих Карлович кивнул. – Молодой организм болезнь может победить. Но процент есть мал.

– Генрих Карлович, что необходимо больной для выздоровления? – Никита присел на стул.

– Я сейчас выписать микстуры, – доктор достал рецепт, начал что-то записывать.

– Микстуры, – Никита кивнул. – Понятно.

Немец протянул рецепты Елизавете Потаповне.

– Вы купить микстуры?

– Нет-нет, – Никита кинулся к доктору, выдернул из его рук рецепт. – Я куплю, непременно куплю все, что требуется.

– Простите меня, несведущую, – Елизавета Потаповна уставила учтиво-внимательные глазки на немца. – Имеется один рецепт, я его еще от матушки покойной слыхала… Надо при таких болезнях кашицу из творога с медом на тряпочку, да на грудь класть…

– Кх-кх… – Генрих Карлович покашлял и, выдержав короткую, но значительную паузу, с важным видом заговорил – Я есть доктор, я не есть знахарь… Я есть лечить больных при помощь фар-мо-ко-ло-гия.

– Простите, – Елизавета Потаповна виновато сконфузилась.

Доктор помолчал, покрутил в руках деревянный стетофонендоскоп, потрогал девушке лоб и, наконец, заговорил:

– Gut! Смешать чеснок со свиной жир, натирать этот масса щиколотки и подошвы ног. После этот процедуры, – доктор откинул одеяло, зачем-то оглядел босые Наташкины ноги, – хорошо утеплить!

– Поняла-поняла, – Елизавета Потаповна послушно закивала.

– Мед можете тоже делать, – немец поправил пенсне, убрал инструмент в старый саквояж и встал с кровати.

– Генрих Карлович, – Никита направился к доктору, протянул ему две смятые купюры. – Вот, возьмите, пожалуйста.

– Что-о? Деньги??? – немец округлил глаза, возмущенно взвизгнул. – Прекратить, Никита, прекратить! Вы есть мой друг!

Затем Генрих Карлович глянул на Наташку и, лукаво прищурив глаз, добавил:

– А это есть ваш друг.

После этого немец направился к двери, на секунду остановился, крепко пожал руку изумленной Елизавете Потаповне, обнял Никиту и вышел прочь.

IV

Холеный усатый барин Иван Андреевич Охлопков возлежал на сафьяновой кушеточке и попивал чудесный душистый чаек. Был барин ленно задумчив, несколько помят лицом, судя по всему, нынешней ночью не спалось ему вовсе.

– Марья! – барин вдруг оставил свои размышления, сунул нос в фарфоровую чашечку, капризно поморщился. – Ма-а-арья!!!

– Изволили звать, Иван Андреич?

В комнату лебединой поступью вплыла розовощекая девка.

– Что за чаю ты мне нынче принесла? – Иван Андреевич сдвинул брови, запыхтел.

– Дак это ж ваш любимый…

– Что-то он сегодня пахнет, точно мой старый одеколон, – Иван Андреевич выставился на девку с подозрением, потеребил ус.

– Дак он завсегда так благоухает, – девка пожала плечами. – Завсегда…Что в другие разы, то и сегодни…

– Нет, – барин поставил чашечку на столик. Гневно поставил, так, что чашечка громко звякнула. – Дурно он пахнет нынче!

– Дак я вам новый заварю, коли этот пить не хотите…

– Где Захар?! – барин резко сменил тему, нахмурился пуще прежнего.

– На дворе, в конюшне лошадей чистит, – девка облегченно выдохнула.

– Ко мне его, незамедлительно! – барин встал с кушетки, закинув руки за спину, принялся расхаживать по комнате.

– Слушаюсь, – девка кивнула и на радостях, что барин позабыл про чай, выскочила вон из комнаты.

Иван Андреевич прошелся туда-сюда, отшвырнул ногой лежавшие на полу парчовые, длинноносые, на турецкий манер шитые тапочки, подошел к зеркалу. Взял с комода ножнички, прищурив глаз, принялся выстригать торчащие из носа волосы. Не то задев острием ноздрю, не то потянув волос, Иван Андреевич чихнул, раз, другой, даже не на шутку прослезился.

– Стою коленопреклоненный перед вашею наисветлейшею, Иван Андреич, особою…

Охлопков отшвырнул на комод ножнички, развернулся и гневно, будто бык на корриде, сверкнул глазами.

У порога комнаты, на коленях, словно перед иконою, стоял виноватый и поникший Захар.

– Ну?! – Иван Андреевич устрашающе шагнул вперед. – Прикончить мне тебя, Захар, али нет?!

– Прикончить, – Захар кивнул, согнулся в три погибели, ударил башкой об пол.

– Куда смотрел ты, индюк старый? Куда смотрел?! – Иван Андреевич начал заводиться, пошел паром, точно закипевший самовар.

– Ой, глаза мои поганые, не усмотрели, не доглядели…

– Что я, по-твоему, Родиону Тимофеевичу теперь скажу? А-а?! Как покажусь я теперь перед светлыми его очами?! – Иван Андреевич брызнул возмущенной слюной и что есть мочи заорал во всю глотку. – Я ж ему, дубина ты стоеросовая, девку пообещал! Я ж ему сам подарок предложил принять! Что он теперь обо мне скажет?! Что люди обо мне говорить будут?!

– Дак вы ему другую девку пошлите, – Захар приподнял от пола голову, заморгал виноватыми глазами.

– Другую-ю-ю?!!! – барин кинулся к Захару, пнул его ногой, так что тот замычал по-коровьи и вжал в плечи голову. – Вон отсюда! Вон пошел! Вон! Вон!!! Во-о-он!!!

Захара и след простыл, а барин всё захлебывался и захлебывался, брызгал слюной и орал, точно умалишенный, на весь дом.

За дверьми забегали, запричитали не на шутку перепугавшиеся крестьяне, однако, носу в барские покои никто сунуть не посмел. Боязно. Что ж страшеннее барского гнева может быть для бедного забитого русского крестьянина?

Меж тем, Иван Андреевич постепенно стал приходить в себя, видать, орать утомился. Подойдя к окну, Охлопков плюхнулся в кресло, смахнул со лба капельки пота и негромко, чуть плаксиво, молвил:

– Марья-я…

– Да, барин…

Розовощекая девка испуганно выглянула из-за дверей.

Барин в кресле как-то разом обмяк, выпустив весь пар, отяжелел разом, даже головою поник, да усы его, точно у больного кота, обвисли.

– Сани снаряжайте, в церковь поеду… Исповедаться хочу… исповедаться…

V

Тяжелые кованые, фунтов в тридцать, а то и более, весом, медвежьи капканы применялись на Руси еще со времен Ивана Грозного. Привязывались такие капканы к чуркам, поскольку здоровый медведь и с капканом мог уйти, так что не найдешь ни того, ни другого, а с чуркой не получится, в особенности, когда попадет медведь в капкан задней лапою и, следовательно, не сможет на дыбы стать и нести чурку на передних своих лапах. Пружины у такого капкана были крепкие да сильные. Ставили их вплоть до ранней зимы, потому как не каждый медведь успевал еще в берлогу на спячку залечь.

Так вот, в такой вот кованный неким умельцем медвежий капкан и угодил своею правою ногой юродивый Митька. Лежал он сейчас на заснеженной земле и от дикой боли вращал глазом. Скованная нога Митьки враз разбухла, по щеке Митьки, из единственного его глаза, ручьями текли слезы. Митька всхлипывал, точно ребенок малый, и горестно завывал.

Сверху на Митьку печально смотрела облезлая псина, вслед за Митькиными завываниями жалобно поскуливала.

– Поди прочь! Нечего глазеть, – Митька потер ногу и взвыл пуще прежнего.

Псина поднялась на лапы, мотнула тощим хвостом и рванула в яму.

– Дура, – Митька скорчил рожу, и оттого безобразное его лицо стало каким-то жалким, жутковато болезненным. – На кой ты, уродинка, ко мне притащилась? Я по тебе в яму попал, бежал от тебя, точно угорелый. А коли б не бежал, – Митька всхлипнул, я б опасность учуял. Я опасность завсегда чую…

Псина лизнула Митьку в мокрую щеку и покорно легла рядом.

– Ты чего, уродинка, помирать со мной надумала? – Митька застонал, прикрыл веко единственного своего глаза и, положив немытую свою башку на плешивый собачий бок, устало затих.

VI

– …тс-сс, затихла, кажись, дышит мирно…

Дальняя, такая, что дальней уж не бывает, родственница и приживалка Елизаветы Потаповны Пряниковой, молодая девка Глафира приложила к губам короткий свой палец. Не только палец, да и вся Глафира была коротка росточком, крепка, точно мужичок, коренаста, широкая ее грудь резко переходила в место, где у иных девок красовалась талия, а это самое место переходило в широкий обвислый зад. Эдаким обрубочком была девка Глафира.

Итак, Глафира приложила к губам палец и глянула на стоявшую поодаль Елизавету Потаповну.

– А я ей кашицу из творога да меда приготовила, надо бы наложить, прогреть, – Елизавета улыбнулась ангельской улыбкой, протянула вперед миску со снадобьем и покачала головой, мол, надо бы, надо бы.

– Куды ей сейчас-то? – Глафира возмущенно поджала губы, поправила на плечах старый шерстяной платок. – Только затихла ведь, пущай поспит. Вы б ступали, Лизавета Потапна, прилегли б, я за ней пригляжусь.

– Ой, пригляди, пригляди, Глаша, – Пряникова кивнула и, сунув миску Глафире, засеменила по темному коридору.

Глафира прошла в комнату, поставила миску на стол и, застыв подле кровати, на которой лежала больная, уставила на нее маленькие любопытные глазки.

– Цветочек какой, ишь, – Глафира протянула коротенькую свою ручку, потрогала пшеничные Наташкины волосы. Затем приподняла Наташкину руку, сунула себе под нос и принялась разглядывать каждый Наташкин палец. – Словно и не девка, а прынцесса, словно и не рабатывала никогда-сь. – Глафира насупилась, вернула Наташкину руку на место, откинула одеяло, задрала подол Наташкиной рубахи. – Ты гляди ж, точно из хлебного мякиша слепленная. У-ух, жаба…

Мигом на лице Глафиры нарисовались яркими красками самые разнообразные человеческие эмоции: и зависть, и восхищение, и коварство, и ненависть.

Глафира приложила руки к широкой своей груди, шумно, со свистом выдохнула. Затем отошла от кровати, выглянула в коридор, закрыла двери на щеколду, быстро кинулась к окну и, раздернув стираные занавески-раздергушки, распахнула оконные створки.

Тут же в комнату ворвался морозный воздух, дунул ветер, так что занавески взлетели и затрепыхались, точно птичьи крылья. Глафира подошла к кровати, задрала Наташкину рубаху еще выше, затем взяла стул, подвинула его к двери, и, натянув на голову шерстяной платок, опустила свое коренастое, крепенькое тело на матерчатое сиденье стула.

VII

Отец Иакинф вышел из аптечной лавки и быстро зашагал по мостовой. Дул сильный вьюжный ветер, хлопья снега беспорядочно разлетались в разные стороны, деревья махали ветками, по земле то там, то тут кувыркались сорванные ветром театральные афиши. Иакинф остановился на секунду, поднял воротник тулупа, сунул подмышку небольшой сверток и направился прямиком к белокаменному дому.

– Отец Иакинф! Отец Иаки-и-инф!

К Иакинфу со всех ног бежал рыжий семинарист Витька Растопчин.

– Здравствуйте, отец Иакинф, – Витька отдышался, поправил съехавшую на бегу семинарскую шапку.

– Здравствуй, Растопчин, а ты чего ж по городу слоняешься? – Иакинф для приличия сделал суровое лицо, получилось не сурово, а как-то сконфужено.

– Не слоняюсь я, отец Иакинф, – Витька улыбнулся. – Я в букинистической лавке книжечку себе купил. Притчи Эзоповы. Мне батенька мешок картошки на зиму справил, дак я его на книжку обменял.

– Мешок картошки на книжку, – Никита покачал головой, меж тем глаза его потеплели, по-мальчишечьи сощурились. – А есть-то ты теперь чего будешь?

– Дак похлебку да кашу бурсацкую, с голоду-то видать, не подохну, – Витька засмеялся, любовно прижал книгу к груди.

– Забавный ты, Растопчин… забавный, – Никита поправил съехавшую с Витькиной головы шапку. – Беги давай в бурсу, не то замерзнешь. А притчи Эзоповы – интереснейшее чтение. Поучительное.

Иакинф запахнул тулуп и быстро зашагал прочь.

Витька выставился Иакинфу вслед, не долго думая, крикнул:

– Отец Иакинф! Отец Иаки-и-инф!

– Ну что еще?

– Говорят, вас в Сибирь отправить намеряются… Говорят…

– Говорят, что кур доят!

Никита даже не обернулся, лишь стиснул покрепче сверток, поправил на ходу скуфью.

– Отец Иакинф, а вы меня с собой в Сибирь возьмете-е-е?

– В Сибири и без тебя стужа-а-а, в бурсу шагай живо-о-о…

VIII

В лесу было не менее вьюжно, чем в городе. Ветер завывал зловеще, снег валил валом, полностью покрыв деревья, наметя большие сугробы.

Одноглазый юродивый Митька лежал на земле, весь покрытый снегом, закоченевший, сизый, недвижимый. От холода Митьке жутко хотелось спать, но дико ноющая нога спать не давала. Облезлая псина преданно лежала подле Митьки, согревала его тощим своим телом.

Вокруг не было ни души, куда-то подевались птицы, попрятались лесные звери, и оттого страшно в лесу было.

Внезапно Митька приподнял голову и, выставив на псину бешеный, горящий глаз, быстро-быстро, точно опоздать торопясь, зашептал:

– Наказал меня Боженька, наказал… За все расплатился я, грешный… Это ведь я зарубил папеньку, я, беса, его убил, – Митька оскалился, обнажил острые зубы. – …Он маменьку по весне поколотил, да так, что забил ее, бедненькую, до смерти… померла оттого маменька… Как ее схоронили, я всё голоса потом слышал страшные, они мне все говорили, говорили, говорили, – Митька зажал уши и заорал на весь лес. – Говорили, что расплату свершить надобно!… Свершил я расплату, зарубил его, пьяного черта!… Опосля, как кровь его увидал, так ошалел, так ошалел, что аж топором себе по морде двинул… Наташенька, сестрица моя милая, знала про то, знала… молчала она, молчала…– Митька затих, обессиленный, по щеке ручьем потекли горестные слезы. – Сестричка моя милая… Где она тепереча?… Продал сучий сын за два гроша сестричку… продал… Пропадет она без меня, пропадет… Дак мне не жаль ни папеньку, ни попа того продажного, нет, не жаль вовсе… Жалко мне сестричку мою, мученицу… Боженька, – Митька вскинул к небу единственный свой глаз. – Прошу тебя, помоги, пусть подохну я, сумасшедший… пусть подохну, только сестричку мою сбереги, Боженька…Что? Что???! – Митька выпучил глаз, по-звериному прислушался. – Говори еще, говори… Слышит тебя Митька, слышит! – Митька оскалился, захохотал скрипуче и громко. – Слышит Митька!!! Говори, Боженька!!!… Ай?… Как?… Пошто?… Говори еще, говори!… Уразумел я, уразумел… покоен я теперь, покоен… Прости меня, Господи Иисусе Христе, прости умалишенного.