Монах

– Да не потяжелей твоей будет, – Никита ухмыльнулся.

– А я вот на вас завсегда гляжу, подмечаю все, – Витька швыркнул носом. – Вот нынче у меня живот аж распирало, так я все равно подметил, вы нынче горестный слишком были. Простите меня, дурака, ежели не в свое дело лезу.

– Ну раз полез, скажу, – Никита помолчал немного и, глядя куда-то в пустоту, добавил. – Одна девушка, которую я любил больше жизни, замуж сегодня вышла… За друга моего лучшего вышла…

– Во курва, – Витька присвистнул и возмущенно выпалил. – И друг ваш – крыса предательская!

– Молчи, – Никита сдвинул брови. – Давай, к стене поворачивайся и спи!

Резко и порывисто Никита вскочил с кровати и зашагал к дверям.

– Отец Иакинф, обидел я вас чем? Отец Иакинф, вы ко мне не придете более?

– Приду. Спи, дурак.

XVI

Настоятель храма Успения Пресвятой Богородицы, маленький, гладенький, точно наливное яблоко, батюшка громогласно храпел во сне. Рядом, раскинувшись на перине, утопая пухлой щекой в подушке, сопела во сне матушка, она же попадья. Спальня, сплошь увешанная и уставленная иконами, освещалась мягким пламенем лампадки, что покачивалась на цепи подле образа Спасителя. Было в спальне чистенько, тепло и мирно.

Внезапно за окном раздалось жалобное мяуканье. Матушка потерла щеку и перевернулась на другой бок, батюшка как храпел доселе, так и продолжил храпеть далее. Мяуканье стало громче, еще жалостливее.

– Фу ты… – матушка приоткрыла один глаз.

Мяуканье тем временем усилилось, стало и вовсе невыносимым для человеческого уха.

– Господи ж ты, Боже мой… – матушка присела на кровати. – Ведь спать не даст, откуда принесло неладную?

– А? А??? – батюшка разом перестал храпеть, распахнул сонные глаза, уставил их на матушку. – Что? Что, Нюрочка?

– Да кошка под окном орет, – матушка поправила сорочку.

– Ну дак пусть себе орет, спи, – батюшка зевнул.

– Дак она спать не дает. Орет и орет.

– Поорет, успокоится, – батюшка подоткнул подушку и снова закрыл глаза.

Мяуканье стало невыносимым, словно кошке за окном хвост прищемили.

– Поди, – матушка ткнула батюшку в бок. – Поди, прогони ее.

– Не пойду, – батюшка натянул одеяло повыше, прикрыл ладонью ухо.

– Не пойдешь – сама встану, с ногою своей больною потащусь, – матушка насупилась, наклонилась к мужу и прокричала ему в самое ухо. – Слышь, с ногою, говорю, потащусь…

– О-ох, – батюшка откинул одеяло, потянулся, зевнул в голос и сел на кровати. – До чего ж вы, бабы, народ вредный и упертый… Кошка-кошка, ну и Бог с ней, пускай бы себе мяучела…

Батюшка встал, укутался в пуховую матушкину шаль и, бухтя под нос недовольства, зашлепал босыми ногами по полу. По пути он троекратно перекрестился на икону и направился к двери.

Через минуту дверь поповского дома отворилась и батюшка, щуря сонные глаза, вышел во двор. На улице было темно и тихо. Только где-то вдалеке брехала собака, да едва шелестели золотой листвой старые березы.

– Убежала, видать, кошка…

Батюшка на всякий случай обошел дом, подошел было к окнам спальни, под которыми совсем недавно мяукала кошка, оттопырив зад, заглянул в кусты, и тут вдруг получил мощный удар по голове…

Удар был нанесен топором. Батюшка сдавленно вскрикнул и, точно мешок, рухнул ничком наземь. Еще несколько сильных ударов обрушились один за другим на уже бездыханное тело.

Тем временем матушка кинулась к окну, прилипла к нему ошалелым своим лицом и, точно раненый зверь, дико, на одной ноте, завыла. Сквозь пелену ужаса, что застелила ее глаза, матушка увидела лежащего в кровавой луже батюшку, увидела она и то, как через двор, подпрыгивая, точно обезьяна, побежал человек.

Был то одноглазый оборванец Митька. Громко и победно мяукая, корча безумную рожу, Митька перепрыгнул через ограду и скрылся восвояси.

XVII

В Казани выпал первый снег. Как и обещали бабки-ведуньи, зима наступила рано, непрошено. Еще с деревьев не облетела желтая листва, а снег уже припорошил и деревья, и дома, и землю, из-под которой то там, то тут пробивалась пожухлая трава.

Отец Иакинф Бичурин стоял подле огромного окна и задумчиво созерцал на мохнатые хлопья первого снега, что тихо кружились, гонимые ноябрьским ветерком. К воротам семинарии тем временем подъехала повозка, однако, кто сидел в той повозке, Иакинф разглядеть не успел, поскольку за его спиной раздался восторженный, несколько возбужденный голос.

– Можете принимать здоровый мальчик!

В учительскую комнату, потирая руки, зашел доктор Генрих Карлович Мангольд.

– У мальчик есть состояние отличное…

– Надо же, – Никита отошел от окна и улыбнулся доктору. – Живучий Растопчин, ай да молодец, крепкий организм у паренька. Радует меня этот Растопчин, ох как радует. Покуда болел, все книги мои до дыр зачитал.

– Он есть так же умный, как есть вы, – Мангольд хихикнул, стянул на кончик носа старенькое пенсне. – У нас говорят: есть умный человек, значит, есть хороший человек. Бог знания плохой человек не даст.

– Так вы его на урок отправили? – Никита взял со стола большой, в тисненом переплете, Закон Божий.

– Нет-нет, он есть не на урок, – Генрих Карлович снова потер руки, не то от удовольствия, не то от зябкости. – Он есть в коридор, он вас смотреть ждет.

– Пойдемте, пойдемте, дорогой Генрих Карлович, – Никита тронул доктора за локоть, зашагал к дверям.

В коридоре, подпирая спиной стену, стоял Витька Растопчин. Увидев вышедшего из учительской отца Иакинфа, Витька тут же кинулся к нему на встречу.

– Я идти в свой кабинет, Никита, – доктор пожал Иакинфу руку и, лукаво подмигнув Витьке, зашагал по коридору.

– Здравствуйте, вашепресвещенство, – Витька улыбался от уха до уха.

– Здравия и тебе, Растопчин, – Никита прищурился. – Сказать чего хотел?

– Ага, – Витька кивнул.– Сказать хотел.

– Ну так говори, – Никита прижал к груди Закон Божий.

– Отец Иакинф, у меня братьев старших нет, все сестрицы одни, – Витька покусал губы. – Ну дак вот, вы, отец Иакинф, мне теперича заместо брата старшего будете. Я теперича за вас молиться буду, вы ужас, как мне нравитесь.

И не дожидаясь ответа, Витька Растопчин кинулся прочь.

– Вот смешной, – Никита пожал плечами и направился к учительской.

– Отец Иакинф! Отец Иакинф, там вас у ворот дамочка дожидается!

По коридору, размахивая руками, бежал запыхавшийся семинарист.

– Дамочка у ворот! Красивая-я-я, спасу нет!!!

XVIII

Несмотря на резкое преждевременное похолодание и рано выпавший снег, вода в Волге еще не замерзла, хотя была уже достаточно студеною. Быстрое течение несло вдоль реки всякую разную всячину: то доски кусок, видать, от старой лодки оставшийся, то какую-то балку, то неведомо откуда попавшую в воду бочку, то бревно отсыревшей осины, а то и вовсе чье-то случаем упущенное во время постирушки размокшее и ветхое тряпье.

Наташка, одетая в старую, местами облезлую меховушку поставила подле себя наземь ведро и склонилась над водой. Потрогала воду рукой, затем зачерпнула ее пятерней и ополоснула лицо. Пшеничные, выгоревшие за лето волосы Наташки чуть растрепались, выбились из плетеной косы. Наташка распустила волосы и медленно побрела вдоль берега.

– Ты чего, девка, гулять тут надумала? Ты чего простоволосая шляешься?

К реке, с коромыслом на плечах, тащилась, кряхтя, тетка Акулина.

– А ну давай, черпай воду и тащи в избу!

Наташка послушно кивнула, быстро вернулась обратно, принялась зачерпывать воду ведром.

– Я вот что тебе сказать хотела, – Акулина подошла к Наташке. – Сперва думала, говорить не буду, ишо совсем мозги свои помутишь, а потом думаю, а чего молчать-то? Ты знать должна. Тебе уж тепеча доверху кадка… Тут к Захару моему кум Кузьмич захаживал, так вот что он ему сказывал… Братец твой умалишенный попа топором насмерть зарубил, того самого попа, что денег за тебя взял.

Наташка поставила ведро и застыла.

– Братца твоего искали-искали, с ног сбились как обыскались, – Акулина вздохнула. – Может, уж прибил его кто, думаю…

– Зарубил топором? – Наташка побелела. – Как папеньку…

– Тише, не ори только, – Акулина тронула Наташку за плечо.

– Не увижу я более Митеньку, – Наташка едва слышно прошептала, покачала головой, подняла с земли ведро и медленно, точно во сне, зашагала к избе.

– Погодь ты, – Акулина кинулась за Наташкой. – Слышь, погодь, говорю! Ты пореви, пореви, легче станет. Слышь, Наталка? Ох ты, Господи, сколько ж на девку горя налегло…

– Акулина! Акулина! Натаху барин к себе требують!!!

Чуть покачиваясь от выпитой браги и помахивая пустым пузатым бутылем, навстречу к бабам плелся изрядно хмельной Захар.

XIX

Небо было мрачным, серым, по нему медленно ползли еще более мрачные и серые тучи. Величаво возвышались золоченые церковные купола. Падал мягкий пушистый снег. По дороге туда-сюда проезжали повозки, прохаживались люди: важно и с ленцой – господа, заполошенно и спешно – простолюдины. Извозчики, дожидаясь хозяев, зевали, дремали, а то и вовсе от безделья похрапывали, лошади били копытами, фыркали, мотали длинными лоснящимися гривами. Бабы, закутанные в теплые пуховые платки, продавали пышущие жаром кулебяки, аппетитные, что слюни пустишь, пироги, рыбные расстегаи, масляные блины да оладьи. Мальчишки, вынырнув откуда-нибудь из-за угла или же из-за какой повозки, лупили по прохожим снежками, с хохотом бросались наутек. В городе было на удивленье оживленно.

Она стояла, спрятав руки в пушистую соболью муфту, в ладной нарядной шубке, в высоком кокетливом капоре с кружевной вуалькой. Спина ее, а стояла она к воротам спиной, обратив свой взор на дорогу, была гордо выпрямлена, ожидаючи застывша.

– Ну вот и вы. Я всегда по шагам вас различаю.

Она мгновенно развернулась, освободила из муфты руку, поправила вуальку.

– Здравствуете, Никита…

В своих черных монашеских одеждах, что на фоне белоснежного снега казались еще черней, отец Иакинф стоял напротив Тани Саблуковой и едва-едва дышал.

– Ну? Что же вы молчите, Никита? – Таня спрятала руку в муфту. – Простите, мне, наверное, надо бы звать вас иначе? Отец Иакинф. Мне сейчас нужно почтенно припасть губами к вашей руке и просить у вас…

– Таня…

– Господи, Никита, немедленно пойдемте отсюда, а то мне кажется, на нас вся городская площадь смотрит, – Таня развернулась, быстро зашагала прочь, по дороге крикнула кучеру:

– Григорий, меня не дожидайся! Домой поезжай!

За углом длинного белокаменного особняка, у самой набережной, Таня остановилась, резко повернулась к шагавшему следом Никите, быстро, на одном дыхании, вымолвила.

– Никита, как же я по вам скучала!

Никита застыл, враз окаменевший.

– Ну, не стойте же вы так, – Таня нервно засмеялась, намеренно звонко, неестественно весело закричала. – А у вас, Никита, ресница из глаза выпала, угадывайте из какого!

– А у вас на солнце нос обгорел и лоснится…

Никита заговорил каким-то глухим, самому себе чуждым голосом. Попытался было улыбнуться, вышло криво, точно от боли скорчился.

– Глупости! Глупости всё, Никита, милый мой Никита…

Таня вдруг освободила руки, шагнула к Никите, обняла его, прижавшись всем телом.

Перед глазами у Никиты все полетело, понеслось, поплыло… На мгновение он закрыл веки, уткнувшись носом в Танины волосы, вдохнул их нежный запах, но вдруг опомнился, резко отстранил Таню и быстро отступил назад.

– Никчему.

– Господи, Никита, – Таня освободила ворот шубки, словно ей не хватало воздуха. – Я столько вам сказать хотела… Я все эти месяцы только об вас, об вас, Никита, и думала… Я все думала, думала, что скажу, когда мы свидимся…Что вы в ответ скажете… Никита, у меня вся душа уже истерзалась…Никита, я никого не хочу знать, я ничего не хочу слышать…Я только подле вас быть хочу, слышать вас хочу, обнимать вас, дышать с вами одним воздухом, одними мыслями с вами мыслить, – Таня откинула вуаль, огромные ее глаза нездорово блестели. – Я готова вашей прислугой быть, вашей вещью, вашей тенью, я ноги ваши целовать готова…Никита! Я умереть хочу, а не жить такой жизнью, Господи!

– Таня, – Никита сцепил руки, так, что костяшки пальцев побелели. – Вы теперь мужняя жена, я – монах. К чему все эти разговоры? Если вам угодно знать, скажу, что и я люблю вас. Вас одну. И никого другого больше любить не смогу. Не проходит дня, чтобы я о вас не думал. Во сне ли, наяву ли. Вы всю мою жизнь перевернули. Ступайте, Таня, видеть вас, только душу рвать на части…Ступайте и не приходите больше никогда…

– Никита, – Таня смахнула с глаз слезы. – Больше я не приду. Мы уезжаем. Александра переводят в Петербург.

– Вот как, – Никита застыл, расцепил руки, опустил их и они повисли точно плети.

– Вот так, – Таня вздохнула. – Пойдемте, я провожу вас до семинарии. Будем считать, что мы чудесно погуляли на прощанье.

Таня снова спрятала глаза за вуалью, сунула руки в муфту и медленно пошла по набережной. Никита постоял с секунду и, смахнув с лица растаявшие снежинки, заспешил следом. Догнал, медленно пошел рядом.

Мимо проезжали повозки, проходили люди, голосили продавцы-мальчишки, зазывали в трактиры зазывалы, причитали-попрошайничали нищие…

Двое, он и она, медленно и молча шагали по дороге. Всё так же молча, они дошли до семинарии, остановились там всего лишь на секунду и только лишь за тем, чтобы пристально, внимательно, с болью и обреченностью, в последний раз посмотреть в глаза друг другу.

После этого он осторожно освободил из муфты ее тонкую, озябшую руку, припал к ней горячими губами, так же осторожно вернул руку обратно и быстро-быстро зашагал к воротам.

XX

– Куды? Куды ее опять? Куды?

Тетка Акулина, беспрерывно причитая, словно заполошенная квочка, бегала вокруг мужа. Изрядно хмельной Захар, не обращая ни малейшего внимания на бабу, чистил и снаряжал застоявшиеся с прошлогодней зимы сани.

– А я пошто знаю? Велено к Протасову ее везти, – Захар взял в руки вожжи. – Ну чё, девки одели ее, али как?

– Одевають, – Акулина кивнула. – Захар, Захар…

– Ну что ишо? – Захар выставил на жену плывущие глаза.

– Захар, – Акулина всхлипнула. – Жалко Наталку, продал он ее, видать…

– А коли и продал, тебе чего? – Захар насупился. – То его барское дело, нос свой не суй!

– Да я не сую, куды мне, – Акулина вытерла щеки подолом, громко высморкалась. – Я ее и мыла-умывала, выхаживала да лечила, как дитя родное… Жалко мне ее, Захар. Пошто Бог девку-то так? Красота-то ведь невиданная, а не девка…

– Дак по то, что красота, – Захар поправил бубенцы, потрепал загривок кобылицы. – По то и беды ей в три коромысла.

– А Митька-то ее так и не нашелся?

– Сгинул он, так Кузьмич сказывал, – Захар оставил в покое кобылицу, кряхтя, полез в сани. – Сказывал, молва ходит, будто видали на базаре в Серебрянке одноглазого какого, может, он был…

Тут Захар умолк, поскольку на двор вышли девки, вывели под руки бледную как смерть Наташку. Одета она была нарядно, в яркое платье, в меховую тужурку, волосы на голове были красиво прибраны, спрятаны под меховой шапкой.

– Ух-ты! – Захар присвистнул. – Прям боярыня, а не Натаха!

Акулина тем временем кинулась к Наташке, расцеловала ее и, громко причитая, усадила ее, безжизненную и молчаливую, в сани.

Захар хлыстнул кобылицу, и сани, весело звоня бубенцами, выехали прочь из барской усадьбы.

Девки замахали на прощание платками, Акулина, зажав руками рот, кинулась следом за санями.

В это самое время у окна усадьбы, что выходило прямиком во двор, стоял и смотрел на всё вышеописанное действо барин Иван Андреевич Охлопков. Барин промокнул уголки влажных глаз и, как только сани скрылись за поворотом, спрятался за тяжелой парчовой шторой.

XXI

Архиепископ Амвросий кормил голубей. Голуби громко гулили, отпихивали друг дружку, бойко клевали рассыпанное по снегу просо. Архиепископ улыбался мягкою задумчивой улыбкой и то и дело подбрасывал голубям зерно. Сидел он на деревянной припорошенной снежком лавке, рядом с ним, согнувшись вдвое, сидел отец Иакинф и рисовал на снегу прутиком какие-то простенькие рисуночки.

– Не замерз? – Амвросий перевел взгляд на Никиту. – А то в дом пойдем, брат Михаил печь натопил так, что в доме, точно в бане.

– Нет, – Никита покачал головой.

– Как тебе учительствуется? – архиепископ внимательно посмотрел на Никиту. – Все ли хорошо у тебя, отец Иакинф?

– Все хорошо, Ваше Высокопреосвященство, – Никита отложил прутик, потянулся к белому ручному голубку, погладил его по спинке.

– А чего невесел, сыне мой? – архиепископ не спускал с Никиты глаз.

– Со страстями не справляюсь, отче, – Никита ухмыльнулся и, посмотрев на Амвросия с неким даже вызовом, четко произнес. – Не могу плоть в себе обуздать, не могу всем сердцем молиться, когда мысли иные в голову лезут, не могу забыть о том, что я человек. Жить хочу, любить хочу, во мне точно зверь какой бьется, наружу просится.

– А ты думал, со страстями справиться, что вон тот твой прутик пополам переломить? – Амвросий улыбнулся. – Кровь у тебя горячая, голова буйная, тесно тебе в монашеской рясе. Только в том-то вся задача твоя, Никитушка, зверя в себе победить. Нельзя на поводу у зверя этого идти, ты сильней его должен быть. Вот как забьешь того зверя, так, считай, победил. Ты сильный, Никитушка, сможешь.

– А зачем? – Никита хмыкнул.

– А затем, что задача человека духовного – ежедневная работа над собой, – Амвросий приобнял Никиту за плечи. – В каждом человеке и ангел, и бес уживаются, так вот ангела в себе растить надо, а беса изгонять.

– Много вы таких людей нынче знаете, тех, что без беса живут? – Никита опустил глаза. – Ранее такие на Руси жили, святыми потом стали, а нынче я таких не встречал.

– А ты ни на кого не оглядывайся, – Амвросий улыбнулся. – Я вот о чем тебя спросить хотел… Тебе, я думаю, уехать из Казани надо. Слишком много воспоминаний тут у тебя душевных.

– Воспоминание мое само из Казани уезжает. В Петербург, – Никита снова взял прутик, наклонился, принялся рисовать на снегу женский профиль.

– Таня? – Амвросий вскинул брови. – А что, Карсунского в Петербург служить назначили?

– Все-то вы, Ваше Высокопреосвященство, знаете… И про Таню, и про Саню, – Никита ухмыльнулся, смел с земли художество. – Саня науками занимается теперь… В общем, воспоминание на днях Казань покидает.

– Воспоминание на днях Казань покидает, – Амвросий повторил эхом, покачал головой. – Так тебе и без Тани каждый камень и каждое деревце, где гуляли вместе, о любви твоей напоминать будет. Я тебе хотел предложить в Иркутск уехать.

– В Сибирь?! – Никита отшвырнул прутик, подскочил на лавке.

– А чего ты прыгаешь? Я ж тебя не в ссылку ссылаю, я тебя в чин архимандрита возвести хочу и начальником Иркутской духовной семинарии назначить собираюсь.

– Вот как, – Никита присел, глянул на архиепископа.

– Я от тебя сейчас ответа не требую, ты после подумай, – Амвросий улыбнулся, точно мальчишку дернул Никиту за нос. – Синий какой, замерз-таки! Пойдем в дом, чаю попьешь, да обратно поедешь, стемнеет уж скоро, а путь до города не ближний.

XXII

Русская зима чудо как хороша! Ежели не наступила еще лютая стужа, ежели солнышко не успело еще спрятаться за тучи, а ласково припекает, играючи искрит лучами первый, чистый снежок, то душа русского человека радуется, ой как радуется, глядя на это чудное природное художество. Бывало, что простой, русский, малограмотный, да и, как водится, пьющий ко всему прочему мужик остановится посреди леса ли, поля ли, а то и просто посередь улицы или посередь двора, потрет грязным кулачищем мутные свои глаза, оглядится вокруг, всосет носом чистый морозный воздух, перекрестится троекратно и протяжно выдохнет: ля-по-та.

Ну так вот, слов нет как красиво было нынче в лесу. Деревья: березы, осины, старые дубы, высоченные сосны и ели стояли, покрытые чистым, искрящимся снегом. Птицы весело скакали с ветки на ветку, отчего ветки тут же принимались колыхаться, и наземь летел легкий пушистый снежок. Вдали, справа от лесной чащи, виднелись заснеженные крыши деревенских изб, купола церквушек да часовен, маленькие, точно игрушечные. Молодая кобылица, весело звеня бубенцами, лихо мчала сани по ухабистой, заснеженной лесной дороге. От полозьев на снегу оставался длинный, глубокий след. Дальше пошло поле, одно лишь пустое поле, бескрайнее и белое, точно холщовое полотно.

– Эх мать! А ну, пошла! Э-э-эх! – Захар хлестнул кобылицу вожжами, достал из тулупа бутыль, хлебнул из горла. – Ах, утушка моя луговая, молодушка моя молодая… Ой люли, люли, люли, люли… молодушка молодая…

Захар от браги разрумянился, хрипло затянул нехитрую песню.

Позади Захара сидела в санях Наташка, сидела и безумными глазами пялилась в бирюзовое небо.

– … где ты была, была-побывала… Где всю ночку ты да ночевала… Ой люли-люли…

Наташка перевела взгляд на поющего Захара, на крепкую его спину, закутанную в старую шубейку. Глаза у Наташки возбужденно горели.

– … Ночевала я да во лесочке… Под ракитовым да под кусточком… Ой люли, люли, люли…

Внезапно Наташка крепко зажмурилась, перекрестилась и бросилась вон из саней, прямо на быстром ходу лошадей.

– А ну пошла, пошла! Эх, мать! Как шли-прошли парни молодые… Два молодчика, ой да удалые… Ой люли, люли, люли… люли, удалые…

Вывалившись из саней, Наташка кубарем скатилась к оврагу и, крепко ударившись о ствол старой осины, тут же лишилась чувств.

XXIII

Весь ободранный, грязный и измученный, одноглазый юродивый Митька тащился по заснеженному лесу. Он едва передвигал ватные ноги, спотыкался, вставал и снова тащился дальше. Митька хотел жрать, не жрал он уже пятые сутки, и оттого во всем теле Митьки появилось ощущение небывалой пустоты, странной невесомости, точно он не человек вовсе, а птичье перышко. Где-то закуковала кукушка, но тут же, видать от холода, затихла, так что в лесу сейчас не было слышно ни звука, лишь ветер зловеще завывал меж стволов деревьев. Внезапно совсем рядом раздался шорох, Митька остановился, внимательно, по-звериному, прислушался. Шорох, однако, затих. Митька растер окоченевшие пальцы, потер побелевшие от холода щеки и потащился дальше. Он прошел совсем немного, меньше версты и вдруг, охнув, замер, точно вбитый в землю. Из кустов на Митьку смотрели два цепких глаза.

– Волк…

Митька в ужасе попятился.

Меж тем кусты откинулись, и оттуда высунулась морда плешивой дворовой псины.

– Фу ты, черт, – Митька сплюнул под ноги, устало плюхнулся на землю. – Ну, чё уставилась, пошла отсель!

Псина тем временем подбежала к Митьке, обнюхала его со всех сторон и принялась лизать грязную Митькину штанину. Облезлые бока псины ввалились, больные глаза черно слезились, точно кровоточили. Вылизав одну Митькину штанину, псина принялась за другую.

– Жрать охота? Дак не тебе одной, – Митька погладил псину. – Ну чё, животинка? Ну-ну, лизалка какая, такая же пропащая, как я… Лады, пойдем со мною, уродинка… Пойдем-пойдем, уродинка, с Митькою-уродом … Митька я, поняла? Имя мое такое…

Митька оттолкнул псину, потер грязной пятерней единственный свой глаз, встал с земли и, шатаясь, поплелся дальше. Псина повиляла тощим хвостом и, догнав Митьку, затряслась рядом.

Так и тащились они долго-долго, пока Митька вдруг не рухнул на колени подле небольшого пригорка. Митька пробубнил что-то маловнятное и принялся по-собачьи разгребать снег, так, что снег полетел в разные стороны. Псина села рядом, поджала хвост и выставила на Митьку больные свои глаза.

Митька тем временем раскопал снег, выпучил свой единственный глаз и с победным воплем дико заорал на весь лес.

На замерзшей земле лежали, выглядывая из-под упругих зеленых листочков, красные бусинки брусники.

Митька принялся остервенело срывать ягоды, жадно совать их в рот, давиться и ягодами, и слезами долгожданного счастья одновременно.

XXIV

– Ой, зима-то нынче как нежданно нагрянула… Зимушка-зимушка…

Закутанный в теплый овчиный тулуп отец Иакиф Бичурин возлежал в санях и во все глаза любовался дивным видом рано наступившей зимы. Снег усилился, усилился и ветер, и оттого по полю стелилась поземка. То там, то тут вьюга раздувала снег, он то и дело поднимался от земли, образуя воронки. Тройка бежала дружно, резво. Вылетавший из-под копыт снег летел в сани, попадал в лицо.

– Красота-то какая, – Иакинф натянул тулуп повыше, прикрыл лицо овчиной, так, что одни лишь глаза остались торчать наружу.

– Что? – извозчик натянул вожжи. – Что, батюшка?

– Красота, говорю, Федор, красота-а-а! – прокричал Иакинф.