Монах

– Витькой его зовут, Ваше высокопреподобие, – пропищал дьячок.

– Так он у вас язык никак проглотил? – Сильвестр покачал головой. – Нам тут в семинарии безъязыкие не нужны.

– Ой, дак ведь он робеет… язык у него имеется, имеется, не проглоченный… он ведь у нас самый меньшой, болезненный… он ведь с чужими завсегда робеет, – запричитала дьяконова жена.

– Помолчи, баба, – дьякон пихнул жену в бок.

– А как с познаниями у него? – Сильвестр поправил клобук.

– А дак он и читать, и писать умеет. Грамотный он у нас, – гордо взвизгнул дьячок. – И по арифметике обучен.

– Хорошо, – Сильвестр кивнул. – Вы ступайте сейчас к отцу Нектарию, он его порасспрашивает и по грамоте и по арифметике. Коли хорош он, так возьмем, чего уж там.

– Ваше высокопреподобие, благодарствуем вас! – дьячок засуетился, почтенно приложился к руке архимандрита, затем дал подзатыльника сыну. – Ну-ка руку-то целуй, чего стоишь, дурень!

Мальчонка припал губами к руке ректора, и в этот самый момент за дверью раздались громкие возгласы.

– Пусти!

– Занят, занят… не дозволено пускать…

– А ну, ушел!!!

В следующую секунду дверь кабинета распахнулась, да так резко, что дьячок, его румяная жена и конопатый ихний сын, разом отлетели.

Дыша, точно загнанный жеребец, с растрепанными волосами, пылающими щеками и яростно горящими глазами, в комнату ворвался Никита.

– Семинарист Бичурин, это что вы тут вытворять изволили?! – ректор надулся от возмущения. – Кто вас без спросу…

– Ваше Высокопреподобие, я надумал!!!

– Чего надумал??? – ректор разинул рот, округлил глаза.

– Я приму сан монашеский!!! – Никита выпалил это на одном дыхании, проорав так, что Сильвестр зажал уши.

Затем, Никита, смахнув со лба пот, резко развернулся и, громко хлопнув дверью, исчез.

XXVI

Таня, бледная, заплаканная и осунувшаяся, сидела под цветущей белоснежными цветами яблоней. Сидела она на лавке, держа в руках длинную белую ткань. В руках у Тани была иголка с ниткой. Таня шила, шила и плакала.

– Танечка, девочка моя хорошая, нельзя же так убиваться…

За Таниной спиной появилась дама, коснулась Таниного плеча.

Таня напряглась.

– Не трогай меня, мама, ступай отсюда…

Дама отошла к яблоне, оперлась о ствол, всхлипнула.

– Ты же знала, что вопрос этот был решен, когда вы детьми были. Папа просто не смог бы поступить иначе, он Петру Алексеичу Карсунскому обязан, – дама вытерла глаза. – Зачем же ты позволила себе влюбиться, девочка?

– Уходи, мама, – Таня, не глядя на мать, продолжала шить.

– Это безрассудство, так себя истязать… Зачем ты взялась за это шитье? Авдотья мне уже сколько раз сказала: «Дайте, я сама Никите сорочку для пострига сошью». Как узнала, что ты это делать надумала, в ноги мне кинулась, умоляла тебя образумить. Таня, девочка моя, он же не умирать надумал…

– Для меня, мама, это равносильно его смерти. Никита – монах. В келье. День и ночь читающий молитвы. Бьющий поклоны… – Таня истерично захохотала. – Никита Бичурин – монах! Никита, который любит жизнь, простор, свободу!… Никита-а! Господи, да ведь это имя теперь умрет вместе с прежним Никитой! Господи, да ведь ни он, ни я не знаем, как звать его будут отныне!!! Боже милостивый, да зачем же это ему?!!! – Таня отшвырнула шитье, и вдруг громко, в голос, совсем по-бабьи, зарыдала.

XXVII

– … тихо там… молчит, не молится… ужо седьмой час на коленях стоит…

– А ежели, упал ужо? А ежели, он там Богу душу отдал?

– Поди ж ты, ляпнул!

– А отчего там тишина такая?

Два монаха стояли подле двери и, приложив к ней оттопыренные уши, тихо перешептывались.

По другую сторону этой самой двери, перед образом Спасителя, стоял на коленях Никита Бичурин. Голова у Никиты была смиренно опущена. Спаситель с огромной старинной иконы благим взором взирал на Никиту. Меж тем, в ушах Никиты раздавался звонкий смех, звучал голос. Танин смех и Танин голос.

Никита было поднял голову, тихо зашептал:

– Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей…

Смех и голос снова наполнили комнату, Никита крепко зажмурился.

В тот же самый момент дверь комнаты распахнулась, и на пороге возник архиепископ Казанский Амвросий собственной персоной. Поклонившись и перекрестившись на икону, Амвросий подошел к Никите, поднял его с колен. Затем вдруг прижал Никиту к себе и, точно ребенка малого погладил по голове.

– Пойдем, Никитушка, тебе еще нужно ночь в храме отстоять…

XXVIII

Громко и неистово звонили церковные колокола. Небо в этот день было затянуто темными грозовыми тучами. Дул сильный ветер, такой сильный, что деревья подле собора Пресвятой Троицы размашисто гуляли ветками. Вдоль паперти сидели нищие, голосили, причитали, народ подавал им милостыню.

Таня вошла в храм, когда чтец заканчивал читать Псалтирь, быстро направилась к алтарю. Таню знобило, сердце тяжелыми ударами стучало в груди. Кажется, Саша шел следом, впрочем, до него ли было…

Все дальнейшее напоминало тяжелое, мучительное сновидение. Неспешно двигались по храму монахи в черных мантиях и черных клобуках. Мерцали в темноте церковные свечи и огоньки лампад. Кажется кто-то встал рядом, храм стал заполняться людьми. Таня поднесла к губам озябшие пальцы, попыталась согреть их дыханием. Платок на ее голове съехал, выбившаяся прядь волос упала на бледное лицо. Таня не поправляла.

Внезапно воцарилась тишина, распахнулись царские врата, и на амвоне появился облаченный в мантию и омофор архиепископ Амвросий.

– Слава Тебе, показавшему нам свет!

Торжественно запел на клиросе церковный хор. Кто-то взял Таню за руку, видимо, это был Саша. Таня резко отдернула руку, и в этот момент через храм к алтарю пошли два послушника с большими горящими свечами, за ними последовали иеромонахи, ведущие постригаемого, покрывающие его черными мантиями. Постригаемый шел босой, в длинной белой рубахе-власянице, той самой, что днями ранее шила она ему, обливаясь горькими слезами. Голова его была смиренно опущена. Только что отпущенная бородка преобразила его лицо – спокойное и отрешенное оно напоминало лик Христа с иконостаса храма. В груди у Тани похолодело, стало невыносимо трудно дышать. Когда пошли они мимо, он вдруг приподнял голову.

Таня пошатнулась, тихонько вскрикнула, зажала руками рот.

Он смотрел отчужденно, ранее живые и горящие глаза его были погасшими, лишенными жизни. Скользнув отсутствующим взглядом, он вновь склонил голову, пошел дальше. Пошел, точно во сне, медленно ступая босыми ногами по каменному полу.

– Объятия Отча отверзни ми потщися, блудном мое иждих житие… – вдохновенно пел церковный хор.

Осенив себя крестным знамением, он опустился на пол и, меж двух рядов монахов, пополз к алтарю. Время от времени он останавливался, распластывался, словно распятый Иисус, раскидывал в стороны руки.

Доползя до алтаря, он простерся ниц у ног архиепископа Амвросия.

– Боже милосердный, яко отец чадолюбивый, глубокое зря смирение и истинное покаяние, яко блудного сына, прими его кающегося…

Архиепископ коснулся посохом спины распластавшегося на полу Никиты. Перед глазами у Тани все поплыло, замельтешило, полетело… В это время голос архиепископа спрашивал постригаемого.

– Желаешь ли сподобиться ангельскому образу, и вчинен быти лику инокующих?

– Ей, Богу содействующи, святый Владыко…

Не удержавшись, Таня заплакала. Этот чужой, глухой голос, ответивший архиепископу, не был похож на голос прежнего Никиты.

– Вольным ли своим разумом приступаешь ко Господу? – продолжил Амвросий.

– Разумом своим, святый Владыко.

– Не от некой ли беды и нужды принимаешь постриг?

– Нет, святый Владыко.

– Прибудеши ли в монастыре даже до последнего твоего издыхания?

– Ей, Богу, святый Владыко.

– Сохраниши ли ся в девстве и целомудрии и благоговении даже до смерти?

– Ей, Богу, святый Владыко.

Хор на клиросе торжественно запел «Ему же и слава…». Монахи внесли Евангелие в тяжелом золотом окладе, с лежащими на нем ножницами.

– Возьми ножницы и подаждь ми…

Никита взял ножницы, подал их архиепископу, но он отвел их от себя, дабы постригаемый мог еще раз осмыслить свое решение. Сие действие повторялось трижды… Наконец ножницы зловеще лязгнули, и в тот же момент с головы Никиты упала прядь его черных волос.

В следующую минуту архиепископ громко возвестил:

– Брат наш Иакинф…

– Иакинф… – эхом повторила Таня и лишилась чувств.

– Брат наш Иакинф постризает власы главы своея в знамение конечного отрицания от мира…

Пока Саша тащил бесчувственную Таню сквозь огромную толпу, люди при этом изумленно расступались и крестились, таинство в соборе Пресвятой Троицы продолжалось.

– Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилу-у-уй…

Монахи надели на Никиту новенькие черные монашеские одежды, дали в руки крест и горящую свечу.

– Приветствую тебя, возлюбленный брат наш Иакинф, приветствием святым мира и любви с принятием великого чина иноческого!

Под звуки торжественных песнопений, вновь постриженного монаха ввели в алтарь, причастили Святых Христовых Тайн, после чего проводили его до кельи.

Громко захлопнулась деревянная дверь, и Никита Бичурин навсегда исчез из мирской жизни.

Часть вторая.

ИНОК.

«Я есмь путь и истина и жизнь;

никто не приходит к Отцу, как только через Меня»

(Иоанн. 14:6)

Казань, 1800 год.

I

Три шага в ширину и пять шагов в длину, маленькая келья освещалась тусклым светом лампадки. На стенах, слева и справа, висели в ряд иконы, на низком деревянном столе лежали стопкой ветхие книги. Рядом – цинковая кружка с водой, да несколько сухарей в глиняной посудине. Вот и все убранство. В келье было тихо, так тихо, что казалось, будто никого тут и нет вовсе. Однако если посильнее напрячь ухо, можно было уловить едва слышное, порывистое дыхание. На узенькой деревянной кровати, что ютилась вплотную со столом, лежал человек. Облачен он был в черную рясу, такие же черные, длинные до плеч волосы наполовину скрывали его лицо. Если б не порывистое дыхание, можно было подумать, что человек мертв…

Тем временем где-то вдалеке раздался раскатистый, точно гром голос.

– Пять утра. Утренней молитвы час. Боженька новый день нам послал. Подымайтесь, братия, зорьку утреннюю встречать, да молебен совершать…

Голос приблизился и зазвучал под дверью кельи.

– Молитвами святых отец наших, Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас…

Дверь кельи отворилась, и на пороге, с пылающей свечой в руках, появился монах, седовласый, остроносый, точно коршун. Монах протянул вперед свечу, осветил огнем келью и покачал головой.

– Ох ты, Боже… Отец Иакинф, жив ты али нет? Ты отчего же в одеже да на кроватях? Подымайся, батюшка…

Монах исчез, и его раскатистый голос вновь разнесся по всему монастырю:

– Боженька утро нам послал, утренней молитвы час настал…

Внезапно за маленьким оконцем монашеской кельи ударил церковный колокол. Человек вздрогнул, в одно движение вскочил с кровати, принялся метаться по келье, точно загнанный зверь по клетке. Затем резко замер, в одно движение упал на колени подле иконы и, осеняя себя крестным знамением, зашептал Иисусову молитву:

– Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя грешного… Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, помилуй…

Колокол зазвонил неистово, так, что заглушил слова человека, и теперь казалось, будто человек беззвучно, словно рыба, ловит губами воздух. Пламя лампады отбросило тень на лицо. Человек закрыл его руками. Затем безвольно опустил руки и они, точно плети, повисли вдоль тела. Колокольный звон стал тише и наконец затих вовсе, только отголоском едва еще звучало эхо… Человек крепко, словно мучимый дикой болью, стиснул виски, громко и отчетливо произнес:

– Таня…

II

– Танечка, милая моя, ты готова или нет? Санечка с Петром Алексеевичем уже подъехали, в зале тебя дожидаются. У них повозка вся в цветах удивительных…

Шурша юбками, чуть полноватая, меж тем весьма еще привлекательная, одетая в прелестное, пурпурного цвета платье, дама вбежала в комнату. Лицо у дамы раскраснелось, глаза возбужденно горели, да и сама дама, бежавши, запыхалась, но при этом улыбалась, чему способствовали радостные события наступившего дня. Итак, дама вбежала в комнату, внезапно охнула, приложила белоснежные ручки к пылающим щекам и, точно громом сраженная, замерла.

– Таня…

Просторная комната, утопающая в цветах и залитая ярким солнечным светом, была пуста.

– Таня… – дама в ужасе округлила глаза и тут же кинулась вон из комнаты.

Через минуту она вихрем влетела в зал и, глотая слезы, рухнула на диванчик. Мигом к ней подскочили трое мужчин в ладно скроенных заграничных фраках. Самый молодой из них, а именно, Саша Карсунский, бросился к дверям и что было сил закричал:

– Авдотья, капель успокоительных! Немедленно! Авдотья, воды… воды!

Представительный мужчина, он же пропавшей барышни родитель, Леонтий Павлович Саблуков, принялся обмахивать супругу тончайшим кружевным платочком.

– Дорогая, что стряслось? Вздохни глубоко… Вот так… вот так…

– Что-то случилось с Таней? – стоявший рядом третий мужчина, важный, с остренькой, клиновидной бородкой и большим чувством собственного достоинства во всем своем благообразном облике, наклонился к даме. – Таня опять капризничала?

– Она… она… она исчезла… – дама с шумом выдохнула и лишилась чувств.

В следующую за этими словами минуту весь огромный дом Саблуковых превратился в сумасшедший улей. То там, то тут носились по дому заполошенные девки, с криками «Барышня пропали!» выбегали во двор, охали, причитали.

Спустя четверть часа в зале произошло некое изменение, а именно: лишенная чувств дама из зала исчезла, ее, судя по-всему, отправили в опочивальню, исчез и Саша Карсунский, его, если заглянуть в сад, можно было лицезреть вышагивающим туда-сюда от одного дерева к другому, так что в зале в данный момент присутствовали лишь двое: отец жениха и отец невесты.

– Петр Алексеич, всё это девичьи выкрутасы. Таня нервничает, видано ли дело, замужество… – Леонтий Павлович Саблуков нервно пыхнул сигарой. – Не желаете рюмочку?

– Не откажусь, – Петр Алексеевич Карсунский опустился в кресло и, пригубив домашнюю наливочку, задумчиво глядя куда-то вдаль, тихо произнес. – Не любит она его…

– Увольте, Петр Алексеич, любит. Несомненно, любит. Просто характер у нее вздорный… Но это до поры до времени, кх-кх… – Леонтий Павлович покашлял в кулак. – Замужество ее изменит, уверяю вас, да-да. Она к Александру как к брату родному привыкла, в том-то вся и загвоздка. Ей кого другого непременно подавай, всегда ведь кажется, что где-то трава зеленее… Видите ли, какое дело тут. Кх-кх-кх…

– А этот кто-то другой – лицо мифическое или реальное? – Петр Алексеевич нахмурился, перевел взгляд на собеседника.

– Этот кто-то – отпрыска вашего, многоуважаемый Петр Алексеевич, друг. Лучший друг Александра, безродный сын и выпускник духовной семинарии, ныне в ней учительствующий, Никита Бичурин, – Леонтий Павлович пыхнул сигарой. – Полно, да не хмурьтесь вы, дело несерьезное и пустое. Бичурин пару месяцев назад сан монашеский принял. Отец Иакинф он отныне.

– Так, стало быть, объект воздыханий Таниных – монах???

Лицо Карсунского разом оттаяло, в уголках губ обозначилось нечто, весьма напоминавшее улыбку. Петр Алексеевич погладил остренькую бородку, закинул ногу на ногу и залпом опрокинул рюмочку.

Леонтий Павлович хохотнул громогласно, выпустил кольцами сизый дым и кивнул:

– Монах.

III

Покуда во дворе дома Саблуковых бегали-орали заполошенные крестьяне, покуда жених мерил шагами сад, а невеста пребывала неведомо где, покуда почтенные родители их вели свою неспешную беседу, учительствующий монах Никита Бичурин, а уж если быть точнее, отец Иакинф, читал свой уже сороковой по счету урок в одном из классов Казанской духовной семинарии. Был отец Иакинф серьезен и сдержан. Черная, длинная в пол ряса и высокий клобук придавали его образу нарочитую величавость, вследствие чего казался Иакинф гораздо старше своих лет. Меж тем темные, пусть даже и лишенные жизни, глаза его были на редкость молоды, как впрочем, и молодой, несколько ребячливый голос, зычно раскатывающийся по классной комнате. С небольшим молитвенником в руках отец Иакинф стоял у классной доски и читал урок по катехизису.

– … «всякий дом устроен кем-либо, а устроивший все есть Бог» – так говорил нам Апостол Павел. Человек сей был образованнейшим человеком своего времени. Заповеди, которые он… – тут отец Иакинф умолк, поскольку в классе кто-то едва слышно заскулил. Иакинф прижал молитвенник к груди и, выставившись на семинаристов, внимательно прищурил глаза.

На третьей от окна скамье сидел худенький, конопатый парнишка. Парнишка корчил физиономию на манер страдания и несусветной боли.

– Семинарист Растопчин, не стоит вам привлекать к себе всеобщее внимание, – Никита сдвинул брови. – Я вас все равно не выпущу, так что прилежно дожидайтесь конца урока.

– Ну, пожалуйста… – рыжий семинарист сконфузил нос и жалобно вздохнул. Звали семинариста Витькой, и был он сыном деревенского дьячка, того, что пожаловал в кабинет ректора в тот самый день, когда Никита Бичурин принял судьбоносное решение стать отцом Иакинфом. Так вот, Витька Растопчин сконфузил нос, схватился за тощий свой живот и страдальчески закатил глаза.

– Когда речь идет о Боге, о своих насущных надобностях можно и позабыть. Потерпите, семинарист Растопчин, я вас уже дважды отпускал. Достаточно за один урок, а то ваше поведение на паясничество уже похоже, – Никита отвернулся к окну и, глядя, как покачивается на ветке дерева маленькая птичка, задумчиво продолжил. – Великий ученый и мыслитель Пастер говорил: «Чем более я занимаюсь изучением природы, тем более останавливаюсь в благоговейном изумлении перед делами Творца».

Меж тем, Витька Растопчин побагровел разом, стиснул зубы и еще крепче прижал руки к худющему своему животу.

– Отец Иакинф, а можно мне задать свой вопрос? – с последней скамьи привстал долговязый семинарист Хлебников.

– Спрашивайте, – Никита кивнул. – На то у нас и урок по катехизису, чтобы вопросы задавать.

– Вот я Господа Бога каждый день прошу матери моей помочь. Болеет она… с прошлой весны, точно снег тает, – Хлебников потупил взор, потер вспотевший лоб.

– Продолжайте, Хлебников, я вас внимательно слушаю, – Никита отошел от окна.

– Так не помогает матери моей Господь, – Хлебников тяжко вздохнул, закусил сухие, потрескавшиеся губы. – А вот вы сегодня, отец Иакинф, говорили, что Господь все наши молитвы слышит.

– Понимаете ли, Хлебников, Господь страдания нам посылает за грехи наши. Через болезни телесные человеку очищение духовное приходит…

– А ежели она помрет? – Хлебников напрягся, огромные глаза его наполнились влагой.

– Знаете что, Хлебников, вы подойдите ко мне после всех уроков, мы с вами поговорим обстоятельно, – Никита отложил молитвенник, крепко сцепил пальцы. – У кого еще вопросы есть?

– У меня!

– И у меня!

– Я тоже хотел спросить!

– Можно и я спрошу, для меня важно очень…

– Хорошо, – Никита кивнул. – Сделаем сейчас перерыв для молитвы, ступайте пока в храм, а потом я на все вопросы ваши отвечу.

После этого Никита порывисто развернулся, стремительно вышел из классной комнаты и быстро зашагал по коридору. Через минуту в коридор высыпала галдящая толпа семинаристов, и через эту толпу, шатаясь, будто пьяный, поплелся белый уже, точно снег, Витька Растопчин.

IV

Осень в Казани нынче стояла теплая, золотая, что, впрочем, обещало внезапную, раннюю и студеную зиму. Так, по крайней мере, пророчили бабки, знавшие толк во всяких особенностях и премудростях природных примет. Осеннее солнышко ласково припекало, птицы звонко голосили, и, облаченный в лиловый бархатный сюртук, усатый барин Иван Андреевич Охлопков неспешно прохаживался вдоль небольшого прудика, что располагался в барском его имении. По гладкой зеркальной поверхности прудика, где-то по самому его центру, плавали белые и черные лебеди, чуть ближе к берегу густо росли сочные кувшинки, что по обычаю цвели до первых заморозков, а еще ближе, у самого берега, отражался сейчас в водной глади стройный силуэт девушки. Силуэт этот принадлежал бывшей поповской дочери, а ныне сироте казанской и незаконно подданной барина Охлопкова, – Наталии. Наташка, одетая в светлое, чистенькое, меж тем, весьма скромное льняное платье, теребила в руках букетик осенних садовых цветов.

– Ну что ты стоишь как обледенелая? – Иван Андреевич подошел к плакучей иве и, закинув подол сюртука, присел на узенькую скамеечку. – Что это за цветочки у тебя? Они для меня предназначаются? – Охлопков широко улыбнулся и впился в Наташку похотливым взором.

– Вам, – Наташка кивнула и едва слышно добавила. – Акулина велела нарвать и вам отнесть.

– Ну так давай их мне, чего стоишь? – Охлопков погладил пальцами усы, после чего похлопал ладонью по скамеечке. – Поди сюда, сядь рядом с барином.

Наташка осторожно подошла и опустилась на краешек скамьи, чуть поодаль от Ивана Андреевича.

– А чего это ты так далеко села? Садись ближе, не укушу. И цветы давай, – Охлопков не спускал с Наташки глаз.

Наташка чуть придвинулась и робко протянула барину букетик.

В следующую же секунду Иван Андреевич Охлопков проворно, точно молодой кобель, схватил девушку за плечи, рванул ее к себе и заключил в крепкие свои объятия.

– Ну, целуй же меня быстро! – Охлопков захохотал. – Целуй, я сказал!

Наташка вся разом сжалась, залилась пунцовым румянцем.

– Не обучена, что ли? А?! Ну так я тебя сейчас обучу!

Охлопков всем своим тучным телом навалился на девушку, жадно впился ей в губы и запустил руку в вырез Наташкиного платья. Неожиданно для себя самой, а для барина Охлопкова и подавно, Наташка резко дернулась, мотнула головой и, точно верблюд плюнула Ивану Андреевичу прямо в холеное, пышущее здоровьем его лицо. Очумевший, лишившийся дара речи барин Охлопков мигом разжал объятия, благодаря чему Наташка тут же вскочила с лавки и, недолго думая, кинулась прочь. Наглой девки уж и след простыл, когда униженный и оскорбленный барин Охлопков достал платок, тщательно вытер им мокрое, заплеванное лицо и, наконец, заговорил. Правда заговорил он, слегка заикаясь и почему-то со странным, похожим на заграничный акцент произношением.

– М-м-мэрзавка!!! С-с-со с-с-свэту с-с-сживу!!!

Захлебываясь гневом, Иван Андреевич Охлопков принялся щупать свое лицо, будто оно могло повредиться плевком, гневно вращать глазами и посылать вдогонку Наташке самые ужасные и неприличные проклятия.

V

– Что же это вы, батюшка, над книгами учеными зависли, заместо того, чтобы молитвы Божие читать?

Молодой учитель информатории, а предмет сей включал изучение латыни, русского языка, катехизиса, да вдобавок ко всему прочему и священной литературы, монах Иакинф Бичурин, оторвал взгляд от разложенной на столе географической карты и перевел его туда, откуда донесся зычный голос.

В дверях просторной семинарской библиотеки стоял ректор данного учебного заведения архимандрит Сильвестр собственной персоной.

– Карту изучаете? Ка-а-арту… А чего это вам карта понадобились, никак путешествовать надумали? – Сильвестр покряхтел, вроде как посмеялся и, поправив на голове клобук, направился к Никите.

– Это карта древней Византии, она составлена учеными людьми того времени… – Никита отложил письменное перо.

– Ах во-о-от оно что, – Сильвестр кивнул и, тяжело дыша, опустил свое тучное тело на стул. – Византии, стало быть… Все познания свои обширные пополняете… их у вас, братец мой, столько, что на десятерых с лихвой достанется. А все изучаете-изучаете науки разные, – Сильвестр отечески потрепал Никиту по плечу, заглянул ему в глаза. – А вы, я гляжу, братец мой любезный, горестный какой. Как чин ангельский приняли, так до неузнаваемости и переменились. Неужто тревожит вас печаль какая?

– Нет, – Никита посмотрел на ректора. – Никакая печаль меня не тревожит.

– Ой-ой, неправда ваша. Ну да ладно, я вам вот что скажу, Высокопреосвященнейший архиепископ наш Амвросий об вас справлялся давеча, встречу вам недельки через две назначить хочет. Новости у него для вас будут самые что ни на есть хорошие, – Сильвестр уткнулся взглядом в карту. – Не пойму что такое тут понарисовано…

– Ваше Высокопреподобие, я вас хотел попросить, – Никита откинул непослушную прядь длинных черных волос. – Историческому классу необходимы дополнительные занятия по латыни. Отстают они сильно.