Монах

Уголь в руке Феофанова повисел немного в воздухе и принялся накладывать тени на округлые дамские бедра.

Сидевший рядом Болотников даже вспотел.

– Чаще отходите и глядите на свою работу с расстояния, – инок отошел от листа, наклонившись, оттопырил тощий зад, тем самым изображая, как нужно отходить и как нужно смотреть.

– А тепереча я желаю поглядеть на ваши наброски, – инок вдруг повернулся к семинаристам и, отложив кисть-указку, направился к рядам.

– Прилежно… Похвально… А вот тут теней добавьте… А вы покажите-ка… – инок двигался вдоль рядов, осматривая рисунки.

В этот самый момент на стол к Саше Карсунскому приземлился скомканный лист. Саша взял лист в руки, поднял голову. Сидящий перед ним Феофанов скорчил гадкую рожу и отвернулся. Саша аккуратно развернул лист.

В следующий момент за спиной у Саши раздался голос учителя.

– Семинарист Карсунский, извольте показать мне ваше художество.

И не дожидаясь Сашиной реакции, инок выдернул лист из Сашиных рук.

– Боже милостливый! – брови у инока взлетели вверх, глаза округлились от ужаса. – Семинарист Карсунский, да как вы…. как вы… дьявольщина несусветная! – руки у инока затряслись, губы задрожали.

– Это не мое художество, – Саша встал из-за стола.

– А чье?! Извольте доложить незамедлительно! – инок захлебывался собственным голосом.

– Это нарисовал Феофанов, – Саша вздохнул.

Феофанов тут же развернулся, ненавистным взглядом обжег Сашу.

– Семинарист Феофанов, полагаю, розги для вас уже заготовлены! Незамедлительно возьмите свое художество и ступайте с ним в кабинет ректора!

VII

– Пода-а-айте, Христа ради, убогонькому хлебушка… Пода-а-айте, Христа ради, убогому монеточку… пода-а-айте, Христа ради-и-и-и-и….

Босоногий оборванец гнусаво голосил на всю улицу. Передвигался он исключительно прыжками, перепрыгивая от одного прохожего к другому, точно обезьяна. Лет ему было чуть больше двадцати на вид. Волосы его были всклочены, немыты, черты лица обезображены: один глаз, судя по-всему, был давно выбит, второй, лукавый и шустрый, бегал по лицам прохожих.

– На, миленько-ой, – толстая, укутанная в цветастую шаль, баба, сунула попрошайке пряник. Глаза у бабы были какие-то талые, омытые влагой. – Не кушал бедненький…

– Не кушал, тетенька. Соседова жена рыдает, сосед твой погорел до смерти. Дак ты к соседовой жене беги. Беги, ноги не береги, – ободранец оскалился, видимо, попытался улыбнуться. От этого оскала и без того обезображенное лицо его, стало еще безобразней. Кадык на тонкой шее его дернулся, и громкий скрипучий смех разнесся по всей паперти.

Тетка в ужасе вытаращила глаза, тут же перекрестилась, быстро поспешила прочь.

– Ну, подь сюды! – ободранец цыкнул в сторону церковных ворот.

Там, у ворот храма Успения Пресвятой Богородицы, сидела на земле девчушка лет семнадцати. Одета она была в тряпье, на боку болталась драная котомка. Несмотря на немытость, лицо ее было необычайно милым. Тонкие иконописные черты, нежный взор, пшеничные, выгоревшие на солнце волосы. Девушка подбежала к попрошайке, присела перед ним на корточки.

– Митенька…

– На, – парень сунул девчушке пряник. – Запрячь, после покушаешь.

Ободранец поджал губы и издал странный, похожий на рыданье звук.

– Митенька…

– Уходи.

Девчушка кивнула, сунула пряник в котомку и поспешно вернулась к воротам.

Парень всхлипнул в голос, потер грязным кулаком плачущий глаз. Через минуту успокоился, и точно не рыдал вовсе, снова заголосил на всю улицу.

– Пода-а-айте, Христа ради…

Весеннее солнце светило необычайно ярко. Сияли в солнечных лучах золоченые купола храма. Дутые, важные, чинные.

По всей округе разносился громкий звон церковных колоколов. Люди на улице шли, троекратно крестились, кто, походя, кто, застыв и устремив взор на церковные кресты. Многие подавали нищим милостыню.

Никита с Таней прошли было мимо храма, но тут чья-то цепкая рука схватила Никиту за подол бурсацкой рясы.

– Пода-а-айте, Христа ради, убогому монеточку…

Никита обернулся.

Оборванец оскалился в улыбке, но в следующую секунду отпрыгнул от Никиты, как ошпаренный, и, выпучив единственный свой глаз, заголосил на всю паперть.

– Согниешь! Черти черные пожрут! Черти черные! Согниешь!

– Пойдемте, быстро, слышите?! – Таня схватила Никиту за руку, потянула за собой.

– Черви бегают! Черви! Черти черные!

Никита вдруг резко вырвал руку, кинулся к оборванцу, схватил его за плечи.

– Ты что несешь, убогий? Какие черви?! Какие черти?! – Никита принялся трясти оборванца. – Говори, не то дух твой выпущу! Ну!

В этот момент от ворот храма Успения Пресвятой Богородицы, прямо к Никите, кинулась девушка.

– Митенька-а-а… Не троньте его, юродивый он! Не троньте! Не троньте, батенька, Христом Богом вас молю!

Девушка упала перед Никитой на колени и зарыдала.

Никита тут же отпустил оборванца, выставился на девушку. Одним движением поднял ее с колен, вытер с ее щек слезы. С минуту еще глядел на нее, затем растерянно прошептал.

– Да кто ж его трогает… Пойдемте, Таня, глупость полная.

И подхватив Таню под руку, быстро зашагал с ней прочь.

VIII

– Сорок два, сорок три, сорок четыре..

– М-м-м… г-г-г… м-м-м…

– Сорок пять, сорок шесть, сорок семь…

Звуки доносились откуда-то сверху. Арифметический отсчет, нечто, похожее на сдавленное мычание, странный свист в воздухе, ритмичные удары.

Длинная, ступеней в двести, лестница вела куда-то наверх, в колокольню. Там, наверху, находилась белокаменная площадка, и на этой самой площадке глазу стороннего наблюдателя являлось душераздирающее зрелище. Стоит заметить, для семинарии сие зрелище было вполне привычным.

Посреди площадки лежало распростертое, полуголое, уже изрядно высеченное тело. Вдоль тела с бойким свистом гуляли розги.

– В соли вымочены?

– А той, крепкие розги, хорошие. Но-о-овые. Ишо на прошлой неделе заготовил, вымочил.

– В соли оно хорошо, да только я слыхал, будто березовые крепче иных.

– И осиновые хороши. Смотря, кто сечет…

Молодой монах стоял подле тела и, грызя орехи, вел неспешную беседу со своим сотоварищем. Сотоварищ его, со знанием дела, порол несчастное тело.

Чуть левее, у ступеней, стоял еще один монах. Сдвинув брови, с самым серьезным видом монах сосредоточенно считал.

– Пятьдесят два, пятьдесят три, пятьдесят четыре…

– Во изгнание бесовского из души и тела! Не стонай, брате, прими во имя Отца и Сына и Святаго Духа душеспасительную розгу…

Уже изрядно высеченное тело принадлежало семинаристу Феофанову. При каждом ударе розг Феофанов подпрыгивал, точно рыба на песке. Глаза у Феофанова были красные, злые. Стоит заметить, удары он принимал мужественно. Вот только мычал, но тут уж ничего не поделаешь. Больно.

IX

– Вы к нам в воскресение придете? У нас театр домашний будет. Вы придете, Никита? Приходите же…

– Приду, Таня. Обязательно приду.

– А стихи свои почитаете нам?

– Только вам, Таня, почитаю. Вам и больше никому.

– Хорошо, только мне почитаете. А у нас беседка стоит у реки. Мы там с вами от всех спрячемся и будем друг другу стихи читать шепотом. А хотите, я вам тогда еще и дневник там свой почитаю. В нем столько размышлений моих невежественных.

– Ну, тогда откровенность за откровенность, я вам тоже свой почитаю и еще прихвачу свои рисунки, хотите?

– Ах, Боже мой, ну, конечно же, хочу, Никита. Мне все ужасно-ужасно интересно. А у вас ресница выпала, быстро отгадывайте, из какого глаза!

– Вот из этого!

– Нечестно, вы увидели, на какой я глаз смотрела!

– А вот и неправда, я вообще на вас не смотрел, я сирень разглядывал.

– Врете, вы всю дорогу только на меня и пялились!

– Очень надо мне на вас пялиться, что я барышень не видел. А у вас… у вас на солнце нос обгорел и лоснится!

– Честно? Фу, какая неприятность с моим носом случилась…

– А хотите я его откушу?

– Откусывайте! О-о-ой, ну, прекратите, слышите, что же вы зубами так страшно щелкаете!

Никита с Таней стояли подле ограды дома Саблуковых и хохотали, как маленькие дети.

– Ну все, ступайте уже. Ну же, уходите, я сказала, а то я вас от себя не отпущу! – Таня пихнула Никиту в грудь и, заливаясь звонким смехом, кинулась за ограду. Там она остановилась, и, гладя вслед уходящему Никите, прокричала:

– Я по вам скучать буду, ей Богу, Никита! Все, прочь! Прочь ступайте!

X

Высокий, плотного телосложения, уже не молодой, но еще и не старый, усатый господин вышел из храма Успения Пресвятой Богородицы и, поправив щегольской сюртук, зашагал к ждущей его у дороги повозке. Кучер, он же, дворовый мужик господина, стоял у повозки и оживленно трещал языком с некой юной особой. Особа та была одета в тряпье, на боку у особы болталась драная котомка. Господин обернулся в сторону храма, перекрестился напоследок и устремил свои живые глазки на девушку.

– Захар, кто такая будет эта грязная прелестница? – господин залез в повозку, устроился там поудобнее, пригладил пальцами усы.

– Ваш сиятельство, она из деревни моей будет. Ну-ка, бежи, Натаха, бежи отселе, кому говорю!

Девушка послушно кивнула, быстро кинулась к воротам храма.

Кучер хлестнул лошадь, повозка медленно тронулась вдоль дороги.

– И что же ты ее прогнал, дурак? – господин проводил девушку взглядом, вздохнул, откинулся на сидении. – Мне посмотреть на нее любопытно.

– А на кой на нее глядеть, Иван Андреич, девка – она и девка.

– Дурак ты, говорю, Захар. Красавица-то какая.

– Дак у нас в деревне всякая баба хороша.

– Да что мне твои бабы. Ты мне про девочку расскажи, как говоришь, Наталия она, что ли?

– Наташка, ну.

– Крепостная?

– Да не, поповская дочка была. Попа того топором зарубили, у жены сердце разорвало от горя, померла следом. А попа зарубили на глазах у мальчонки его. Мальчонка кинулся за отца вступиться, дак и его рубанули. Мальчонка тот жив остался, безглазый, правда. Вырос ужо, только мозги после происшествия того повредил. Говорят про него, будто провидец он стал. Дак то ж бабы говорят, а бабы, народ дурной. Я едва с бабами …

– Да погоди ж ты! Так, стало быть, у нее никого нет. Брат один?

– Ну. Побираются на паперти. Была ешо сестрица, дак та помёрла на прошлую Пасху. Я на ту Пасху с Афанасием поехал до его…

– Так, стало быть, ничейная она?

– Кто?

– Да кто, Наталия эта, я о ком тебя, дурак, все расспрашиваю?!

– Ну. Ничейная, а чья ж ешо?

– Так, стало быть, я ее в крепостные себе заберу. Девка красивая, может из нее актерка выйдет. Я ее Протасову после продам.

– Дак как же…

– Заберешь ее, вот как.

XI

Если бы он мог, он бы сейчас громко кричал, он бы звал на помощь так, что вся семинария сбежалась. Но рот его крепко сжимала громадная ручища семинариста Савина. Сжимала не только рот, но и нос и поэтому он почти задыхался.

Его держали: двое – за руки, двое – за ноги, так что он висел в воздухе.

Феофанов бил его изо всех своих Феофановских сил. Ногами – по спине, руками – по шее, по голове, по пяткам. По пяткам было больней всего.

– Сучий сын! На, получи! На!

Наконец, Феофанов устал, поскольку сам был недавно битый, до сих пор не пришедший в себя. Повернувшись к товарищам, Феофанов крикнул.

– А теперь все давайте! Все-е-е! Налетайте на него, братцы!

В следующую секунду на Сашу Карсунского обрушилось столько ударов, что тело его враз обмякло и стало таким податливым и безвольным от слабости физической, что мол, нате, бейте меня сколько вам угодно.

– Гадюка…– Феофанов со вкусом процедил ругательство, погладил отбитую свою спину и забрался с ногами на учительский стол. При этом он ни на секунду не спускал ненавистных глаз с Саши.

Стоит заметить, что метелили Карсунского в классе богословия. То там, то тут смотрели с икон на безобразие семинаристов лики святых угодников.

– Бросай его, братцы. Там, кажись, кто идет, – в дверь просунулась башка семинариста Печорского. Ввиду его щуплости и отсутствии физической силы, товарищи поставили его на стрёме.

Семинаристы тут же бросили Сашу, дружно выскочили в коридор.

Саша упал на пол, и громко, в голос зарыдал. Слезы обиды, боли и жуткого стыда обжигали глаза и щеки…

Из коридора доносились голоса, топот, смех. Где-то зазвонил церковный колокол.

Саша Карсунский все так же, неподвижно, давясь слезами, продолжал лежать на полу.

Лежал он так до тех пор, пока дверь класса не заскрипела и под чьими-то быстрыми, тяжелыми шагами не застонали деревянные половицы …

XII

Ректор Казанской духовной семинарии архимандрит Сильвестр был облачен в нарядную рясу. Поправив на голове клобук и пригладив бороду, он немного постоял у порога и, наконец, решившись с духом, принялся подниматься по резной, застланной ковром, лестнице.

В приемных покоях архиепископа Амвросия, куда и направился архимандрит Сильвестр, находились несколько человек. Один стоял у пышущего самовара и разгонял руками пар. Второй сидел за столом и что-то сосредоточенно писал. Двое других, совсем молодых монаха, увлеченно изучали какие-то толстые книги.

– Кх…кх…, – архимандрит, застыв в дверях, покашлял в кулак.

Тут же все четверо оставили свои дела и, подскочив к архимандриту, поочередно приложились к его руке. Сильвестр важно кивнул, глянул на красный угол, трижды перекрестился и только после этого переступил порог.

– Доброго дня вам, братия. Как Высокопреосвященство чувствуют себя сегодня?

– Целый день в делах, целый божий день. Визитеры один за другим с самого утра раннего, один за другим, – монах, тот, что до этого сидел за столом заохал. Судя по-всему, он среди этой четверки был главный. – Доложить изволите?

– Ну так доложи, разумеется. А ежели занят, так я и обожду, книжки ваши умные поизучаю, – архимандрит взял в руки увесистую книгу, тяжело дыша, опустился на лавку.

Монах-писарь поспешно кивнул и быстро скрылся за дверью.

– Как вы тут поживаете, братия мои любезные? – архимандрит перелистнул страницу и перевел взгляд на монахов.

– С Божьей помощью, – монах, тот, что занимался самоваром, скромно потупил взор. – Вот, давеча икону нам из Тамбова доставили. Пресвятой Божией Матери лик, слезами плачет Пресвятая.

– Так и плачет? – Сильвестр погладил бороду.

– Ей Богу. След от слезы длинный, – монах кивнул.

– Вот они чудеса какие святые. По Руси нашей, стало быть, плачет матерь Бога нашего Иисуса Христа. Поклониться бы ей надобно, где тут она у вас находится?

– Так пока у Его Высокопреосвященства в покоях, он пока у себя ее держит. На следующей неделе хочет ее в храм Пресвятой…

– Ваше Высокопреподобие его Высокопреосвященство архиепископ Амвросий ожидает вас, – в приемной появился монах-писарь.

– Ну, стало быть, с Богом, – Сильвестр перекрестился на икону и понес свое грузное тело к двери.

За большим дубовым столом сидел священник сорока с лишним лет. Лик его был покоен, темные, умные глаза сосредоточенного вглядывались в какое-то письмо. Священник сей был ни кто иной, как архиепископ Казанский Амвросий (Подобедов). На дубовом столе, за которым сидел Амвросий, лежало огромное количество книг и такое же количество бумаг.

– Кх…– Сильвестр кашлянул, приложил руку к вспотевшему лбу.

– Да, слышу-слышу, что пришел, – Амвросий оторвался от письма, окинул Сильвестра внимательным, добрым взглядом. Улыбнулся мягкою улыбкой, встал из-за стола и направился к гостю.

Сильвестр, не смотря на лишний вес, проворно кинулся к архиепископу, самозабвенно приложился к его руке.

– Ну, полно-полно, до дыр зацелуешь, – Амвросий обнял гостя, повел его к креслам. – Любишь ты подобостраствовать, батюшка Сильвестр. Ну, усаживайся, дорогой. С чем на сей раз пожаловал? Хватает ли денег семинарии твоей?

– Ваше Высокопреосвященство, грешно жаловаться. Вашей помощью и вашими молитвами живем, – Сильвестр потер влажные ладони. Ладони у Сильвестра подрагивали.

– Начали вы новые предметы изучать, о которых я тебе напутствовал? – Амвросий прищурился, глянул на руки Сильвестра.

– Начали, изучаем успешно. Учильствуют их отец Николай и отец Яков, – Сильвестр промокнул влажный лоб.

– Ну что же ты трясешься, точно хвост заячий? Уж сколько лет общаемся, а приходишь ко мне, словно на заклание, – Амвросий улыбнулся. – Чаю будешь?

Сильвестр положил трясущиеся руки на колени, послушно кивнул. Амвросий встал, подошел к двери, выглянул в приемную.

– Брат Михаил, чаю нам принеси, будь любезен, милый.

После этого Амвросий снова вернулся к Сильвестру.

– Ну, так с чем пожаловал, отец Сильвестр?

– Про Никиту говорить хочу, Владыко, – Сильвестр напрягся.

– Про Никиту, – эхом повторил Амвросий.

– Не желает он, Ваше Высокопреосвященство, чина ангельского принимать.

– Вот оно как, – Амвросий улыбнулся. – Ну так я от него другого и не ожидал.

В комнату тем временем тихо вошел монах, разлил по кружкам чаю, тихо удалился.

– Я с ним убедительно беседовал, так он упертый ни в какую, – продолжил Сильвестр.– Кричать даже на меня посмел.

– Кричать? – Амвросий тихо рассмеялся. – Надо же, горяч как…Хорошо еще с кулаками на тебя не полез, натура необузданная. А как с учебой?

– Как всегда, похвально. По всем предметам усердно идет. Вчера отец Серафим говорил, что у семинариста Никиты Бичурина знаний вдвое больше, чем у него самого, у отца Серафима, – Сильвестр немного расслабился, даже стал оглядывать комнату. Нашел глазами икону Божией матери. Пригляделся повнимательней. Икона действительно плакала.

– Молодец Никита, светлая голова. Ну, а то что упирается, так это смолоду. Ты с ним еще поговори. Может и я его к себе вызову, побеседую. Куда ему с такими знаниями в жизнь мирскую? Он в монашестве больше пользы принесет, и служебный рост у инока куда быстрее будет. А иначе он со своим характером беды себе в жизни наделает. Так что, во спасение ему постриг пойдет. Чин примет, обуздается и примирится. Ну что, давай, отец Сильвестр, чаю с мятою попьем…

XIII

В классе было тихо, лишь за открытым настежь окном гулял легкий ветер, и пели на все голоса птицы. Никита сидел напротив Саши Карсунского и не спускал с него горящих глаз. Тот тихонечко постанывая, вытирал кулаком слезы. Светловолосый, голубоглазый, избитый херувим.

– Так значит Феофанов, сучий сын…– Никита прищурился. – Всем классом, стало быть, били? Он их заставил? Он???

Саша кивнул.

Никита вскочил с лавки и рванул к дверям.

– Стой! – Саша встал с лавки, поплелся было следом, но тут же застонал и вернувшись обратно, рухнул на лавку. Закрыл лицо руками, затрясся всем телом.

Никита пулей летел по коридору. Мимо старенького батюшки, тот проворно кинулся к Никите, окликнул его по имени, затем махнул рукой и поспешил в учительскую, мимо двух, читающих Евангелие, семинаристов, мимо класса, где из настежь раскрытых дверей доносилось церковное песнопение, мимо нескольких монахов, волокущих куда-то церковную утварь, мимо совсем молоденького паренька, жующего сдобную булку.

Никита сбежал по лестнице на первый этаж, понесся дальше. На бегу распахнул дверь в одну классную комнату, в другую, в третью…во все…

Затем Никита выбежал во двор.

Во дворе толпились несколько семинаристов.

Кто-то что-то бурно обсуждал, кто-то гонял в салки, кто-то играл в щелбаны.

Здоровый Савинов и маленький Печорский стояли спиной к спине, сцепившись руками у локтей, и поочередно взваливали друг друга себе на спины. При этом маленький Печорский то взлетал, точно перышко в небо, то тужился и еле отрывал от земли здорового Савина.

– Выше, выше подымай! – орал Савинов.

Феофанов и Болотников играли в плевки.

Болотников набирал в рот побольше слюны, напрягался, и как настоящий верблюд, плевал.

– …три шага, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Восемь шагов! Ха, я дальше плюнул! – Феофанов запрыгал на одной ноге и так, на одной ноге припрыгал к Болотникову.

– Подставляйся! – Феофанов расправил в воздухе две пятерни.

Болотников вздохнул, наклонился и покорно подставил Феофанову физиономию.

– Надувайся! – скомандовал Феофанов.

Болотников надул щеки.

– Шире бери!

Болотников надулся так, что аж покраснел.

Феофанов развел руки в стороны и изо всех сил шарахнул по щекам товарища.

В этот момент все кто гуляли во дворе, дружно замолкли, так, будто все разом дружно подавились.

По двору пулей несся Никита Бичурин.

Никита промчался мимо семинаристов, они как один отлетели, уступая Никите дорогу, и рванул к Феофанову.

Схватил его за грудки, так что затрещал Феофановский сюртук, рванул на себя. Затем со всего размаха двинул кулаком по роже, один раз, другой, третий. Феофанов отлетел в сторону, сжал было кулаки, кинулся к Никите, но увидев бешеные его глаза, отпрянул и заорал.

– Вот те крест, он сам меня заложил!

Никита, дыша как загнанный зверь, схватил Феофанова за волосы, дернул его так, что Феофанов заорал, точно резаный, и что было сил швырнул его мордой в грязь.

– Жри! Жри, гад, землю!

Семинаристы очумело вытаращили глаза, прижались друг к дружке, замерли, не дыша.

Никита обхватил рукой голову Феофанова, впечатал морду в землю.

– Жри землю, сучий сын!!! Жри!!!

Феофанов заскрипел зубами, сграбастал пятерней землю и крепко зажмурившись, сунул землю в рот.

XIV

Длинные, тонкие пальчики легко бегали по клавишам. Чудная музыка ласкала слух.

Таня сидела за фортепиано и музицировала. На Тане было тончайшее кремовое платье с высоким лифом, с широким атласным поясом, нежнейшим воздушным кружевом на рукавах. Вьющиеся ее волосы были вольно распущены до самого пояса.

Внезапно этих волос коснулись чьи-то женские руки. Ласково погладили, затем принялись аккуратно расчесывать большим деревянным гребнем.

– Танечка, ну почему же ты неприбранная? Не дело воспитанной барышне без прически на людях появляться.

– Мне так нравится, мама.

– И что же будет, если каждый будет появляться на людях в том, в чем ему больше нравится?

– Думаю, мама, по улицам ходить будет интересно. Столько необычных людей вокруг появится.

– Ах, Боже мой, ну что же ты говоришь такое? Тебе лишь бы делать все не так. Образованная девочка, в образованной семье растешь, а все время тебя куда-то не туда тянет. Надо было тебе дворовой девкой родиться, – руки собрали Танины волосы, закололи кверху.

– Мама, скажи, а тебе Никита Бичурин нравится? Ну, тот, что Санечкин друг из семинарии, – Таня резко прервала игру, повернулась к матери.

Чуть полноватая, но весьма еще привлекательная дама, смотрела настороженно на дочь.

– Умный молодой человек, – дама положила на фортепиано гребень, присела на диванчик.

– Дальше, – Таня не спускала с матери пытливых глаз.

– Любознательный. Папа с ним беседовал, говорит, он весьма начитан и образован. Только мне кажется, он не уравновешен. А что? Он как-то часто у нас тут появляться стал…– дама вздохнула, поправила складки платья. Выдержав небольшую паузу, добавила, – Танечка, уж не забила ли ты этим молодым человеком свою светлую головку?

– А что если и так? – Таня с вызовом глянула на мать.

– А если так, то дурно. Дурно, Таня, очень дурно. Я думаю, папа с тобой на эту тему непременно побеседует

Дама встала с диванчика и, не глядя более на дочь, чинной походкой, выплыла из комнаты.

XV

По всей округе раздавался колокольный звон, громкий, неистовый, призывающий прихожан к вечерней службе. Откуда-то издалека доносились отголоски первой за эту весну грозы. Шел проливной весенний дождь.

Возле храма Успения Пресвятой Богородицы, где, собственно, и звонили колокола, творилось сейчас что-то несусветное. На церковной паперти толпились под дождем мокрые прихожане. Все они, не решаясь войти в храм, крестились, били поклоны, многие шептали молитвы, многие громко переговаривались, меж тем, все, как один, таращились на одноглазого оборванца.

Оборванец тем временем дико орал на всю округу, орал истошно, безумно, словно подстреленный зверь. Стоит заметить, что он не просто орал, но и совершал ужасные телодвижения. Телодвижения эти заключались в следующем: оборванец катался по мокрой земле, драл на себе и без того ободранное тряпье, дергал головой, дрыгал ногами. Из единственного его глаза ручьями текли слезы.

Сколько бы продолжалось сие действо неизвестно, поскольку никто из прихожан подойти к одноглазому не решался, а уходить не думали и подавно.