Монах

Наконец, двери храма распахнулись, и оттуда появился батюшка. Маленький, гладенький, точно наливное яблоко, в старенькой, но опрятной рясе.

– Это что за представление? Время службы наступило, – батюшка оглядел прихожан, уткнулся взглядом в одноглазого.

В следующую секунду, подхватив полы рясы, перепрыгивая через лужи, батюшка кинулся к оборванцу.

– Митенька, голубчик, ты что же творишь, миленький?

Батюшка подлетел к одноглазому, наклонился, потянул его с земли. В следующую секунду одноглазый дернулся, а еще через секунду на всю паперть заорал и сам батюшка, поскольку одноглазый крепко вцепился в его руку зубами.

Тут уж все кто были на паперти, кинулись спасать настоятеля храма. Началась невиданная потасовка и неразбериха. Кто-то оттаскивал батюшку, кто-то хватал одноглазого.

Наконец, настоятеля храма удалось освободить.

К тому времени, когда батюшка, потирая укушенную руку, шагал к храму, за ним, стоит заметить, увязались и все прихожане, два дюжих мужика волокли куда-то одноглазого. Он уже не сопротивлялся, только словно в бреду, причитал без остановки, глотая соленые слезы:

– Наташенька… Наташенька… отдал оглоед сестричку… сестричка моя миленькая… за три гроша… сестричку мою маленькую… Митенька забьет до смерти… кровь кругом, кровь…

XVI

Молодая кобылица, мокрая от дождя, весело звеня бубенцами, лихо мчала повозку по ухабистой, где в лужах, где в камнях, дороге.

Слева и справа от дороги густо росли березы, осины, старые дубы, высоченные сосны. Все они сейчас уныло мокли под дождем. Дальше пошло поле, одно лишь огромное пустое поле, на котором уже проклюнулись пшеничные и ржаные ростки.

В небе вдруг ярко вспыхнула молния, так ярко, что осветила всю округу. Следом громыхнуло. Лошадь вздрогнула, громко заржала и встала, будто вкопанная. Из-под копыт во все стороны полетела грязь.

– А ну пошла! Пошла, говорю! – кучер хлыстнул кобылицу что было сил, глянул на небо, перекрестился. – Матерь Божия, помилуй мя грешного… недоброе дело, видать, творю… Помилуй меня, Христе Боже наш… Ты как там, Натаха? – кучер обернулся.

В повозке лежала закутанная в овчину девушка. Во рту у девушки был грязный кляп, руки и ноги ее были связаны старой бечевкой.

Огромные глаза девушки смотрели испугано.

– Полно, щас доберемся, Акулина тебя брагой отогреет. Ты не трясись, у Ивана Андреича оно то лучше будет, чем на паперти. А будешь ласкова с ним и полюбовна, так он тебя ишо и подарками одарит. Он страсть как девок пригожих любит, – кучер снова хлыстнул лошадь. – А ну пошла!

Кобылица брыкнулась, и, мотнув хвостом, помчалась по мокрой дороге.

XVII

Круглая, словно блин, луна светила на мрачном, затянутом грозовыми облаками, небе. Лунный свет пробивался сквозь небольшие оконца спальной комнаты, отбрасывал зловещие тени. В спальной комнате находилось десятка три кроватей, и на каждой кровати лежал в сей поздний час бурсак. Бурсаки во сне храпели, бредили, стонали, сквернословили. Многие из них ерзали, кусаемые паразитами.

Не спал в комнате лишь один семинарист. Он сидел на корточках у небольшого оконца. В лунном свете, что падал с улицы, было видно, что в руках у него толстая книга. Он что-то внимательно читал, что-то выписывал в тетрадь, что-то подчеркивал. Семинаристом этим был Никита Бичурин.

– Мамонька… ой не надо…

Где-то, слева от Никиты, заерзал на кровати спящий бурсак. Заголосил, заплакал во сне.

Никита захлопнул книгу, встал, пошел к своей кровати. Достал из кармана сюртука какой-то лист и, не одеваясь, в одних портках и нательной рубахе, вышел в коридор.

В коридоре Никита осмотрелся, бесшумно двинулся вперед. В конце коридора остановился, тихонько приоткрыл дверь и заглянул.

Ученики риторического класса не спали. Точнее, большинство из них, конечно же, уже давно храпели, меньшинство же, все еще бодрствовало.

Болотников, Савин и Печорский играли в «угадай кто».

Болотников лежал на кровати ничком, лицом в подушку. Савин и Печорский поочередно лупили ему по башке щелчки. Болотников угадывал.

– Витька?

– Не-е, отгадывай далее…

Феофанов лежал, подперев щеку, и мрачно наблюдал за игрой.

Никита осторожно вошел в комнату.

Тут же Савин и Печорский, точно две цирковые обезьяны, ловко запрыгнули в свои кровати.

– Дураки, свои это, – Никита, бесшумно ступая, прошел мимо.

– Кому свои, а кому чужие, – тихо, себе под нос, пробубнил Феофанов. Вздохнул, перевернулся на другой бок.

В самом конце комнаты Никита остановился.

Там, натянув до самого носа одеяло, посапывал во сне Саша Карсунский.

– Э-э, – Никита потормошил Сашу за плечо.

Саша не реагировал. Никита сел на краешек кровати и нагнувшись к Саше, зажал пальцами его нос. Саша дернулся и открыл глаза.

– Никита??? Господи, ну и напугал же ты меня. Ты чего тут делаешь, стряслось чего?

– Тебе сколько времени потребуется, чтобы прийти в себя?

– Да я в себе, – Саша потер заспанные глаза и зевнул.

– Я тебе сейчас стихи почитаю, – Никита развернул лист.

– Стихи? – Саша удивленно заморгал. – А чего посреди ночи?

– Мне важно. Оцени, иначе не усну. Завтра я их другому человеку читать буду.

– Ну ладно, раз важно, тогда читай, – Саша приподнялся на подушке, устроился поудобнее.

Никита разгладил лист, зашептал с выражением.

– Одна девушка

в три пая глухой ночи,

Как лебедь весенний…

Где-то рядом кто-то громко и воинственно захрапел. С рыком, с оттяжкой…

Никита дочитал стихи, сложил лист.

– Ну как?

– Хорошие стихи.

– Точно?

– Богом клянусь.

– Санька, – Никита нахмурился. – А они Тане понравятся?

– Какой Тане?

– Какой-какой, Саблуковой.

– А чего она тебе?

– А ничего, понял?! Спи, дурак, – Никита быстро встал с кровати, быстро зашагал к дверям.

XVIII

Маленькая деревянная банька, что находилась в имении барина Охлопкова, стояла у самой реки. Местонахождение это было весьма удобным, поскольку воду в баню черпали из Волги, носили ее в ведрах, и в основном бабы. Баня была не барская, барская баня находилась гораздо ближе к усадьбе и была большая, просторная, из крепкого дубового сруба. Эта же, у реки, предназначалась для «черни», сюда ходили мыться и париться крепостные крестьяне барина Охлопкова. В сей самый час из покосившихся дверей баньки на улицу валом валил густой пар.

В небольшой помывочной стоял такой молочный чад, что едва различимо угадывались две женщины. Одна из них, рослая, грудастая баба, в мокрой от пота белой сорочке, облепившей ее большое тело, терла мочалкой вторую. Вторая, молоденькая девушка сидела в деревянной кадке, прикрываля руками голую грудь.

– Руки-то от титек убери, помылю. Чё стесняешься? Думаешь, я девок голых не видала, не тебя первую мою. Поди-ка, – баба дернула девушку за руку, намылила ей грудь. – Ты, Натаха, по Митьке-то не горюй, он у тебя и без того пропащий. Помрет он у тебя, али кто его кончит. Языком-то своим, точно помелом метет, а кому такое понравится? Голова у него нездоровая, глазу нету, так что молись, чтоб Боженька его побыстрее прибрал. Ну, чё молчишь, точно язык проглотила?

Девушка сидела, поджав к подбородку ноги, пялилась в пустоту мертвым взглядом.

– Ну и молчи, день-другой оклемаешься и заговоришь, – баба полила воду на волосы девушки. – Встань-ка, я тебя из ведра окачу.

Девушка встала, чистая, раскрасневшаяся от горячего пара. Баба обдала ее водой, девушка зажмурилась, прядь мокрых волос упала на ее лицо.

– Поди, вытру тебя, – баба принялась вытирать девушку, но на секунду вдруг остановилась, прищурилась. – Красота-то какая, ух ты! Во, девка-то стала… А мне Захар давича говорит, видал, мол, Натаху поповскую на паперти, хороша девка стала. А я и не думала, что хороша ты так. Не зря барин наш на тебя глаз положил. – На, – баба протянула девушке сорочку. – Одевайся.

Дверь баньки распахнулась и оттуда вышли женщины. Баба несла в руках грязное тряпье. Девушка шла, свесив вдоль тела похожие на плети руки. В одной белой сорочке, с мокрыми, распущенными волосами, эдакая деревенская русалка.

–…барин наш любит, когда девки ему улыбаются приветно и смеются звонко. Любит, чтоб девки песни красиво пели…Под юбку сразу полезет, но дак мужики что баре, что холопы – один черт в них. Слышь?…Э-э! Стой! Стой, дура!!! Сто-о-о-ой!!!

Девушка, что было сил, рванула к реке, бросилась в воду.

– Утопнуть, дура, вздумала! Сто-о-о-о-ой!!!

Баба, тряся грудью, кинулась следом.

Девушка, тем временем, заплыла уже далеко. Раскинула руки, закрыла глаза…

Небо над ее головой уже окрасилось розовым предрассветным светом. Красное утреннее солнце показалось из-за горизонта.

Внезапно течение реки подхватило девушку и быстро понесло к берегу.

– Митенька…– прошептала девушка и в следующее мгновение, крепкие руки бабы схватили девушку.

– Приплыла, сумасшедшая!

– Даже утопнуть не сумела…– прошептала девушка и, обхватив бабу за шею, громко и горько зарыдала.

XIX

День был ясный и жаркий, от вчерашней грозы не осталось и следа, разве что вода, доверху наполнившая огромные деревянные кадки, стоявшие у амбара.

Во дворе дома Саблуковых бегали туда-сюда заполошные крестьяне. Авдотья, а с ней еще и молодая дворовая девка таскали в дом то только что приготовленную дичь, то запечную рыбу, то блюда с разносолами, овощами да фруктами.

Из окон дома доносились звуки фортепианной музыки, возбужденные голоса, смех.

В просторной светлой зале было полно народу. Мужчины попивали спиртное, курили трубки и сигары, вели непринужденные разговоры о торговле, придворной политике государя, новых печатных изданиях, дошедших на днях из Петербурга, философствовали, горячо спорили.. Дамы обсуждали моду, слухи о ее новинках только что прибывших из Европы, обсуждали новую, как оказалось, неудачную постановку домового тетра графа Глинского, сплетничали, любопытствовали, остро шутили, звонко смеялись.

– …шелк удивителен, должен вам сказать. Вы знаете, он не только красив, но и полезен, мдас-с. Он прекрасно холодит в жару. Китайцы под страхом смертной казни запрещали вывозить из страны шелкопрядных гусениц и их личинки…

Почтенный, седовласый господин, закинув ногу на ногу, оглядел слушателей. Звали господина Леонтий Павлович, и был он Тани Саблуковой родитель. Леонтий Павлович оглядел слушателей, точно ожидая, будут ли вопросы, и после небольшой паузы продолжил.

– В пятьсот пятьдесят пятом году двум монахам удалось вывезти из Персии несколько личинок к византийскому царю. Так вот, благодаря этим личинкам производство шёлка стало возможным вне Китая. Да, вот еще…существует легенда, которая гласит, будто одна чудная китаянка открыла секрет выращивания тутового шелкопряда… ах, как же ее звали…, запамятовал…ну, не важно…

– Ее звали Лэй Цзу, она была женой Желтого императора.

Присутствующие, в том числе и Леонтий Павлович дружно развернули головы.

У окна стоял Никита.

– М-м-мда…М-м-дд… Похвально, молодой человек, похвально, – Саблуков одобрительно кивнул. – Могу ли я полюбопытствовать, где вы получили эти знания?

– У нас в библиотеке есть старая книга про Китай, я там вычитал, – Никита пригладил волосы.

– Вы много знаете об этой стране? – Леонтий Павлович вскинул брови.

– Ровным счетом ничего, – Никита улыбнулся. – Все мои познания – ветхая семинарская литература.

– Вот как, стало быть, у вас отличная память, раз вы даже такое сложное имя запомнили. Господа, это семинарист Бичурин, дочери моей приятель – Саблуков оглядел присутствующих, пыхнул сигарой. – А я, стоит заметить, бывал в Китае. Удивительная, должен вам сказать, страна. Нам, русским людям, сложно…

Тут оратор замолчал, поскольку в зальную комнату в этот момент вбежала испуганная гувернантка и, что было сил, заверещала:

– … il est sans tête… il court dans la cour sans sa tête… (он без головы…он бегает по двору без головы…)

– Ах, Боже мой! Что вы хотите, мадам Жюли? – дама, Танина мать, удивленно взглянула на мужа. – Дорогой, я не понимаю по-французски, Танечка с девочками в саду, надо бы ее позвать.

– Qui court sans sa tête? Qu'est-ce que c'est passe dans la cour? (Кто бегает без головы? Что случилось во дворе?) – Никита подошел к гувернантке.

– Un coq, il court sans sa tête! Un coq vivant! (Петух, он бегает без головы! Живой петух!) – гувернантка захлебывалась собственным голосом.

–Madame, quand on décapite un coq, il court quelque temps sans sa tête. C'est normal. (Мадам, когда петуху отрубают голову, он некоторое время бегает без головы. Это естественно), – Никита захохотал.

Гувернантка ахнула, закрыла лицо руками и выбежала из зала.

– У вас блестящие познания французского? – Саблуков вскинул брови.

– Не то чтобы блестящие, изучаю пока, – Никита улыбнулся.

– Надо же. А Александр не говорит по-французски, – Саблуков пожал плечами.

– Саша Карсунский не говорит, потому что их не обучают. Я занимаюсь самостоятельно.

– Вот как? Кстати, что эта сумасшедшая француженка хотела?

– Да так, удивилась кое-чему…

XX

Никита вышел во двор и огляделся. На заднем дворе бегали туда-сюда дворовые крестьяне, в цветущем белоснежными цветами саду выстроившись попарно, играли в «ручеек» друзья и приятели Тани Саблуковой. Разрумянившийся, смеющийся Саша, держал за руку какую-то нарядную толстушку. Увидев Никиту, замахал, возбужденно закричал:

– Иди сюда, Никита! Поиграй с нами! Иди, у нас тут весело!

– А Таня? Где Таня?

– В дом пошла, сейчас придет. Ну, иди же!

– Я пойду, прогуляюсь. Похожу немного, а то ноги от безделья затекли.

Никита зашагал вдоль деревьев. В самом конце сада, почти у ворот, за которыми виднелось поле, Никита услышал шепот. Шепот доносился из-за цветущих яблонь.

– Я тут. Я спряталась от всех, вас дожидаюсь, – Таня звонко смеясь, выскочила из-за дерева, схватила Никиту за руку. – А я уж думала, что не заполучу вас сегодня. Вы все там со взрослыми разговоры разговаривали. Пойдемте. Хотите в поле?

– Хочу в поле, хочу на край света, бежим, – Никита потянул Таню за собой.

Поле было огромное, какое-то бескрайнее, поросшее чудесными ромашками.

– Боже, какая красота! Какой простор, Таня! – Никита раскинул руки и, точно сумасшедший, громко вопя от счастья, рванул по полю.

– Красота-а-а! – Таня, хохоча, кинулась следом. – Убегайте, я догоняю!

Никита рванул быстрее, убежал так далеко, что Таня остановилась и принялась кричать ему в след.

– Никита-а! У вас ноги длинные, так не честно-о-о!

Никита развернулся, кинулся к Тане. Таня кинулась ему навстречу.

И так, громко крича, она бежала по полю, пока не угодила прямиком в Никитины объятия.

Тут она резко замолчала, подняла голову.

Никита весь напрягся. Затем, одной рукой коснулся Таниного лица, тихонечко провел пальцами по ее щекам, по векам, по губам, второй рукой, крепко прижал Таню к себе.

Таня смотрела безотрывно, как-то завороженно, широко распахнув глаза. Внезапно, тихо, едва слышно, прошептала:

– У вас взгляд такой горячий, я сгорю…

Никита тут же наклонился, поймал губами Танины губы.

Целовал долго, пока она не отстранилась. Переведя дыхание, снова, едва слышно, прошептала:

– И губы у вас горячие, Никита…

Затем вдруг обреченно охнула, вскинула руки и обняла Никиту за плечи.

В следующую минуту оба они, словно во сне, мягко, точно у обоих разом подкосились ноги, опустились на землю.

Где-то вскрикнули птицы, стремительно взлетели в небо и там, высоко в небе, закружились, гоняя друг друга.

Чистое бирюзовое небо над головой, ромашки, ромашки, бескрайнее ромашковое поле. И посреди поля две фигуры. Две – точно одна…

XXI

Голодные бурсаки, а голодными они были ежедневно и ежечасно, сидели за длинными деревянными столами и уплетали за обе щеки жидкую бурсацкую похлебку.

Маленький горбатенький монах ходил вдоль рядов и раздавал каждому из бурсаков по небольшому ломтю серого хлеба.

Никита с Сашей сидели у самого края лавки, оба жевали. Никита – усердно, Саша – вяло.

– …ну, так ты почитал тогда Тане стихи? – Саша отхлебнул из ложки, поморщился.

– Какие стихи? – Никита сунул в рот хлеб.

– Как какие? Ты же ей стихи почитать хотел, ну те, что ночью мне читал, – Саша глянул на Никиту.

Никита вдруг престал жевать, напрягся.

– Почитал…

– Ну и как?

– Нормально.

– Норма-а-ально, – передразнил Саша. – Что, не понравились?

Никита отложил ложку, резко повернулся к Саше.

– Ты чего пристал со своими стихами?

– Ну стихи, допустим, не мои, а твои. И потом, чего ты так взбесился? – Саша поковырялся в похлебке, выудил картофелину, сунул ее в рот.

– Прости, – Никита нахмурился. – В общем, мне давно сказать бы надо было. Отложи-ка ложку.

– Чего?

– Перестань жрать, я сказал, и отложи ложку. То, что я тебе сейчас скажу, важно, понял?

– Понял, – Саша кивнул, отложил ложку. – Слушаю и не дышу.

– Говорю коротко. Я люблю Таню и хочу на ней жениться. Вот. Можешь дышать и жрать дальше.

Карсунский вдруг округлил свои небесно-голубые глаза, осторожно отодвинулся от Никиты, отвернулся в сторону.

– Ты чего? – Никита насторожился.

– Никита…понимаешь…дело в том, что я тоже хочу жениться на Тане. Я это решил, когда тебя в их доме в помине не было, – Саша, наконец, глянул на Никиту.

– Вот как?!… Ну, хотеть ты можешь хоть до посинения, хочет ли того Таня…– Никита сжал кулаки.

– Погоди, Никита…– Саша прикрыл ладонью Никитину руку. – Мы с тобой сейчас поссоримся, может, даже подеремся…

– С кем драться, с тобой?! – Никита презрительно прищурился, резко отдернул руку.

– Послушай меня, не пори горячку. Слышь, Никита? Я нашей дружбой очень дорожу, – Саша пододвинулся к Никите. – Давай, завтра пойдем к Тане и предложение ей сделаем. И ты, и я, вместе. Кого Таня выберет, тот на ней и женится. Давай, тянуть не будем, последние дни учебы сочтены, окончание семинарии вот-вот.

– Как у тебя все просто. Два влюбленных идиота просят руки, стоят, воздыхая, на коленях, а барышня и говорит: «Подите прочь оба!», – Никита вдруг захохотал, хлопнул друга по плечу. – Ладно, Санька, договорились!

XX

Холеный усатый барин Иван Андреевич Охлопков возлежал в просторном кресле и попивал душистый чаёк. Терраса, на которой находились: круглый, застланный нарядной скатертью, стол, несколько плетеных кресел, старый резной комод на четырех львиных лапах, большой серебряный таз с водой, в котором играли солнечные лучики, и еще много всякой диковиной всячины, а в дополнение ко всему и сам барин Охлопков, – была увита плющом. С террасы открывался вид на реку, этим чудным видом и любовался, незнамо в какой уж раз по счету, Иван Андреевич Охлопков.

– Ваше сиятельство, может, блинков вам с икоркою? – молодая, румяная девка поставила на стол тарелку.

– Не надо, – Иван Андреевич отхлебнул чаю, и, продолжая глядеть вдаль, с некой ленцой в голосе, продолжил. – А что, новая моя прислужница, оклемалась али нет?

– Не, ваше сиятельство, плачут ешо, – девка положила в маленькую вазочку кизилового варенья.

– Плачут…– Иван Андреевич задумчиво вздохнул. – Так слезы, их ведь все не выплачешь… М-да… Завтра же ко мне ее приведете, смотреть на нее желаю, ясно?

– А чего ж не ясно-то, Иван Андреич, приведем, – девка кивнула и, плывя лебединой поступью, удалилась с террасы.

Иван Андреевич потянулся, зевнул в голос, достал из фаянсовой шкатулочки игральные карты, принялся раскладывать пасьянс.

В это самое время, в маленькой горнице, что находилась в деревянной покосившейся избе, предназначенной для крепостных крестьян барина Охлопкова, плакала девушка.

Лежала она на печи, ничком, уткнувшись в старую холщовую подстилку.

За окном избы, а окно было настежь распахнуто, торчала голова бабы Акулины, той, что несколькими днями ранее мыла девушку в бане.

Баба стояла у окна и кормила кур.

– Шла бы ты на двор, Наталия. Полно ужо рыдать, – баба заглянула в окошко.

В этот самый момент девушка подняла голову, посмотрела на бабу, тихо, но отчетливо произнесла:

– Наложу на себя руки. Все равно наложу.

XXIII

– Ах, пришли! Ну заходите-заходите. А я, как полагает прилежной барышне, читала, ожидаючи, – Таня помахала в воздухе книгой, потом вдруг резко отшвырнула ее в сторону и залилась звонким смехом. – На самом деле, я нисколько не читала! Я прихорашивалась. Вот, – Таня достала из складок платья маленькое зеркальце. – Ну, проходите же, чего же вы стоите, мальчики?

Никита решительно зашел в комнату, поправив сюртук, опустился в кресло. Саша сначала зачем-то огляделся, слегка поклонился, мягко ступая, прошел и сел рядом с Таней на диванчик.

– Боже мой, как мне любопытно! Я от любопытства чуть не лопнула за этот день. Записку мне передали: «Незамедлительно необходимо встретиться». Так интересно… Никита, вы сегодня жуть какой серьезный. Что с ним случилось, Санечка? – Таня глянула на Сашу.

– Таня… Дело в том, что мы вчера чуть не поссорились, – Саша поправил волосы, сцепил пальцы.

– Ах, Боже, я со своими подружками ссорюсь через день, – Таня засмеялась. – Никита, вы точно кочергу проглотили! Санечка, ступай к Авдотье, скажи, чтобы чаю нам принесла и сладостей. Ну же!

Саша послушно кивнул и вышел из комнаты.

Как только он исчез, Таня нацелилась в Никиту зеркальцем, поймала солнечного зайчика, запустила в Никитино лицо.

Никита зажмурился, Таня засмеялась.

– О, Боже мой, Никита, как же я скучала!

– Таня…

– Молчите, я Саню специально отослала, – Таня спрятала зеркальце, вскочила с дивана, кинулась к Никите, схватила его за руки.

В этот момент в комнату зашел Саша, напряженно застыл у дверей.

– Таня, я не нашел Авдотью…

– Ну и ладно, будем сидеть без чаю, – Таня отпустила Никитины руки, помчалась к диванчику, плюхнулась на него, смеясь.

– Ну, говорите, не томите!

– Таня, – Никита встал с кресла. – Дело в том, что я и Саша… В общем, мы оба вас любим и оба просим вашей руки.

Таня охнула, закрыла лицо руками.

– Я настаиваю на том, чтобы вы, Таня, незамедлительно дали ответ. Кого из нас двоих вы выбираете, – Никита, не спуская с Тани горящих глаз, сделал шаг вперед.

Таня открыла лицо, беспомощно посмотрела на Никиту.

– Ну же, – Никита сделал еще один шаг.

– Никита… – прошептала Таня. – Никита, я должна была сказать вам… – губы у Тани задрожали.

– Таня, – Саша бросился к девушке.

– Уйди, – Таня сдвинула брови. Затем, глядя Никите в глаза, четко и серьезно произнесла. – Никита, я выйду замуж за Александра. Это решено.

В следующую секунду Таня вскочила с диванчика и, закрыв лицо руками, кинулась прочь из комнаты.

А еще через секунду из комнаты и из дома Саблуковых пулей вылетел Никита.

Выбежав во двор он, точно сумасшедший, раненый, подстреленный, точно человек, бегущий от пожара, помчался неведомо куда…

XXIV

В доме призрения душевнобольных пахло плесенью и блевотой. Стены в палате были обшарпаны, полы немыты и загажены. Грязно, темно, сыро, мрачно.

Койки стояли плотно друг к другу: металлические, с ржавыми сетками, дырявыми матрасами, рваными одеялами. Коек в богадельне было жуть как много.

Отовсюду доносились крики, стоны, шепот, бред умалишенных:

– Маменька рубашонку грызет… грызет зубами… а папенька повешенный без рубашонки… там тепереча бесы корчатся… маменька… маменька…

– Удавлю!… На куски порублю!… Порублю!…

– А-а-а-а-а!!!!!

– Девонька-девонька, водичка студеная… девонька-девонька холодно тебе махонькая… водичка уж льдом померзла… не ступай… девонька, водичка студеная…

– А-а-а-ааа!!!!!

– Он мне говорит, а ты меняй на корову… а я не хочу корову, хочу кобылицу…

– А-а-а! А-а-а-а-а!!!

На одной из кроватей лежал сейчас полуголый, одноглазый парень. Парень лежал молча, смирно, единственный глаз его таращился в грязный потолок. С потолка медленно и монотонно капала вода.

XXV

Ректор духовной семинарии архимандрит Сильвестр привычно пригладил бороду, тяжело дыша, поднял свое тучное тело с кресла и направился к дверям.

У дверей стояли: щупленький деревенский дьячок, румяная его жена и сын, конопатый мальчонка лет девяти.

– Ну, и как звать-то тебя? – архимандрит важно пошевелил густыми бровями, посмотрел на мальчонку сверху вниз.