Монах

Митька троекратно перекрестился, откинул на землю голову, прошептал слова «в руци твои, Госопди», поймал в последний раз сухими губами воздух, остекленел глазом и отдал Богу душу.

Псина, почуяв неладное, тут же подскочила, принялась бегать вокруг Митьки, тормошить Митьку своею мордою, даже в штанину вцепилась, потянула было вперед. Безжизненная голова Митьки замоталась по снегу…

Псина отпустила Митьку, села на задние лапы и, задрав к небу облезлую свою морду, громко, на весь лес, протяжно, по-волчьи завыла.

IX

Дальняя родственница Пряниковой, приживалка и прислужница Глафира, сидела на стуле и мирно посапывала в две дырки. В комнате стало совсем студено, точно на улице, даже на деревянные половицы налетел из-за окон пушистый снежок.

Внезапно Наташка застонала, дернулась и, подскочив на кровати, села, вытаращив ошалелые глаза. Зарыдала вдруг в голос, дико закричала.

– Митенька… Митенька… Митенька… Нет, нет! Нет! Нет!!! Митенька-а-а!!!…

Глафира тут же вскочила со стула, испуганно бросилась к окну, быстро его закрыла, кинулась к дверям, отодвинула засов. Рванула к Наташке, поправила ее рубаху, натянула одеяло.

– Что? Что???

В комнату вбежала заполошенная Елизавета Потаповна.

– Что, детонька? Что, милая?

Елизавета Потаповна плюхнулась на кровать, прижала рыдающую Наташку к груди, принялась поглаживать ее по волосам, причитать.

– Ну-ну, маленькая… Ну-ну, хорошая… Всё, всё…

Глафира быстро скинула с головы платок, поставила к столу стул, села на него, изобразив на лице плохо сыгранную тревогу.

– Видать, приснилось ей чего…

– Да куды ж приснилось, в горячке она, бедненькая, – Елизавета Потаповна покачала Наташку, точно ребенка малого. – Ну-ну… всё, всё…

В это самое время в комнату вошел, раскрасневшийся от мороза, отец Иакинф.

Скинул тулуп, положил на стол сверток, быстро направился к кровати.

– Случилось что?

– Да в бреду все детонька, – Елизавета погладила Наташку по голове. – Все Митеньку какого кличет.

Глафира тем временем принялась стрелять глазами по комнате, и тут ее взгляд испуганно уперся в половицы, на которых лежал пушистый, не успевший еще растаять, снежок. Глафира кинулась к окну, и негромко вскрикнув, плюхнулась своим широким задом прямо на заснеженный пол.

– Глаша? – Елизавета Потаповна встревоженно уставилась на прислужницу.

– Давайте, я помогу вам встать, – Иакинф направился к Глафире, протянул ей руку.

– Не, – Глафира замотала головой. – Нога потянулась, выкручивает ее на мороз, я чуток посижу и встану.

– Как знаете, – Иакинф пожал плечами, направился к кровати. – Там микстуры, все, какие необходимо. Вы растерли ее?

– Трогать боялись, батюшка, – Елизавета Потаповна виновато сконфузилась. – Она, родненькая, до того так спала сладко, потревожить не хотели.

– Лечить ее надо срочно, – Иакинф подошел к столу, развернул сверток. – Вот это, – Иакинф достал пузатый бутылек, – будете ей четырежды в день давать. А это – дважды, с утра, как проснется, и на ночь. Нога прошла? – Иакинф вдруг развернулся к Глафире.

– Дак ничё уж, полегчало вроде, – Глафира поморщила физиономию.

– Ложку принесите, – Иакинф откупорил бутылек.

– А? Ложку? Несу, несу, – Глафира кивнула и, подтерев задом пол, встала.

– Что-то у вас тут студено, – Иакинф оглядел комнату.

– Натоплено, батюшка, натоплено, – Елизавета уложила затихшую Наташку на подушки. – Надобно, так Глаша еще подтопит.

– Надо, – Иакинф кивнул. – Ей тепло необходимо. Я деньги в гостиной оставил, еже ли она за неделю не поправится, так я еще заплачу.

– Благодарствую, – Елизавета учтиво склонила голову. – Дак вы не беспокойтесь про деньги-то, батюшка. Как пожелаете, так и принесете.

– Вот.

В комнату вошла Глафира, протянула ложку.

Иакинф взял ложку и бутыль с микстурой, склонился над Наташкой.

– Открой рот. Ну… Выпить надо.

Наташка лежала тихо, покойно глядя в потолок. Услышав голос, перевела взгляд на Иакинфа, уставилась на него с молчаливой благодарностью.

– Ну же, рот открывай.

Наташка раскрыла рот, проглотила содержимое ложки.

– Жир давайте, я ее намажу, – Иакинф глянул на Елизавету Потаповну.

– Сейчас, сейчас…. Может, я сама, негоже вам, батюшка, делами такими заниматься…

Елизавета засуетилась, откинула одеяло, стянула с Наташки рубаху и принялась натирать ее жиром.

Иакинф глянул на белое голое Наташкино тело, но тут же покраснел, точно мальчишка, и отвернулся к окну.

– Глафира, вы отвар малиновый приготовьте, поить ее побольше надо, – Иакинф взял со стула тулуп, направился к двери. – И печь растопите пожарче.

У дверей Иакинф остановился и, намеренно не глядя в сторону кровати, громко произнес.

– Елизавета Потаповна, вы от больной ни на шаг не отходите. Вы подле нее сидите. Вы, а не Глафира, я так настаиваю. Надо, я за это вам дополнительную плату выдам. К вечеру заеду.

После этого Иакинф надел на голову скуфью и быстро вышел за дверь.

X

В приемных покоях архиепископа Казанского Амвросия (Подобедова) находились сейчас три монаха. Один, худощавый, с жиденькой бородкой, сидел за столом и, уткнувшись носом в какие-то бумаги, аккуратно выводил длинным гусиным пером буквы. Второй, тучный и курчавый, облокотившись о стол, читал вслух документ, диктовал текст по буквам и внимательно следил за тем, что происходило на бумаге, точнее, следил за каждым вновь написанным словом.

– Так и пиши – о произведении в Воскресенский монастырь города Иркутска во Ар-хи-ман-дри-ты на имеющуюся там ва-кан-си-ю… – тучный монах уткнулся носом в свиток, продолжил. – Приказали: как для сколь отдаленной семинарии, как Иркутская, наиболее потребен человек, могущий с пользою для оной и для церкви особливо-о-о проходить свое служение во соединение при том качеств примерной жизни и поведения, то Святейший Синод…

– Чай поспел…

Тут в приемных покоях раздался голос третьего монаха, щупленького, робкого, испуганного, видать, послушника. Монах сей надел на самовар сапог, поставил на столик глиняные кружки.

Монах-писарь оторвал взгляд от бумаги.

– Чай? – тучный монах насупил брови, гневно сверкнул глазами. – Да где это видано, чтобы по время записания важного документа государственного, добропорядочные служители церкви чай попивали?

– Прошу не серчать… Прошу простить, грешного… – послушник робко вжал голову.

– То-то же, – тучный монах милостиво кивнул и вновь продолжил. – То Свя-тей-ший Сино-о-од…

– Записано уже сие, – пискнул писарь.

– Записано, так пиши далее: назначает быть Архимандритом в Иркутском Вознесенском монастыре-е-е, так и ректором в Иркутской се-ми-на-рии – Казанской семинарии учителя инфор-ма-то-рии иеромонаха Иакинфа Бичурина-а-а. Записал?

Писарь оторвал взгляд от документа, кивнул.

– А теперь достань документы егойные.

Писарь тут же взял в руки какие-то бумаги, разложил их на столе.

– Какого он году от роду? – тучный монах сунул нос в бумаги.

– Одна тысяча семьсот семьдесят седьмого, – писарь провел пальцем по бумаге.

– Стало быть, сейчас ему двадцать чотыре ужо стукнуло, – тучный монах кивнул. – Выправь так, чтобы ему тридцать было.

– Тридца-а-ать? – писарь вскинул удивленные глаза.

– Тридцать, – тучный монах вновь кивнул, погладил кучерявую бороду. – Так велено сделать. Чин Архимандрита – он ведь не для сопливых юнцов будет, – тучный монах глянул на послушника. Тот весь враз съежился, стыдливо потупил взор.

– Так стало быть, выправить на одна тысяча семьсот шестьдесят осьмой? – писарь обмакнул перо в чернила.

– Так стало быть и выправи.

– Уразумел. Сейчас семерочку подотру и на шестерочку выправлю.

– Вот и подотри, да выправи, – тучный монах зевнул, поправил рясу, глянул на послушника. – Ну, чего глядишь, чаю нам подавай!

XI

– Разумейте, языцы, и покаряйтеся-я, яко с нами Бог, яко с нами Бо-о-ог.

Услышите-е до последних земли-и, яко с нами Бо-о-ог.

Могущии, покаряйтеся-я. Яко с нами Бо-о-ог.

Аще бо паки возможете, и паки побеждени будете-е. Яко с нами Бо-о-ог.

Страха же вашего не убоимся, ниже смутимся-я. Яко с нами Бо-о-ог…

Ученики риторического класса, в котором числился рыжий семинарист Витька Ратопчин, занимались сейчас церковным песнопением. Облаченный в длинную, чистую, видать, недавно тщательно постиранную рясу, почтенный учитель, сложив именословно персты правой своей руки, дирижировал ею в такт каждого слова священного напева. Глаза его были чисты, мысли направлены к Богу, и вообще весь облик его был покоен, благодушен и смирен.

Бурсаки пели ладно, высокими, чистыми голосами, так что сторонний наблюдатель застыл бы сейчас слушаючи и в восхищении молвил: точно ангелы поют.

Меж тем учитель, видать, тоже подумал в тот момент об ангелах, подал бурсакам знак. Бурсаки тут же прилежно умолкли, дружно сели на лавки.

– Ешо в ветхозаветные времена верили, – молвил учитель, окинув взором враз затихших семинаристов, – будто ангелы и люди поют одни и те же песни. Люди знали о сходстве своих хоров с небесными хорами ангелов. Особливо выдающееся пение издревле определялось как – ангельское. В Священном Писании, в явлениях святым и праведным людям, ангелы представляются сонмом, разделенным на лики или хоры, поющим хвалу Триединому Богу…

Бурсаки внимали каждому слову учителя, лишь один из них, рыжий Витька Растопчин, глядел куда-то под лавку.

– Святитель Иоанн Златоуст говорил – ничто так не возвышает и не окрыляет душу, не отрешает ее от земли, не избавляет от уз тела, не располагает любомудрствовать и презирать все житейское, как согласное пение и стройно составленная божественная песнь… Семинарист Растопчин, чем изволите вы сейчас заниматься? Что такого замечательного вы узрели под столом вашим? Покажите и нам…

Учитель направился к Витьке. Витька тут же встал, виновато опустил голову. Учитель подошел к Витьке, протянул руку.

– Дайте поглядеть, чего там занимательного окромя ваших колен находится?

Витька потер лоб и, нагнувшись под стол, вытащил оттуда книгу.

– Хм…– батюшка покачал головой, раскрыл книгу. – Притчи Эзоповы, вон оно что… А какое, скажите-ка на милость, семинарист Растопчин, отношение имеют сии притчи к святому песнопению?

– Никакого не имеют, – Витька почесал рыжий свой затылок.

– Как же вы тогда посмели заниматься на уроке посторонним занятием? – учитель застыл в ожидании ответа.

– Отец Гавриил, не гневайтесь вы на меня. Я про историю церковного песнопения все книжки в библиотеке прочитал. И то, о чем вы сейчас сказывали, я на минувшей неделе изучил, так что знаю я уже про это, – Витька снова опустил голову.

– Вот как? – батюшка вернул Витьке книгу, покачал головой. – Стыдно такое учителю говорить, стыдно. Не мешает лишний раз послушать информацию полезную. Я вам про слова святого Иоанна Златоуста, я вам об ангелах, а вы… Ступайте, семинарист Растопчин, из класса, и читайте свою книжку далее, там, где вам заблагорассудится. Я сегодня же доложу об вас ректору, и буду настаивать на вашем, Растопчин, исключении из семинарии. Ступайте, стыдно мне за вас, до боли стыдно.

Витька сунул книгу подмышку и, закусив губы, чтобы не закричать от отчаяния, понуро поплелся к классной двери.

XII

Коли уж задумал дурной человек свершить свое скверное дело, так он от него ни за что не отступится. Приживалка и прислужница Елизаветы Потаповны Пряниковой, некрасивая девка Глафира была из таких, дурных да скверных. Наташку она невзлюбила с первого взгляда, всей своей бабской нелюбовью. С тех пор, как велел отец Иакинф старухе ни шагу не отходить от больной, Елизавета Потаповна все подле Наташки крутилась. Вот и сейчас сидела она у кровати, сидела, да носом клевала от нахлынувшей сонливости. Наташка тем временем тоже крепко спала. Дышала она со свистом, так, будто легкие в ее теле сжались, и от этого застрадали, завозмущались, засвистели. Меж тем Наташка уже не стонала, не бредила и уже это хоть сколько, да обнадеживало дело.

Держа в руках глиняную крынку с молоком, Глафира тихо ступила в комнату и, прищурившись, уставилась на спящую хозяйку. Елизавета Потаповна чмокнула во сне и, точно и не спала вовсе, мигом раскрыла свои внимательные глазки.

– Что, Глаша?

– Да ничё, – Глафира пожала плечами и поставила крынку на стол. – Мне нынче супруг ваш покойный приснился…

– Емельянушка? – Пряникова мягко улыбнулась. – Говорил чего?

– Ну, – Глафира кивнула, вытерла о подол юбки руки. – Плакал, бедный.

– Плака-а-ал? – Елизавета Потаповна охнула, разом печально сникла телом и лицом скуксилась. – Обижает его кто на том свете, видать.

– Не, – Глафира мотнула головой. – Сказал, вы его обижаете.

– Я-я? – Пряникова приложила сухонькие ручки к щекам, глазки ее тут же затянулись влагой. – Да как же я-то? Как же я? Я ж его, родненького, каждый день в молитвах поминаю…

– Так не в молитвах надобно, – Глафира поправила платок, наклонилась к Пряниковой и зашептала ей в самое ухо. – Вы уж в церковь которую неделю не хаживали? За упокой души его свечей не ставили.

– Да как же? – Елизавета Потаповна всхлипнула, растерянно глянула на Наташку. – Я б пошла, но как же я дитятко больное без присмотра-то оставлю?

– Дак вы ступайте, ступайте… Я за ней покуда присмотрю, а проснется, дак молоком ее напою, – Глафира погладила Пряникову по плечу. – Ступайте, ступайте…

– Да? – Елизавета Потаповна беспомощно уставилась на прислужницу. – А коли батюшка наведается? Он мне строго-настрого велел от деточки не отлучаться.

– Ну, дак на то он и батюшка, что ж он вас, за церковь казнит? Вы ж не гулять, а супруга помянуть, – Глафира возмущенно надула щеки. – Ступайте.

– А? – Пряникова потрогала Наташкин лоб, тяжело вздохнула и, утерев слезу, наконец, кивнула. – Пойду. Пойду-ка, по-быстрому…

Как только хлопнула входная дверь, Глафира тут же щелкнула щеколдой, распахнула окно, стащила с Наташки одеяло и, натянув на голову платок, плюхнулась на стул…

XIII

– …ну вот и все. Готово. Саквояжи все и коробки все уложили… Ты ноты фортепианные взяла? А шкатулку музыкальную с балериною, ту, что папа из Парижа привез? А куклу, у которой ножка отломалась, твою самую любимую, взяла? А шляпку, что я тебе на Рождество подарила, взяла? Взяла??? Господи-и-и…

Чуть полноватая, но весьма еще привлекательная дама, закутанная в меховой палантин, зажала платочком нос и громко зарыдала. Затем кинулась к дочери, схватила ее за руки.

Таня, в лисьей шубе, в теплом шерстяном капоре, бледная и усталая, точно не спавшая вовсе, тут же заключила мать в объятия. Сидела Таня в экипаже, рядом с ней сидел ее муж, Александр Петрович Карсунский. Не зря я его по имени-отчеству назвала, не зря, иначе его теперь и величать трудно было. За каких-то полгода Саша Карсунский очень изменился. Ранее мягкий лицом, он ныне посуровел, стал важен, хмур, серьезен, некогда голубые, точно у херувима глаза, смотрели цепко, несколько настороженно.

– Таня, довольно сентиментальности. Вы уже который раз прощаетесь, – Карсунский сунул руки в перчатки, закинул ногу на ногу.

– Сколько надо будет, столько и будем прощаться, – Таня отмахнулась от мужа. – Папочка, папочка, ну зачем же ты вышел, на улице стужа!

– Танюша, девочка моя… Кх-кх-кх…

К экипажу подошел закутанный в теплую шубу Леонтий Павлович Саблуков.

– Папа, ты еще пуще прежнего простудишься, ступай домой немедленно.

– Все-все, идем домой, – дама кивнула.

Леонтий Павлович мягко отстранил жену, троекратно расцеловал дочь, перекрестил ее и, глянув на зятя, тихо молвил:

– Береги ее, Саша.

Дама вновь кинулась к дочери, зарыдала-запричитала.

– Танечка, радость моя…Танечка, доченька моя…Танечка…

Леонтий Павлович обнял жену за плечи, повел ее к дому.

– Ну-ну, дорогая, успокойся… успокойся… Все с нашей девочкой хорошо будет…

Кучер хлыстнул лошадей, и экипаж тронулся по заснеженной дороге.

Таня зажала руками рот, откинулась на сидении.

– Ты бы поспала, всю ночь ведь глаз не сомкнула, – Александр положил руку на колено жены.

– Оставь меня в покое, Александр, – Таня чуть отодвинулась от мужа.

– Тебе не кажется, что из-за чувства неприятия ко мне ты напрочь забываешь о нормах поведения добропорядочной супруги? – Александр покачал ногой, оглядел свои сапоги. – Надо было потеплее бы обуться…

– Я не знаю, какие нормы поведения должны быть у добропорядочной супруги, – Таня с вызовом глянула на мужа. – Не знаю и знать не желаю.

– Смягчи тон, Татьяна, – Александр посмотрел на жену, поймал ее пристальный взгляд. – И не стоит на меня так смотреть.

– Была бы моя воля, я бы на тебя вообще не смотрела, – Таня отвернулась, откинулась на сидении, прикрыла веки.

– Довольно! – Александр прищурил глаза, потеребил пальцем подбородок. – Я с превеликим удовольствием буду молчать всю дорогу до самого Петербурга, чего и тебе желаю. А коль скоро у тебя нет ни малейшего желания на меня смотреть, не смотри, я без твоего взгляда не обеднею, – Александр в очередной раз оглядел свои сапоги. – Надо было бы ноги утеплить получше, надо было бы…

XIV

– … Arte et humanitate, labore et scientia. Что означает с латыни – искусством и человеколюбием, трудом и знанием. Записываем далее… Audaces fortuna juvat. Сие значит, – смелым судьба помогает…

Отец Иакинф отошел от классной доски и глянул на семинаристов.

Семинаристы дружно, как один, то на доску смотрели, то в свои тетради, тщательно выводили латинские слова. Некоторые из бурсаков от старания кусали губы, иные пыхтели, а кто и вовсе трудился, разинув от усердия рот.

Иакинф удовлетворенно кивнул и вновь вернулся к доске.

– Aliena vitia in oculis habemus, а tergo nostra sunt. Сия фраза переводится на русский язык так: чужие пороки у нас на глазах, наши – за спиной; в чужом глазу соломинку ты видишь, в своем не замечаешь и бревна, – Иакинф вытер грязные от мела пальцы, продолжил. – Ab altero exspectes, alteri quod feceris. Жди от другого того, что ты сам сделал другому. Записали?

– Нет, Вашепреподобие…

– Не успели ешо…

– И я не успел…

– Я пишу только третье слово…

Иакинф отложил мел, оглядел класс. Дожидаясь, пока семинаристы закончат писание, прошелся туда-сюда по классной комнате.

– Всё? Молодцы, – Иакинф улыбнулся. – Сегодня мы с вами прошли мудрые фразы латинского языка. Все фразы эти начинаются с заглавной буквы латинского алфавита. Ну а теперь, до свидания, ступайте с Богом. Actum est, ilicet! Что значит – дело сделано, можно расходиться!

Иакинф взял со стола книги, стремительно вышел в коридор.

Там он быстро направился к учительской комнате. По коридору пробегали озадаченные своими бурсацкими делами ученики, чинно вышагивали святейшие отцы, семенили по своим неотлагательным делам монахи-хозяйственники, где-то за стенами читали Закон Божий, где-то звонко пели. Иакинф поклонился на ходу одному отцу, другому, поздоровался с учениками, направился было к дверям учительской, и тут его взгляд уперся в стоящего подле дверей Витьку Растопчина.

– Кого дожидаешься, Растопчин?

– Вас, отец Иакинф, – Витька стыдливо потупил взор.

– А чего не на уроке рисунка? – Иакинф удивленно вскинул брови. – Ваши сейчас в иконописной.

– Не ходить мне более на уроки, Вашепреподобие, – Витька почесал рыжие вихры.

– Что значит, не ходить? – Иакинф направился к Витьке.

– Выгоняют меня из бурсы.

– Выгоняют? Тебя? – Иакинф остановился, выставился на Растопчина озадаченно. – За что?

– Отца Гавриила не слушал, притчи на уроке читал, покуда отец Гавриил учительствовал. Он уже к ректору наведался. Ректор сказал, исключать и баста.

– А ну, пойдем, – Иакинф подтолкнул Витьку. – Пойдем со мной живо!

XV

Ректор Казанской духовной семинарии архимандрит Сильвестр трапезничал. Кушал он оладьи с медом и пил чай горячий, такой, что из кружки пар клубился. Оладьи, видать, были очень вкусные, пухлые, румяные, и от их вкусности архимандрит Сильвестр удовольственно причмокивал большими пухлыми губами. Подув на чай, так что в кружке забулькало, Сильвестр на секунду поморщился, но тут же про чай позабыл и зачерпнул ложкой душистый янтарный мед. Сунул ложку в рот, от удовольствия покряхтел, облизнул ложку с одной стороны и с другой. Затем Сильвестр сунул в рот оладушек, принялся уплетать, так что щеки раздулись и заколыхались жуючи.

– Надо нам… незамедлительно надо…

– Потчевают-ь, не велено.

– Пусти, у нас разговор безотлагательный!

В приемной за дверью раздались голоса. Сильвестр насупился, но жевать не перестал.

Тут же дверь трапезной распахнулась, и в нее стремительно вошел отец Иакинф Бичурин. Следом за ним, вжав в плечи голову, робко засеменил семинарист Растопчин.

– Это что за визитеры? – Сильвестр проглотил содержимое рта, облизал жирные от масла пальцы. – Кушаю я, не видите?!

– Прошу прощения у вас, Ваше Высокопреподобие, – Никита почтенно поклонился. – Дело безотлагательное. Выгоняют его, – Никита кивнул на Растопчина.

Витька тут же еще более вжал свою рыжую голову в плечи.

– Правильно, – Сильвестр кивнул, отхлебнул чай. – Я его исключил. Решено.

– Нельзя его исключать, – Никита кинулся к ректору. – Ваше Высокопреподобие, он лучший ученик в семинарии.

– Лучшие ученики ведут себя достопочтенно, – Сильвестр зачерпнул ложкой мед. – Нет и более никаких разговоров!

– Ваше Высокопреподобие, – Никита начал заводиться. – Не такое уж Растопчин нарушение свершил, чтобы исключать его! Накажите, но не выгоняйте!

– Не кричи, – Сильвестр сдвинул брови. – Тебя, что ли выгоняю? Отец Гавриил – почтеннейший наш учитель. Я его решение одобряю. О-до-бря-ю! Отец Гавриил добрейший, справедливейший, и это знают все, так?

– Так, – Никита кивнул. – Но бывает, что и у справедливого человека порой ум за разум заходит, бывает…

– Что-о? – Сильвестр оторвал от стула тучное свое тело. – Ум за разум??? У отца Гавриила-а??? Что вы это тут себе дозволяете, отец Иакинф?! При всем почтении к вашей особе, я таких речей ваших слушать не намерен! Исключен сей семинарист, и точка! Ступайте из комнаты и дайте мне чаю пить!

XVI

В Храме Пресвятой Богородицы шла служба, новый настоятель, молодой, но уже важный, видать, решивший, что к важности должность обязала, величаво читал молитву. На клиросе нежно пели певчие. Потрескивая, плакали восковые свечи. Прихожане били поклоны, вторили батюшкиной молитве.

Усатый барин Иван Андреевич Охлопков стоял подле иконы на коленях и что-то беззвучно, одними лишь губами, шептал. Выглядел Охлопков из ряда вон как скверно, если б увидал его кто из знакомых, не признал бы точно. Закончив общение с Богом, Иван Андреевич поднялся с колен, размашисто перекрестился, да так, что с силой ткнул себя во все четыре части тела, затем как-то бочком, неловко пятясь и тараща глаза на иконы, вышел вон из храма.

На улице Иван Андреевич зашагал было к саням, но тут со всех сторон кинулись к нему нищие. Охлопков по привычке отмахнулся, но вдруг нахмурился и замер. Полез в карман шубы, достал бумажник.

– Держи, – Иван Андреевич сунул деньги деду-оборванцу.

– Свят-свят… – дед вытаращился на деньги, перекрестился, кинулся целовать Ивану Андреевичу ручку. – Храни Боже…

– Поди, – Иван Андреевич вырвал руку, достал из бумажника еще денег, протянул грязному пареньку. – На-ка тебе.

– А мне-е-е? – босая, одетая в одну лишь посконную рубаху девка протянула грязную пятерню. Широкое лицо девки было идиотское, взгляд неприятный и неподвижный.– Подай и мне, дяденька, мне монеточку…

– И тебе, – Иван Андреевич брезгливо поморщился, но денег девке сунул, затем не без досады оглядел всех нищих и принялся раздавать каждому. – На и ты. Тебе тоже. Держи. И ты, поди сюда, на-а…

Сидевший в санях Захар, глядя на то милосердное действо, даже глаза от удивления выпучил, замотал головой, закрестился истово.

Громко ударили церковные колокола, из храма потянулся народ, заспешил по своим досужим делам. Один лишь только барин Иван Андреевич Охлопков продолжал и продолжал подавать убогим милостыню.

– Как звать-то тебя, благодетель наш любезный? – дед-оборванец прижал к груди руки, там, под ветхим тряпьем, видать, пряталось только что приобретенное богатство.

– Иван…

Иван Андреевич растеряно заглянул в опустевший бумажник, сунул его в карман шубы и быстро зашагал к саням.

– Господи, спаси душу раба твоего Иоанна…

– Пресвятая Богородица, храни раба Божиего Иоанна…

– Дай Бог здравия рабу божиему Иоанну…

– Долгих лет рабу…