Монах

Нищие дружно заголосили вослед подателю.

Иван Андреевич плюхнулся в сани, смахнул с печальных глаз горькую слезу и с чувством облегчения и полного душевного очищения поехал прочь от Храма Пресвятой Богородицы вперед по заснеженной городской дороге.

XVII

Раскрасневшийся от мороза отец Иакинф вошел в квартиру Пряниковой, стянул с головы скуфью, стряхнул с тулупа снег и быстро направился к комнате. Толкнул было дверь, но дверь почему-то не поддалась. Иакинф толкнул сильней, дверь уныло взвизгнула петлицами, но открываться не подумала. Иакинф, предчувствуя неладное, нахмурился, скинул тулуп и одним махом плеча вышиб дверь.

В следующую секунду отец Иакинф замер на пороге, точно громом сраженный.

В комнате было холодно, из открытого окна намело снег. К этому самому окну бежала не на шутку перепуганная приживалка Елизаветы Потаповны. Придя в себя, Иакинф швырнул тулуп на пол, рванул к Глафире, схватил ее, точно мужика, за грудки и принялся трясти, что было сил.

– Очумела?! Ты что же, дура, делаешь?! Очумела?!!! Да я тебя сейчас…

В это самый момент в комнату вбежала запыхавшаяся Пряникова. Была Елизавета Потаповна одета по-уличному, в руках она держала какую-то бутыль.

– Батюшка! Миленький!

– А ну, уйдите! Ты что же, гадина такая, поморозить больную решила?! Да я сейчас из тебя всю душу твою скудную вытрясу…– Иакинф тряс Глафиру так, что у той голова ходуном ходила.

– Батюшка-а-а, – Пряникова в ужасе вцепилась в Иакинфа.

Иакинф, тем временем, отпустил Глафиру, та от испуга дара речи лишилась, кинулся к Наташке, быстро натянул на нее одеяло. Наташка, однако, как спала, так и не проснулась даже.

– Глаша! Глаша-а-а, – Пряникова зарыдала. – Пойди вон отсюда! Пойди вон! Глаша-а-а…Что же ты наделала? Поди вон, убирайся-я-я…

Придя в себя, Иакинф плюхнулся на стул, вытер мокрый лоб и молча уставился на старуху.

– Виноватая… отлучилась… Да кто ж знал… Кто ж знал… А я из церкви водицы святой принесла, думала, деточку обмою… Господи Боже ты мой, – Пряникова стянула с головы пуховый платок, принялась утирать им слезы. Рыдала Пряникова горестно, точно ребенок малый. – Мне ведь Глафиру теперь на улицу гнать… не в своем уме она, видать… ой, Боженька, Боженька, что ж она вытворила…

– Успокойтесь, – Иакинф взял старушку за руку. – Ступайте, я с больной посижу.

– Я от нее теперь ни на шаг, Богом клянусь… Богом… – Пряникова, захлебнувшись слезами, икнула.

– Ступайте-ступайте, я вас ни в чем не виню…

Елизавета Потаповна всхлипнула, закрыла лицо руками и, словно побитая собака, поплелась из комнаты.

В коридоре она прошла мимо стоявшей подле стены Глафиры и, даже не взглянув на нее тихо, но твердо молвила:

– Прямо сейчас и уходи.

***

Наташка со свистом выдохнула воздух и открыла глаза. Впервые за все это время взгляд ее огромных глаз был покоен и разумен. Наташка стыдливо ощупала ворот рубахи, натянула повыше одеяло и едва-едва улыбнулась уголками потрескавшихся губ.

Рядом с ней на стуле сидел монах. Красивый, темноволосый, молодой. Монах держал на коленях какую-то толстую книгу, перебирал деревянные четки, внимательно листал страницы.

Наташка всосала воздух, вновь со свистом его выдохнула и еле слышно прошептала.

– Ангел…

– Что? – Никита закрыл книгу, глянул на Наташку.

– Благодатный вы, – Наташка облизнула губы, приподняла голову. – Водицы бы.

– Лежи, лежи, – Никита мигом встал со стула, протянул Наташке кружку. – Попей-ка травяного отвару.

Наташка потянула было руки к кружке, но слабость взяла свое, и руки Наташки безвольно упали на кровать.

– Дай, я сам, – Никита приподнял Наташкину голову, принялся ее поить.

– Благодарствую, батюшка, – отпив отвара, Наташка снова опустилась на подушки, уставилась на Никиту, со свистом задышала.

– Дышишь ты нехорошо, – Никита покачал головой. – Слава Господу, в сознание хоть пришла.

– Красивый, будто ангел небесный, – Наташка улыбнулась.

– Я-то? – Никита отвернулся, потеребил в руках четки. – Тоже мне ангела нашла.

– Спаситель, – Наташка прикрыла веки. – Ежели помирать буду, тебя перед смертью видать желаю. Твое лицо.

– Не помрешь, – Никита глянул на Наташку. – Ты кто такая будешь?

– Беглая…

– Это ты мне еще в санях сказала, – Никита хмыкнул. – Откуда бежала?

– От барина Охлопкова, – Наташка пошевелила длинными ресницами, приоткрыла глаза.

– Крепостная? – Никита поймал Наташкин взгляд, внезапно зарделся, уставился в пол.

– Считайте, что крепостная… – Наташка лающе закашляла.

– А чего бежала?

– По мне уж лучше на тот свет, чем в неволе.

– Как, говоришь, фамилия у барина, Охлопков? – Никита посмотрел на Наташку, нахмурился.

– Ну… – Наташка облизнула губы. – А вам чего?

– Раз спрашиваю, значит, надо, – Никита сделал нарочито серьезное лицо, подоткнул получше Наташкино одеяло. – Ты давай поспи. Сон, он более всяких микстур лечит. Мне идти уже надо. Спи.

– Увижу ли вас? – Наташка приподняла голову, молящим взглядом уставилась на Никиту.

– А что, увидеть очень хочешь? – Никита хмыкнул.

– Жуть как хочу, – Наташка кивнула.

На этот раз Никита глаз не отвел, смотрел сурово, пристально. Наташка едва дышала, даже свист в легких на минуту затих. Зависла неловкая, напряженная пауза. Только слышно было, как тикают на буфете ходики.

– Завтра после полудня зайду, – Никита отвернулся, резко встал со стула, взял книгу. – А ну, ляг, распрыгалась в кровати! Вечером к тебе доктор заедет, прослушает тебя и осмотрит.

После этого Никита стремительно рванул к двери.

– Ангел… – Наташка откинулась на подушке, закрыла глаза.

За дверью Никита постоял с секунду, отдышался, точно после долгого бега или после тяжкой работы, и быстро вышел вон из квартиры.

XVIII

Ректор Казанской духовной семинарии архимандрит Сильвестр уткнулся в документ, почесал толстым пальцем затылок, погладил бороду и, качая головой, забубнил:

– Вот оно назначение-то Никитино, вот оно что заготовил ему высокопреосвященный архиепископ наш Амвросий… Ай-ай… Во архимандриты, да ректором… Ай-ай… Это ж надо ж…

Сильвестр отложил документ, откинулся на стуле и громогласно крикнул.

– Отец Никодим!

– Пердстою и слушаю, Ваше Высокопреподобие.

На пороге кабинета появился долговязый монах.

– И как, вызвали вы ко мне отца Иакинфа? – Сильвестр зевнул, тут же перекрестил рот.

– Вызывали, да он покамест на уроке, – монах шагнул вперед. – Как урок кончится, он тотчас же к вам и прибудет.

– А когда урок кончается? – Сильвестр посмотрел на настольные часы, сдул с них пыль, так что она тут же разлетелась. Сильвестр отклонился, нахмурил густые брови. – Запылили кабинет, когда убирать будете?

– Сегодни же приберемся, – монах почтенно склонился. – А урок кончится через половину часа.

– Долго еще, – Сильвестр вздохнул, поднял свое тучное тело со стула, зашагал к двери.

Монах тут же отпрянул, уступил дорогу ректору.

В коридоре семинарии было тихо, во всех классах шли учебные занятия. Сильвестр прошелся вдоль окон, каждое зачем-то потрогал, заглянул в столовую, где к нему тут же поспешили монахи.

В столовой было зябко, пахло чем-то кислым. Монахи, а было их четверо, застыли перед ректором в рядок.

– Что на обед сегодня? – Сильвестр сложил руки на животе, осмотрел помещение.

– Как вы пожелали, щи, кулебяка, да каша с трескою…

– Я не об себе спрашиваю, я об учениках спрашиваю, – Сильвестр возмущенно насупился, пошевелил бровями.

– Ученикам – похлебка свекольная, да капуста квашенная…

– Капуста квашенная, после такой еды у них и сил не будет вовсе. И не то, что на учебные процессы, на жизненную деятельность сил не будет, – Сильвестр развернулся, зашагал к дверям. – Коли рыба имеется, то рыбы им на завтра наварите.

– Имеется рыба… Завтра наварим…

– То-то же…

Спустя несколько минут ректор духовной семинарии подошел к одному из классов, поправил клобук, пригладил бороду и решительно распахнул дверь.

Тут же в классной комнате произошло оживление. Ученики повскакивали со своих мест, дружно поклонились ректору. Стоявший у доски отец Иакинф направился на встречу Сильвестру.

– Выйдите, отец Иакинф, поговорить нам надобно…

Иакинф прикрыл дверь классной комнаты и вопросительно выставился на ректора.

– Документ важный пришел. Назначают вас ректором Иркутской семинарии, да настоятелем тамошнего монастыря в чине архимандрита, – Сильвестр покашлял в кулак. – Отбыть вам надобно через неделю, не позднее.

– Понял, – Иакинф кивнул. – Отбуду, как требуется.

– Ты уж не серчай, Никита, – Сильвестр смягчил тон, коснулся плеча Иакинфа. – Не серчай, что я твоего любимца исключил…

– А я не серчаю, – Иакинф ухмыльнулся. – Я его с собой в Иркутск заберу, будет там у меня в семинарии учиться.

– Дело твое, гм-м-м… Ваше дело, отец Иакинф, – Сильвестр погладил бороду и торжественным, несколько отчужденным голосом продолжил. – Поздравляю вас, отец Иакинф, с высочайшим назначением и желаю вам на новом месте истиной и верой служить Господу нашему Иисусу Христу.

После этого короткого разговора Сильвестр развернулся и понес свое тучное тело вдоль длинного коридора.

Никита проводил ректора взглядом, улыбнулся лукаво, по-мальчишечьи и, постояв еще с минуту, скрылся за дверью классной комнаты.

XIX

– …музицирують они. Как из церквы приехали, так все и музицирують…

– Не гневалися более?

– Какой там! Покойные приехали, тихие, точно язык где по дороге потеряли. Дарья к ним заглянула, спрашала, не требуется ли им одёжа потеплее, дак они молча головою мотнули, и всё на том.

– Поди, захворал?

– Кто ж их знает. Девок видать не желають, песни их слушать не желають, сами сидять себе и музицирують. Что такое горестное музицирують. Прям слеза на глаз просится…

Две крепостные девки: одна – уже известная нам розовощекая Марья, вторая – чуть постарше, крутобедрая, полногрудая, стояли подле двери. В руках у Марьи был самовар, у ее напарницы – блюдо с пышущими пирогами.

Тем временем за дверью просторной комнаты сидел за фортепиано усатый барин Иван Андреевич Охлопков, сидел и, прикрыв глаза, проникновенно музицировал.

– Ну, пошли, али как?

– Погонють…

– Коли погонють, так и обратно вертаемся…

Девки отворили двери и друг за дружкой, точно две лебедушки, вплыли в комнату.

Барин даже глаза не открыл, как музицировал, так и продолжил музицировать далее.

Девки поставили самовар и пироги на стол, поплыли обратно. У дверей Марья остановилась и, поклонившись в пояс, негромко молвила:

– Кушать подано, ваша светлость…

Иван Андреевич кивнул, не открывая глаз, заиграл новую пьеску.

В этот самый момент в дверях, оттолкнув девок, возник лакей Ивана Андреевича, почесав ухо, доложил.

– Иван Андреич, не извольте гневаться, ибо посмел нарушить ваше музицирование, но к вам святой отец пожаловали.

– Кто? – Иван Андреевич оторвал руки от фортепиано, так что они в ожидании зависли над клавишами, открыл глаза и лениво повернул голову в сторону двери.

– Просили доложить, что отец Иакинф видеть вас желают, – лакей потеребил нос.

– Отец Иакинф? Кто такой будет? – Иван Андреевич закатил глаза и задумчиво вздохнул. – Денег я сегодня уже раздал достаточно, может, на храм теперь просить приехали. Да-да, впускай, конечно же, впускай.

Лакей послушно кивнул и скрылся за дверями.

Иван Андреевич встал, прошелся по комнате, взял со шкафа старую Библию и, раскрыв ее на первой попавшейся странице, опустился в кресло.

За этим якобы чтением священного писания и застал его вошедший в комнату Никита.

– Здравствуйте…

– Здравствуйте, – Охлопков отложил Библию, встал с кресла, поспешил к Никите, приложился к его руке. – Отец Иакинф, так мне доложили? Отец Иакинф, правильно? А я тут книжечку святую почитываю. Так, стало быть, отец Иакинф?

– Он самый, – Никита улыбнулся, судя по всему, барин Охлопков показался ему весьма занятным.

– Чем могу быть полезен? – Охлопков жестом пригласил Никиту присесть в кресло. – Чай, пироги…

– Благодарю, – Никита сел, улыбнулся. – Весьма признателен, но я сыт, а потому позвольте мне сразу приступить к делу.

– Конечно же, конечно же, – Иван Андреевич закивал.

– У вас, насколько мне известно, имеется крепостная по имени Наталия…

– Ой! – Иван Андреевич всплеснул руками, закрыл лицо. – Неужто с ней беда случилась?!

– Случилась, – Никита кивнул. – Она от вас, насколько я со слов ее знаю, бежала. Сейчас она тяжело больна.

– Надо же! – Иван Андреевич запричитал как баба. – Бедняжечка, бедняжечка, надо же, какое горе на нее свалилось. Заболела, заболела, бедняжка…

– Я бы хотел эту бедняжку, – Никита, глядя на Охлопкова, едва сдерживал улыбку, – у вас выкупить.

– Выкупить? – Иван Андреевич враз затих, округлил глаза. – Вы?

– Я, – Никита кивнул.

– Да на что она вам, ваша светлость? – Охлопков от удивления разинул рот.

– Она вольную хочет, я ее у вас выкуплю и отпущу, – Никита прищурился.

– Да как же я ей вольную, да ведь она мне не…– тут Иван Андреевич спохватился, прикрыл ладонью рот. Помолчал с минуту, видимо, приходя в себя и, наконец, спешно заговорил. – Я ее и так отпускаю. Отпускаю. Пожалуйста, передайте ей, что барин Иван Андреевич – человек не пакостный, что душа у него чистая, а ежели и совершал он какой грех, то не по злому умыслу и уже покаялся. Покаялся барин и отпускает ее с Богом…

– Ну вот и замечательно, – Никита улыбнулся и встал с кресла. – Не смею вас задерживать более.

– Что вы! Что вы! – Иван Андреевич вскочил с кресла. – Может, чаю все-таки попьете?

– Нет, спасибо, поеду, – Никита протянул Охлопкову руку и, точно светский человек, крепко ее пожал. – Всего вам наилучшего, Иван Андреевич.

После этого Никита быстро зашагал к дверям.

Иван Андреевич тут же поспешил следом.

– И вам всего наилучшего, ваша светлость! Приезжайте в гости, буду неслыханно рад вашему визиту в любое угодное для вас время. И помолитесь, помолитесь за меня грешного! А ежели вам деньги потребуются, так я завсегда, я человек щедрый. Вы, главное, помолитесь за меня, помолитесь…

XX

Утреннее солнце залило косыми лучами комнату, и от этого стало в комнате как-то радостно, тепло и уютно.

Наташка сидела на постели и причесывала гребешком длинные свои пшеничные волосы. Выглядела она уже весьма недурно, лицо ее порозовело, темные круги из-под глаз исчезли, точно их смыли, глаза оживились и заблестели вполне здоровым блеском.

– Может, зеркальце?

Стоявшая у буфета Елизавета Потаповна улыбнулась Наташке.

– Зеркальце, – Наташка кивнула, откинула с лица прядь. – Я уж и не помню, когда себя видала…

– Этот микстура, – сидевший за столом доктор Генрих Карлович ткнул пальцем в стеклянный пузырек, – пить еще пять дней. А этот микстура, принимать больше нет…

– Не принимать, стало быть? – Елизавета Потаповна поспешила к доктору, внимательно на него уставилась.

– Не принимать, стало быть, – немец отозвался эхом. – Есть сильный прогресс. Я говорить вам, организм есть молодой. Я говорить, что организм есть лечиться.

– Да-да, – Елизавета Потаповна закивала. – Я деточку нынешней ночью святою водицей умывала, она под утро вся мокрая стала, я ей рубаху меняла, а потом она уснула и задышала ровно-ровно. Так я вот думаю, мы лечим-лечим, а помогает нам водица святая…

– Помогает фар-мо-ко-ло-гия, – Генрих Карлович поправил золоченое пенсне, возмущенно взвизгнул. – Не есть вода лечение! Есть микстура! Есть сила организм! Не есть вода!

– Хорошо-хорошо, – Елизавета Потаповна в знак согласия замахала ручками.

– Я ехать, – немец встал, накинул шубу, глянул на Наташку и, причмокнув, покачал головой. – Schöne Frau, кра-са-ви-ца…

Наташка тут же отложила зеркальце, улыбнулась немцу.

Генрих Карлович прищурил лукавый глаз, отчего-то погрозил Наташке пальцем и, взяв свой старенький саквояж, вышел из комнаты. Елизавета Потаповна тут же кинулась его провожать.

Наташка потянулась, глянула еще раз на себя в зеркало и принялась заплетать косу. Затем свесила босые ноги и ступила на пол.

– Ты гляди, она уже из постели выпрыгнула!

В комнату вошел улыбающийся отец Иакинф. Следом за ним появилась и Елизавета Потаповна.

– Ой! – Наташка стыдливо прикрыла руками грудь, новая ситцевая рубаха у Наташки была тонкою.

– А ну в постель! – Никита захохотал. – Ежели не ляжешь, я тебе новость хорошую не скажу!

Наташка кивнула, послушно запрыгнула в постель, во все глаза уставилась на Никиту.

– Свободная ты теперь! Я у Охлопкова вчера был, он тебя отпустил с Богом и велел тебе прощение от него передать, – Никита скинул тулуп.

В ту же секунду Наташка заверещала от радости, снова выскочила из постели и кинулась Никите на шею. От этого Наташкиного порыва Никита не на шутку опешил. Напрягся, ноги его, точно каменные вросли в пол. Никита попытался было что-то сказать, да не вышло, только что-то непонятное просипел.

Елизавета Потаповна тихонько охнула, зажала ручкою рот и, осторожно ступая, удалилась из комнаты.

В следующую секунду Никита, видимо, уже с трудом соображая, что творит, прижал Наташку к себе и крепко поцеловал ее прямо в сухие, горячие губы. Наташка стянула с головы Никиты скуфью, запустила руки в его черные волосы, крепко зажмурилась. Еще через секунду Никита опомнился, отпихнул Наташку, вырвал из ее рук скуфью, схватил тулуп и, точно ошпаренный, рванул прочь из квартиры Пряниковой.

XXI

Архиепископ Казанский Амвросий (Подобедов) принимал в своем кабинете прихожан. В приемной Амвросия стояли два мужика, уставшие, видать, с дороги, пялились с любопытством на писаря, что сидел за столом и аккуратно выводил гусиным пером какой-то документ. Там же находилась старуха и молодой еще совсем паренек. Паренек то и дело теребил старуху за руку и испугано озирался по сторонам.

Ахиепископ Амвросий поправил на груди панагию, внимательно посмотрел на печальную бабу, державшую на руках маленькую девочку.

– Завтра же причасти ребенка. Сама так же причастись и с мужем больше не ругайся, – Амвросий погладил ребенка по светлой головке.

– А коли он опять с кулаками полезет? – баба сунула в рот уголок цветастого платка.

– Коли полезет с кулаками, перекрести его троекратно и молитву начни читать, он враз и упокоится, – Амвросий подошел к столу, взял с тарелки пряник, протянул его девочке. Та ту же вцепилась в него маленькой ручкой, принялась жевать жадно.

– Успокоится? – баба глянула исподлобья, насупилась недоверчиво.

– Успокоится, – Амвросий кивнул. – И приведи его ко мне на следующей неделе. Девочку молитву читать учи, как дитя разговаривать начинает, так его сразу молитвам обучать следует. А теперь ступай с Богом.

– Благодарствую, батюшка, – баба поставила ребенка на пол, сложив на груди руки, склонила голову. Приняв благословение, поцеловала Амвросию руку. Затем снова подхватила ребенка на руки и заспешила к двери.

– Ваше Высокопреосвященство, там четыре человека еще дожидаются, да отец Иакинф только что пожаловал, – в кабинет просунулась голова монаха.

– Отец Иакинф приехал? – Амвросий улыбнулся. – Так зови его, а людей попроси немного подождать, скажи, что всех приму обязательно.

Монах поклонился и скрылся за дверью, тут же дверь снова распахнулась, и в кабинет порывистой, стремительной походкою вошел Никита. Кинулся к Амвросию, приняв его благословение, приложился к его руке. Амвросий распахнул объятия, заключил в них Никиту.

– Присаживайся-присаживайся. Чего запыхавшийся-то такой?

Никита опустился на стул, потер кулаком лоб.

– Ну? Рассказывай, – Амвросий чуть наклонился вперед, внимательно посмотрел на Никиту.

– Не могу в себе зверя победить, Владыко, – Никита сжал кулаки.

– Вон оно как, – Амвросий заглянул Никите в глаза, – так ты попрежнему с тем зверем борешься? То что борешься – похвально, а коли не получается – стало быть время еще не пришло.

– Сильнее он меня, – Никита нахмурился. – Видать, душа моя ласки просит, не могу я в кандалах себя держать.

– А ты не тревожься и не злись, – Амвросий говорил тихо, ласково. – Ты главное – верь…

– Во что верить, Владыко? Что мне эта вера даст?! – Никита закричал.

– Тише, не заводись, – Амвросий коснулся Никитиного плеча. – Вера тебе все даст, и покой, и силу. Жизнь без веры – ровно, что жизнь животного. А ты, Никита, человек. Думаешь, я не понимаю, что тебе любви хочется? Понимаю. Кровь у тебя горячая. Вот сейчас в Иркутск уедешь и поспокойнее тебе станет.

– А что ежели я туда не один поеду? – Никита с вызовом глянул на Амвросия.

– Никита, – Амвросий тут же перестал улыбаться, посмотрел встревоженно, покачал головой. – Ты беды не натвори. У тебя впереди дорога длинная и светлая, так ты сам себе на той дороге овраг глубокий не вырой. Ты знания свои лучше пополняй для будущего…

– Пополняю, каждый Божий день пополняю, – Никита крепко стиснул голову. – А как ночь приходит, так душа моя волком воет!

– А ты молись тогда, – Амвросий снова смотрел на Никиту ласково, говорил свою речь вкрадчиво. – У молитвы великая сила, она воистину чудеса творит, и душу лечит, и разум очищает. Ты каждое свое дело, Никитушка, делай так, будто ты век жить собираешься, а молись так, будто вот-вот умрешь. А ежели ты зверю своему уступку дашь, так считай, пропал ты, считай, что жизнь твоя никчемным образом оборвалась. Любить хочешь? Так и люби, сколько душа желает. Бога люби, природу, птичек, зверюшек, людей непременно люби, но не позволяй себе отдать душу чувствам к женщине. Ты инок, ты служитель Бога, и твоя жизнь принадлежит только ему одному. Да ты и без меня все это знаешь, не маленький.

– Благодарю, Владыко, – Никита встал со стула, понуро свесив голову. – Считайте, что утешили вы меня своими речами.

– Погоди-ка, – Амвросий подошел к Никите, обнял его за плечи. – Ты мне как сын родной, отец Иакинф. Люблю я тебя. Светлая у тебя голова, душа живая, мало таких сыщешь. Береги свою душу, отец Иакинф, живи праведно, до последнего своего издыхания Господу служи. Он тебя не оставит. Только ты сам его не оставляй. Никогда Бога нашего, Иисуса Христа, не оставляй. Не растеряй себя, Никитушка, не растеряй, мой дорогой… Когда свидимся теперча, один Господь знает. Ты в Иркутск, а я в Петербург скоро. В сан митрополита меня возводят. Дай благословлю-ка тебя напоследок.

XXII

На улице было уже темно, ярко светил молодой месяц, крупными хлопьями падал пушистый снег. Туда-сюда ездили по городу сани, в санях то и дело хохотали подпитые господа, звонко смеялись раскрасневшиеся барышни.

Закутанный в тулуп Никита сидел в санях и мрачно глядел на происходящее в округе веселье.

Сани промчались вдоль городской площади, выехали на набережную. Широкая Волга стояла крепко затянутая толстым льдом, запорошенная искристым снегом. По льду бегали парни и девицы, кидались друг в друга снежками. Сани миновали набережную и свернули за угол. Извозчик тут же натянул вожжи, и лошади покорно остановились подле Зилантов-Успенского мужского монастыря.

Внезапно Никита дернулся, подался вперед всем телом и, что было сил, прокричал кучеру.

– Разворачивай обратно, в центр поехали!

***

Одна из комнат в доме Елизаветы Потаповны Пряниковой, та самая комната, где уже вторую неделю подряд проживала хворающая Наташка, едва освещалась сейчас пламенем потрескивающей свечи. Наташка склонилась над тазом, провела по воде тонкими пальцами. Вода заколыхалась, поймав пламя свечи, заискрилась огоньками. Наташка зачерпнула воду, умыла лицо. Затем распустила косу и босыми ногами зашлепала к кровати. Хотела уже было залезть под одеяло, но тут дверь комнаты распахнулась, и на пороге возник раскрасневшийся Никита. Наташка охнула, во все глаза уставилась на Никиту. Никита перевел дыхание, попятился было назад, но вдруг решительно скинул тулуп, рванул к растерявшейся Наташке и с силой заключил ее в объятия.

В то самое время в коридоре квартиры появилась одетая в спальную сорочку Елизавета Потаповна, держа перед собой горящую свечу, дошагала до Наташкиной комнаты, прислушалась, услыхав порывистое мужское и женское дыхание, тихонько прикрыла дверь и, покачав головой, мол, ай-ай, быстренько заспешила к своей опочивальне.

За окном уже забрезжил розовый утренний рассвет, когда иеромонах Иакинф Бичурин открыл глаза и разом сел на кровати, глядя на лежащую рядом девушку. Тонкие иконописные черты лица, по-детски припухшие от сна губы, прядь пшеничных волос, упавшая на гладкий белоснежный лоб. Никита склонился над Наташкой осторожно откинул пшеничную прядь, провел пальцем по румяной девичьей щеке, по уголкам алых губ. Она пошевелилась, припала губами к его руке, едва слышно прошептала: