Исчезнувший эскиз

Они жили счастливо несколько лет, пока однажды не стало известно, что она больше не сможет родить. Они усыновили малыша и назвали его Джеймсом.

А когда мне было пятнадцать, они разбились в автокатастрофе. Полиция решила, что авария была случайной, якобы отец не справился с управлением.

Я слушала весь рассказ затаив дыхание. Эта история была такой печальной, что я не могла шелохнуться и хоть что-то сказать. Несколько минут я пыталась прийти в себя.

– Эй, – я обернулась к Джеймсу. – Все будет хорошо, слышишь? Я тебя не обижу.

Я развернулась и взяла его лицо в свои руки, как он обычно делает, чтобы меня успокоить, и поцеловала его в нос, а потом в лоб – все лицо. Джеймс сидел тихо, будто находился там, в той жизни, в воспоминаниях. Затем его взгляд вернулся ко мне, он сильно втянул воздух и поцеловал в ответ.

Глаза уже слипались, я почти спала. Джеймс аккуратно положил меня на кровать и накрыл одеялом, но не лег рядом. Я услышала обрывок фразы о том, что ему нужно кое-что сделать. Он вышел в другую комнату. Под звук его голоса я уснула.

Д+Н

– Соня! – голос из грез. М-м-м. Как вкусно пахнет. Нет, это не грезы.

Я открыла глаза и увидела Джеймса, стоящего в халате с полотенцем на голове. В руках он держал тарелку с выпечкой и чем-то еще. Я потянулась, раздумывая, стоит ли мне вставать, и перевернулась на другой бок.

– Эй! Соня. Это против правил!

С меня рывком сняли одеяло, а потом кожей я почувствовала дорожку поцелуев. Джеймс начал с ноги, мне было щекотно, и я хотела встать, но вместо этого полетела на ковер. Нет, я не упала – Джеймс успел подхватить.

Интересно, а если я попробую подловить Джеймса? Насколько хороша его реакция?

– И о чем же думает мисс Лэнг? – послышался вкрадчивый голос.

– О том, что я хочу круассан, омлет и капучино.

Звучный смех раскатился по комнате, и мне снова стало тепло. Меня поставили на ноги, и я направилась в душ. Я была зверски голодной, поэтому, быстро приняв ванну, вернулась в комнату. Из одежды на Джеймсе были только джинсы, он сушил голову и плясал на одной ноге, потому что в ухо попала вода.

Я любовалась этим зрелищем, пока меня не рассекретили. Джеймс улыбался, и мое сердце готово было петь. Я села за столик и с удивлением обнаружила, что приборы только на одну персону.

– Я позавтракал и сходил на пробежку, пока вы, мисс Лэнг, подремывали.

Джеймс сказал, что нам нужно выходить, иначе ничего не успеем, так что с завтраком я разделалась за пять минут.

На улице было солнечно и жарче, чем вчера. Можно было только гадать, что задумал Джеймс и куда мы направимся на этот раз. Я просунула свою руку в его, и размеренным шагом мы двинулись к набережной.

Не выдержав, я подбежала к ограждению и посмотрела вниз. Сила Ниагары беспощадна. Это настоящая стихия, и, несмотря на технический прогресс, природа никогда не уступит человеку.

Я почувствовала объятие, и какое-то время мы молча разглядывали потоки воды, обрушивающиеся вниз. Но стояли ровно до той поры, пока не стали мокрыми. Несмотря на то, что набережная находилась выше уровня водопада, когда стоишь рядом, над тобой словно бушует ливень.

Джеймс рассказал, что второго января 1869 года открыли подвесной двухэтажный мост, расположенный ближе к самому водопаду, а уже девятого января, во время шторма, мост утонул. В 1889 году открыли второй мост, но уже не деревянный, а стальной, который располагался ближе к американскому водопаду. Он стал известен как мост для молодоженов. Этот мост предназначался для пешеходов и проезда экипажей. Но он находился слишком близко к водопаду и поверхности реки, в результате чего ледяная глыба протаранила стальную раму, которая рухнула двадцать седьмого января 1938 года.

Мы двинулись дальше.

– Сейчас конструкции мостов не предполагают опоры в реке, а только на берегу. Сегодня можно не бояться, что мост обрушится из-за непогоды.

Я задумчиво рассматривала пейзаж, людей, беззаботно прогуливающихся по набережной, и бурную реку. Мы живем в самое безопасное время, но когда-то люди первыми шагнули на мост – это было открытием, страшным открытием. К сожалению, ради технологических прорывов человеческих жертв не избежать.

Мы спустились к реке. Джеймс продолжал молчать, но я поняла, что нас ждет: мы поплывем на кораблике! Мне хотелось прыгать от радости, но вскоре радость сменилась скукой, потому что очередь была длиннющей.

Мне настолько наскучило ждать, что казалось, на лодке я задремлю. Но я ошибалась. Вскоре нам выдали дождевики красного цвета, означающие, что мы поплывем на канадской лодке. А когда я ступила на борт, меня охватило волнение. Джеймс заботливо натянул мой капюшон на голову и повел вглубь кормы.

Лодка шла ровно, но уже у американского водопада я почувствовала настоящий ливень. Вот где ощущаешь мощь – внизу, когда смотришь на водопады снизу вверх. Но я ждала самого большого водопада – канадского. Оказалось, что американские лодки подходят не так близко к водопаду, в отличие от канадских, которые заезжают вглубь. Задолго до подъезда начался дождь из водяной пыли, и я перестала что-либо видеть. Нас окружила плотная серая дымка. Прямо «Сайлент Хилл», только на воде.

Мне сразу вспомнились байдарки. Тогда я думала, что прощаюсь с жизнью, а сейчас мы добровольно направлялись к огромному порогу. Джеймс будто в ответ на мои мысли прижал меня к себе, и воспоминание расплылось.

Вокруг стояла светонепроницаемая стена из дождя. Я не видела ничего, никакого водопада. Я промокла до нитки, хотя мы даже не подобрались к эпицентру, и тут я начала смеяться. Ликование стихии! Это так здорово – быть здесь, когда знаешь об опасности, но не видишь ее, как моряки не видят рифов, но при этом чувствуешь себя в безопасности.

Туристы пытались сфотографировать себя на фоне водопада, но вряд ли они что-то увидят на снимках.

Было немного жаль, что туман из воды не отступил. Корабль повернул назад, и теперь можно было увидеть бушующую лазурную реку, берег, чистое небо и солнышко, радостно встречающее нас.

Я посмотрела на Джеймса – его лицо светилось умиротворенностью. Таким я его не видела. Я улыбнулась ему, а он мне в ответ.

Когда я сошла на берег, меня стало знобить. На корабле было ветрено, но холода я тогда не чувствовала. Мы с Джеймсом бегом вернулись в отель. И, оказывается, когда принимаешь горячий душ не один, озноб проходит сам собой.

После сытного обеда мы стали собираться в Брук-Эйдж, чтобы вернуться засветло. В лобби Джеймс подошел к администратору, а я села на диванчик, ожидая, что мы пойдем на парковку. Но вместо этого Джеймс взял меня за руку и повел наружу, сообщив, что у него какой-то сюрприз.

Мы подошли к дереву, лежавшему на земле. Видимо, оно склонилось под тяжестью веток. Джеймс зашел внутрь, отодвинув ветки, и крикнул, чтобы я шла за ним и что там «никого». Когда я оказалась внутри, то обнаружила, что дерево растет ветками вниз, а не наверх.

Джеймс что-то царапал на коре, и я подошла поближе.

«Д+Н» – гласила надпись. Всюду были оставлены различные сердечки, послания и даты. Видимо, это было особое место для влюбленных. Внутри ты будто находишься в шалаше, только из живых веток. Прикольно.

Джеймс провел рукой по своей надписи, стряхивая крошки дерева, и довольно на меня посмотрел. Не знаю почему, но я покраснела. Джеймс уловил мой взгляд и одним движением сгреб меня в объятия. Хорошо, что нас не было видно, потому что в любую минуту мы могли быть застигнуты врасплох другими влюбленными.

От чувственного поцелуя я не могла стоять на ногах и открывала рот, как рыба, только в поисках кислорода.

Растрепанные, мы вышли наружу.

– Проказа удалась, – весело сказал Джеймс и засеменил вперед.

Когда мы вернули нож понимающим сотрудникам отеля, мы спустились на парковку.

– Спасибо за выходные, – сказала я, вложив в это простое слово всю благодарность.

– И тебе… – начал Джеймс, замявшись, – за толику свободы.

Я удивилась такому словосочетанию, но потом поняла, что Джеймс имел в виду. Рассказ, которым он поделился накануне, облегчил его на толику. Ну, хотя бы так. Я была рада даже такому количеству. Конечно, Джеймс рассказал всего кусочек, но я ценила его доверие и потому решила, что просто буду собой, и тогда, возможно, день за днем мы развеем черный туман в его душе.

Я помахала ручкой Ниагаре, когда мы въехали на мост, и «фотографировала» глазами вид, который навсегда останется в памяти.

В машине играла незатейливая электронная музыка, и я отдалась вдохновенному состоянию. Один за другим в голове появлялись образы. И снова, как только я ощущала, что цепляюсь за нечто стоящее, оно ускользало, а чутье подсказывало, что еще рано. Через пару недель мне нужно будет рассказать о теме работы, а затем набросать рисунок. Лили была права – только сейчас я вспомнила ее слова о выборе и рубеже.

– Ты найдешь, – я обернулась на голос. – Нащупаешь то, что будет достойно твоей кисти.

Почему-то эти слова уняли беспокойство. Будто появилась твердая уверенность, что я все смогу. Его рука опустилась на подлокотник, я положила свою сверху и ощутила тепло, даже больше – поддержку.

Нужно будет позвонить маме и рассказать о поездке, подумала я, а потом вспомнила про Роберта, и легкость настроения испарилась. Он же мне звонил! А я так и не перезвонила… Я выудила телефон и написала, что вечером наберу. Надеюсь, Роберт не уснет.

Мы приехали в город, и Джеймс вызвал такси, чтобы инкогнито вернуться в университет. Перед разлукой каждый из нас решил потратить время ожидания на поцелуи. В результате наши губы стали шершавыми. Мы были похожи на подростков, которые скрывали свои отношения от родителей и целовались в тени деревьев за углом отчего дома.

Таксист меня ждал уже десять минут, и, неожиданно сумев увернуться от очередных объятий, я открыла дверь и, вдохнув свежий воздух, направилась к машине.

– Это не подходит! Какое это искусство? Это какие-то каляки-маляки, а не живопись! – доносился возбужденный голос Роберта из трубки. – Нет, мы это не выпустим. Скатиться до улицы – это надо же!

– Но, Роберт, других идей нет. Правда. Нам давно пора изменить формат. Жизнь идет, и искусство не может стоять на месте, – я с трудом выговорила слова, приготовленные для личной встречи.

– Это уже не искусство, а надругательство какое-то, – Роберт тяжело вздохнул. – Это же… Этот журнал – моя память… – вздох.

– Роберт, тиражи падают. Мы скоро сами должны будем платить за печать.

– Но как? Еще ведь остались деньги от компенсации…

– Мы их проели полгода назад.

Я понимала Роберта. Он относился к тому типу людей (или к определенному возрасту), когда они уже не хотят что-то менять и идти на риск. Мои предложения расходились с видением Роберта. Наверное, и мне под восемьдесят не захочется пытаться встать на голову, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. В глубине души я сочувствовала ему, но также понимала, что без перемен к Новому году журнал можно будет закрывать.

– Так и быть. Будь по-твоему. Приезжай. Нужно поговорить, – голос был сдавленным, будто Роберт говорил через слезы.

– Хорошо. Роберт, слушайте…

Договорить я не успела – мистер Гейл положил трубку. В сердце закралось недоброе. Почему он вдруг захотел поговорить с глазу на глаз? Я снова и снова прокручивала разговор, но ничего не могла понять, кроме того, что Роберту не нравилось направление моды.

– Девушка?

Я посмотрела на водителя. Оказывается, мы уже давно приехали. Я выбралась из такси и медленно поплелась домой, но Роберт из головы еще долго не выходил.

Лежа в кровати, я смотрела на потолок. Надо бы покрасить его, надо.

Пойти на риск

Наступил день, которого никто не ждал. Сегодня мы должны были рассказать о выбранной теме Оливеру Хейни. Я шла навстречу судьбе относительно спокойно.

Том встретил меня по пути. Пока мы брели по коридору, я заметила, что почти все пары женских глаз прикованы к моему другу, но девушки быстро уводили взгляд, если были замечены. А шлейфом до нас доносилось хихиканье и восхищение внешними характеристиками Тома.

– Не волнуйся, принцесса, для тебя в моем сердце особое место.

Мы зашли в аудиторию, но остановились на пороге, потому что внутри произошли изменения. Мольберты испарились, а на полу лежала пленка. Либо здесь должно произойти убийство, либо мы будем красить стены, но только стены были тоже запечатаны пленкой.

В конце коридора показался Оливер Хейни, который за своей спиной катил нечто внушительное, и крикнул, чтобы все зашли внутрь. Скоро профессор показался на пороге и попросил нас отойти к дальней стене, а сам открыл вторую дверь и вкатил чудо техники внутрь.

Выпускники выстроились вдоль стенки и молча наблюдали за происходящим. Профессор меж тем неспешно разбирался с этой махиной, что-то вкручивая, открывая и закрывая. Из стола, единственного нетронутого здесь предмета мебели, он поочередно доставал черные шарики величиной с теннисный мяч.

Все эти шарики профессор любовно разложил на столе, а после взял один и положил его в отверстие железного зверя. Когда приготовления закончились, тишина, наконец, нарушилась.

– Вот и настал момент истины, мои дорогие. Я буду идти в алфавитном порядке. Когда назову вашу фамилию, вы выйдете в центр и начнете свой рассказ.

После этих слов Оливер Хейни подошел к двери и закрыл ее на замок.

Оливер назвал первого студента, и тот на трясущихся ногах вышел вперед. Он путанно рассказывал тему своей работы, а Оливер, расхаживая взад-вперед, внимательно его слушал. Когда рассказ закончился, профессор задал несколько уточняющих вопросов о концепции и общей идее. Зеленый студент с крайним напряжением в глазах ответил. Тишина стала плотной, казалось, ее можно пощупать руками. Оливер свел руки и указательным пальцем забарабанил по губе.

– Дайте черновой рисунок, я посмотрю, – Оливер придирчиво смотрел на работу. – Свободны.

Парень сначала не поверил, но следующий студент вышел в центр и заставил первого подвинуться. Второй бойко рассказал об идее, так что он отстрелялся за минуту, а когда отошел, вытер пот с лица.

Третий, четвертый и пятый студенты с натяжкой миновали плаху. У тех, кто ожидал своей участи, возобновилось сердцебиение, и послышалось дыхание. Когда настала очередь шестого, у Оливера появился необычный блеск в глазах, и я поняла, что просто так его ученик не отделается.

Концепция была хорошей, но в ней не было ничего нового. Это было скучным повторением сверхидеи. Жертва попалась. Оливер больше ничего не спрашивал. Снаряд был запущен моментально.

Оранжевые брызги были повсюду. Парень даже не успел пригнуться. Он стоял, не шелохнувшись несколько секунд, потом снял очки и пытался найти на себе незапачканное место, чтобы их протереть.

Девушка, стоявшая на стороне профессора, помахала рукой незадачливому студенту и достала салфетку. На негнущихся ногах парень начал к ней движение, а профессор благоговейно наблюдал за этой сценой.

Все-таки творческий люд поголовно обладает нехилой долей безумия. Но взгляд Оливера был не то что безумен, он был зловещ.

Еще три студента попали под бомбежку. Последнего пришлось тащить в центр, чтобы не тормозил процесс. И теперь стало видно, у кого была тема, а у кого нет. Последние вжались в стену.

– Лэнг, прошу в центр.

Я вышла вперед. Пол пестрил разноцветными брызгами и лужицами. Встав на место, я посмотрела на профессора.

– Признаться, я в нетерпении. Не томите, Натали.

– У меня были варианты, но я не нашла достойной идеи. Темы нет.

Брови профессора улетели наверх, губы сложились трубочкой, а уши уехали вбок. Даже пара волосков от электрического напряжения встала антенной. Я ожидала увидеть кровожадность, но вместо этого заметила грусть. Оливер был расстроен.

Словно нехотя рука профессора дрогнула и нажала на спусковой механизм. Я стояла ровно, только зажмурила глаза. Интересно, какого цвета на мне будет краска?

Послышался глухой звук. А это довольно неприятно, когда краска растекается по лицу и одежде. Хорошо, что я одела старые треники и футболку. Я попробовала смахнуть краску с глаз, но она осталась, быстро затвердевая густой пленкой. Я стала отходить в сторону на ощупь.

Женский голос сообщил, что на мне голубой цвет. Я машинально улыбнулась, и краска тут же попала в рот. Кто-то пихал мне салфетку, и, промокнув глаза, я наконец могла видеть. Цвет был красивый, я крутила руками, наблюдая, как краска медленно стекает и капает на пол. А это могло быть неплохой темой для картины, что-нибудь из постмодерна или сюрреализма.

Настала очередь Тома. Он расслабленно вышел в центр и задорно улыбнулся, а я ощутила волнение. Том принялся ходить туда-сюда и рассуждать о своем творчестве вслух, напоминая профессора в состоянии размышлений.

– Искусство – война воображения и сердца, цель которого – уместить на ограниченном поле трехмерность прекрасного. Я понял, что творчество многогранно. Поэтому хочу написать картину на тему «Бесконечность бытия». Да, именно так. Только человек из всех живущих существ способен творить. Только он в каком-то смысле Бог-Творец. Также я хочу затронуть исторический путь человека к прекрасному, и, как следствие, тему изменчивого будущего: то, что мы сейчас не понимаем и называем ужасным, когда-нибудь станет прекрасным.

Оливер был словно прикован к полу и запоем слушал Тома, а в какой-то момент его рука дрогнула в порыве взять блокнот, чтобы занести некоторые пометки, но он осекся. Профессор смотрел на эскиз, и теперь оба ходили взад-вперед.

– Если ты напишешь все, о чем сказал, я сам выкуплю твое произведение на аукционе.

Том отошел, а Хейни обратился к нам:

– Вот как нужно представлять свои работы! Вот что такое творчество, что такое торжество ума. Это то, чего я ждал многие годы! – последовала небольшая пауза. Профессор обратился к Тому:

– Я буду внимательно следить, чем твоя идея обернется.

Том светился как рождественская елка, но, когда профессор обратился к нему с последними словами, нервно сглотнул. Сдается мне, что мой друг только что выдал экспромт, и теперь ему предстоит отдуваться. Эймс Норрис был прав: если не бояться зловещей краски, день может оказаться неплохим.

В конце занятия нам принесли полотенца. Мы оттирали друг друга целую вечность. А после нас ждала тренировка. И теперь наша группа дружно молилась о библейском потопе.

На построении Харви окинул нас довольным взглядом и даже ничего не сказал про опоздание. Из-за въевшейся краски на коже начал проявляться зуд. Терпеть это было выше человеческой силы. Кто-то не выдержал и начал чесаться. Но этот звук стал спусковым крючком, и все как один предались блаженной чесотке.

Ужасней всего зудела голова. Я впервые подумала, не побриться ли наголо, но… Стоп. Я знала, что делать. После занятий план нарисовался сам собой.

Под конец Харви приготовил для нас особое задание. Мы должны были проползти под сеткой. Но мы были этому только рады. Когда тело касалось земли, раздражение снималось, из-за чего этот этап наша группа преодолела вместо пятнадцати минут за полчаса.

Теперь мы были не только в засохшей краске, но и вымазаны землей. Мне послышалось, что Харви от удовольствия порыкивает.

Как только раздался финальный свисток, мы побежали в душевую. Вот где можно было засекать нашу скорость.

Землю я смыла, а вот краска не сходила. В стоке скопились целые куски земли и глины вперемешку с краской. Мне не хотелось смотреть на себя в зеркало. Кожа головы скрипела и продолжала зудеть.

На выходе из душевой меня поджидал Том. Он смотрелся как никогда прекрасно. Одно то, что он был чист, вызывало зависть.

– Нужно поговорить, – серьезно сказал он.

– Том, вот смотри, ты видишь какие-нибудь между нами отличия?

– Конечно. Ты придумываешь препятствия, а я героически их преодолеваю.

Я ничего не ответила и пошла прочь, несмотря на просьбы друга остановиться. Пока я не смою краску, я не успокоюсь.

Когда я вошла в гостиную, Наоми посмотрела на меня выпученными глазами. Сев на свою кровать, я размышляла, стоит ли подходить к зеркалу или воздержаться. Ко мне зашла Наоми. Она продолжала молча на меня смотреть и ждала, когда я поделюсь историей, как все было.

В ответ я пожала плечами. Отчего-то говорить не хотелось. Вроде ничего такого не случилось, и я знала, что меня ждет. Но почему только сейчас взгляд Оливера стал резать по живому. Как мне родить это? Как эти идеи вообще приходят? А что, если этого не случится?

Я не заметила, как Наоми вышла. А Лили бы наверняка знала, как меня подбодрить, например, пирожными ее мамы.

Точно! Лили!

Но Лили долго не подходила к телефону. Ну и как содрать краску?

Я подошла к зеркалу, чтобы оценить масштаб трагедии. Голубая краска въелась толстой коркой, а на голове смешалась с землей. Боже…

Я перевернула все свои вещи, но ничего подходящего не нашла. Может, попросить у мистера Норриса растворитель? Он-то точно должен помочь. Ладно, попробую еще раз сходить в душ. Горячая вода и щетка сделают свое дело.

После душа ситуация усугубилась. Помимо голубого цвета на коже появились красные пятна, а завтра занятия…

Зазвонил телефон. Лили.

Из телефона раздавались крики малышни, и я почти не слышала подругу. Сбивчиво я объяснила, что попала под обстрел Оливера. Лили выслушала, как мне показалось, невнимательно. По итогу она отключилась и пообещала перезвонить.

Нет. Это никуда не годится. И сейчас место опустошения заняла злость. Я была в ярости. Три года обучения и так провалиться! После стольких мучений с кистью до рассвета! Выпускной год! Аукцион! И что дальше? Какие у меня перспективы? Куда я пойду потом?

Я вспомнила маму и ее взгляд, когда сказала ей, что хочу стать художником. Неужели это злой рок нашей семьи?

Стемнело. В кампусе зажглись огни, и дорожки осветились тихим светом. Я подошла к окну и наблюдала, как тьма поглощает свет, а маленькие фонари, будто одинокие светлячки, борются с темнотой. И тут мне на глаза попалось тренировочное поле и крытый зал, в окнах которого еще горел свет.

Вот оно, время для диверсии.

Я написала Тому, чтобы ждал меня у тренировочного поля через час.

Накинув капюшон, я ждала Тома у большого дерева и, как только различила фигуру, вышла на свет.

– Том, – я начала первой, – мне нужны ключи от тренерской. Одолжи, пожалуйста.

Том собирался возразить, но я была настроена решительно.

– Я не в настроении, поверь. Мне надо.

Друг сверлил меня взглядом.

– Я дам тебе ключи, только если ты обещаешь после со мной поговорить. И бесшумно ты туда не попадаешь, – я оглянулась на окна. Свет погас. – либо со мной, либо никак.

Я согласилась. Том тихо отворил дверь и шепотом попросил остановиться. Он затворил дверь и направился вперед. Я двигалась след в след, и наконец мы достигли зала с рингом и матами.

Том включил свет и сел на скамейку. Я достала перчатки, натянула бинты и пошла на разогрев. Через десять минут я стояла напротив груши. Секунду я не двигалась, но затем вспомнила Оливера Хейни. Удар, второй, третий. Я замолотила по груше, пока не упала от бессилия. Отдышавшись, я снова встала. Я била и била по груше, но мне все еще не хватало разрядки. И тогда я ударила ногой, сильно, так, что от удара груша с грохотом повалилась на пол.

Я в ужасе оглянулась на Тома, – он уже был на полпути ко мне. Господи, бежать или сначала повесить грушу на место? Видимо, Том решил, что сначала груша.

Не знаю, сколько она весит, но очень много. Том схватил ее за конец, и от натуги его лицо мгновенно покрылось испариной.

Я смотрела то на него, то на дверь. Ладно поднять грушу, ее надо было повесить. И скоро стало ясно, что это пустая трата времени. Том был зол, и я ощутила вину, опять.

Оставив грушу как есть, Том подошел к двери и стал прислушиваться к звукам. Приложив палец к губам, он сделал знак тише и открыл дверь. Сделать шаг никто не успел. На пороге, скрестив руки, стоял тренер, не давая никакой возможности для маневра. По одному только взгляду было понятно, куда нам нужно телепортироваться.

– Это моя вина. Я попросила Тома. Повесить грушу мы не смогли. Она слетела, но я завтра попрошу ребят повесить ее на место.

Харви продолжал молчать, и я подняла на него взгляд. Он попросил Тома выйти, но друг не шелохнулся.

– Я просто поговорю. Иди.

Том показал знаком, что будет за дверью. И как только дверь захлопнулась с обратной стороны, Харви предложил сесть на скамью.

Припираться было лишней тратой времени.

– Что с тобой происходит?

От удивления я вытаращила глаза. Что за вопрос? Где издевка или хотя бы крики? Это шутка? Стоп. Тренер не умеет шутить.

– День не удался.

– Я про эти два года. Ты перестала ходить на тренировки, а на общих занятиях занимаешься вполсилы, специально.