Крылья из Пепла

— Айрин! — Вал перемахнул через скамью, едва не упал, поймал равновесие и сгреб меня в охапку. От него пахло пергаментом и чернилами. — Ты вернулась! Кай сказал, но я не поверил! Он всегда врет!

— Я не всегда вру, — обиженно донеслось от соседнего стола, где Кай сидел среди старшекурсников Стражи.

— В девяноста процентах случаев!

Елена обняла меня молча. Крепко, долго, как обнимают человека, которого уже не надеялись увидеть. Потом отстранилась и окинула меня профессиональным взглядом целителя — от макушки до ботинок, задержавшись на шраме.

— Когти, — сказала она. — Глубокие. Зашивал кто?

— Сама.

— Плохо зашила. — Она взяла мою руку и повертела к свету. — Завтра зайдешь в лазарет. И это, — она кивнула на мои распущенные волосы, на юбку, — это, конечно, очень красиво, но ты в курсе, что сейчас половина зала перестала жевать?

— В курсе.

— Хорошо, — сказала Елена невозмутимо. — Просто уточняю. Она широко улыбнулась.

***

Я села за стол. Лив — рядом. Вал наложил мне на тарелку столько жаркого, будто собирался откормить за все полгода разом. Зал понемногу оживал: застучали ложки, зазвенели кубки, зашелестели голоса. Но шепот не утихал. Я ловила обрывки, как ловят брызги в лицо на ветру.

«…это Вейн?..»

«…вернулась, говорят, сама…»

«…а юбка, ты видела юбку?..»

«…а Блэквуд?..»

«…ты посмотри на него…»

Я не смотрела. Я ела жаркое, которое не чувствовала на вкус, и слушала, как Вал взахлеб рассказывает про архив, а Елена — про экзамен на младшего целителя. Стена в голове держалась. За ней — тишина. Днем он перестал стучать. Будто понял, что бесполезно.

Или будто силы кончились.

Но где-то посередине ужина Лив вдруг замерла с кубком у губ. Вал перестал говорить. Елена подняла голову.

За столом Стражи кто-то встал. Я поняла это по звуку — скрипнула скамья, звякнула посуда. По тому, как на секунду снова стих зал.

Шаги. Тяжелые, ровные, быстрые. Через весь зал, мимо нашего стола, к боковой двери. Я не подняла головы. Я смотрела в свою тарелку и видела краем глаза только черный колет, проплывший мимо, и почувствовала — даже не через нить, а просто кожей, — как воздух стал теплее. Будто мимо пронесли жаровню.

Хлопнула дверь.

Тишина продержалась секунды три. Потом зал взорвался шепотом — громче, чем раньше.

— Ну, — сказала Лив, ставя кубок на стол. — Я же говорила. Он умрет.

Через пять минут к нашему столу подошел Кай. С тарелкой в руках, будто просто решил пересесть. Сел напротив меня, рядом с Валом. И молча положил передо мной на стол вилку.

Обычную столовую вилку. Тяжелую, серебряную, с гербом Валориса на рукояти.

Согнутую пополам. Зубцы смотрели в разные стороны, как пальцы сломанной руки.

— Это он, — сказал Кай. — Одной рукой. Когда ты вошла. Я подумал, тебе захочется оставить на память.

Вал присвистнул. Елена подняла бровь. Лив закрыла лицо руками, и ее плечи затряслись от беззвучного смеха.

Я смотрела на вилку. Потом взяла ее и сунула в карман юбки.

— Спасибо, — сказала я Каю.

— Всегда пожалуйста, — ответил Кай. — Я, между прочим, теперь буду сидеть с вами. За столом Стражи стало слишком жарко.

***

Кассандра Вэлмор подошла ко мне в самом конце ужина, когда Большой зал уже пустел.

Я ее помнила. Год назад она стояла в очереди за обедом и громко рассказывала подружкам, что наследник Теневого Дома «поиграет и бросит» земную пустышку. Высокая, тонкая, с холодным лицом фарфоровой куклы и голосом, который умел резать без ножа.

Подружки маячили у нее за спиной. Кассандра остановилась у нашего стола, посмотрела на меня сверху вниз. Долго. Изучающе. Лив под столом напряглась, как кошка перед прыжком.

— Вейн, — сказала Кассандра.

— Вэлмор.

Кассандра помолчала. Потом слегка наклонилась и, понизив голос, спросила:

— Где ты это взяла?

Я моргнула.

— Что?

— Юбку. — Она кивнула вниз. В ее голосе не было ни насмешки, ни яда — только деловой, почти жадный интерес. — Это не этерийская выделка. У нас так кожу не плиссируют. Спрошу у матери, она ездит к лучшим портным Аурелиона. Но таких там нет, я бы знала.

Лив издала странный звук — что-то среднее между кашлем и всхлипом.

— В Петербурге, — сказала я.

— Это далеко?

— Очень.

Кассандра вздохнула — искренне, с сожалением, как человек, у которого из-под носа увели последний кусок торта.

— Жаль, — сказала она. Выпрямилась. Помедлила. Потом спросила — так же деловито, но чуть тише: — А вы с Блэквудом…

— Мы расстались, — сказала я.

Слова вышли легко. Легче, чем я думала. Ровно, спокойно, как констатация факта.

Кассандра посмотрела на меня. Потом на дверь, в которую полчаса назад вышел Деймон. Потом снова на меня. Медленно кивнула.

— Понятно, — сказала она. И впервые за всё время, что я ее знала, в ее голосе не было ни капли превосходства. — Тогда носи ее почаще. — Она что, черт возьми, улыбнулась?

И ушла, уводя за собой подружек.

Лив наконец перестала сдерживаться и уронила голову на стол.

— Я сейчас умру, — простонала она. — Кассандра Вэлмор. Спросила у тебя. Где купить юбку. Айрин, ты понимаешь, что ты сделала? Ты понимаешь, что завтра половина академии будет искать на картах твой мир?

— Мы расстались, — повторила я. Тихо. Сама себе. Пробуя эти слова на вкус.

Лив подняла голову. Перестала смеяться.

— Ты правда так думаешь?

Я не ответила. Я сунула руку в карман и нащупала согнутую вилку.

***

«Мы расстались».

К концу первой недели это знал весь Валорис. Я говорила это каждому, кто спрашивал, — а спрашивали многие. Однокурсницы, которые помнили бал. Старшекурсники Стражи, которые помнили Разлом. Даже Стейн — он остановил меня после первой тренировки, долго смотрел своими тяжелыми глазами из-под новой, наполовину седой бороды и спросил: «Вейн. Мне нужно знать, могу ли я ставить вас в пары с Блэквудом без риска, что вы сожжете мне манеж». Я сказала: «Мы расстались, профессор». Стейн хмыкнул и ничего не ответил. Но в пару с Деймоном не поставил.

Пока.

Второй курс оказался не похож на первый. Нас больше не гоняли по плацу с утра до ночи, не проверяли, выдержим ли. Теперь нас учили. Высшая расчетная магия у Крофта — четыре часа в неделю, которые Вал считал лучшими часами в жизни, а я — худшими. Заклятия запечатывания у мадам Селесты, которая полночи Кровавой Луны держала щиты над лазаретом и теперь ходила с тростью. Боевая тактика у Стейна. Магическая зоология у Варгас — в новом корпусе у вольеров, где жили три новых грифона вместо погибших.

Мое тело справлялось со всем лучше, чем год назад. Намного лучше. На первой же тренировке Стейн поставил нас в круг на выносливость, и я отстояла в базовой стойке сорок минут, не шелохнувшись, пока вокруг падали все, один за другим. На второй — уложила на песок двух однокурсников подряд. Не магией. Ногами и локтями.

Однокурсники стали обходить меня так же, как обходили год назад после Кристалла Судьбы. Только теперь — с другим выражением лица.

А моя магия…

Моя магия в Этерии сходила с ума. После полугода в мире людей, где она едва теплилась, здесь она будто захлебывалась воздухом. Свет вспыхивал от любого всплеска злости. Однажды на лекции Крофта я так разозлилась на собственную ошибку в расчетах, что светоч на моем столе лопнул, засыпав конспект стеклом. Крофт посмотрел на меня поверх очков и сказал только: «Кадет Вейн, рекомендую вам медитацию. Или другой факультет».

И голова болела. Постоянно.

Стена держалась. Я держала ее днем, держала ночью, держала во сне — научилась и этому, сама не знаю как. Днем за ней было тихо. Но по ночам, ближе к утру, начинался стук. Негромкий, глухой, равномерный. Как будто кто-то сидел по ту сторону и бил в камень костяшками пальцев. Без злости. Без надежды. Просто чтобы я знала: он там. Он не ушел.

Я не открывала.

И каждое утро просыпалась с такой головной болью, будто всю ночь держала на плечах мешок с песком.

***

К концу второй недели Елена силой отвела меня в лазарет.

— У тебя под глазами синяки, — сказала она, усаживая меня на кушетку. — Ты бледная, как штукатурка. И у тебя дрожат руки. Не спорь, я вижу. Что ты делаешь по ночам?

— Сплю.

— Врешь. Бриан!

Из-за ширмы вышел Бриан Эверхарт.

Он почти не изменился. Только темно-русые волосы, всегда аккуратно уложенные, стали чуть длиннее. И в его движениях появилась та спокойная, неторопливая уверенность, которая бывает у целителей, которые видели много смертей и уже ничего не боятся. Четвертый курс. Последний. Он тоже, как и Деймон, через девять месяцев покинет Валорис.

— Айрин, — сказал он. И улыбнулся — тепло, как год назад, когда в мой первый день предложил помощь. — Я слышал, что ты вернулась. Не верил, пока не увидел. Рад тебя видеть. Правда рад.

— Привет, Бриан.

Он сел напротив, на табурет. Взял мое запястье — легко, кончиками пальцев, нащупывая пульс. Посмотрел мне в глаза. Долго, внимательно, профессионально.

— Ты держишь щит, — сказал он наконец. — Ментальный. Постоянно, без перерыва. Это видно по зрачкам — они не сужаются до конца даже на свету. — Он чуть нахмурился. — Как давно?

— Две недели.

— Без перерыва?

— Без.

Бриан тихо присвистнул. Переглянулся с Еленой.

— Это очень много, — сказал он мягко. — Даже для опытного менталиста. Ты истощаешь себя. Если так пойдет дальше — через месяц свалишься. — Он помолчал. — Я не буду спрашивать, от кого ты закрываешься. Это не мое дело. Но я могу тебе помочь.

Он поднялся, отошел к шкафу с травами, долго выбирал что-то среди склянок. Вернулся с маленьким мешочком из грубой ткани, туго перевязанным бечевкой. От мешочка пахло ромашкой, мелиссой и чем-то горьковатым, незнакомым.

— Заваривай на ночь, — сказал он, вкладывая мешочек мне в ладонь. Его пальцы на мгновение задержались на моих. — Это не снотворное. Это снимет напряжение. Ты сможешь спать. Попробуй.

— Спасибо.

— И еще, — сказал Бриан. Чуть смутился — я никогда не видела, чтобы он смущался. — В субботу я иду собирать мяту за южную стену. Она цветет раз в год, ее собирают ночью, при полной луне. Мне нужен помощник — кто-то, кто не боится ходить по лесу в темноте и умеет держать светоч. Если хочешь… — Он улыбнулся. — Отвлечься.

Елена у шкафа громко звякнула склянкой.

Я посмотрела на Бриана. На его теплые серо-голубые глаза, на мягкую улыбку. На то, как спокойно он ждал ответа, ни на чем не настаивая. Год назад меня бы бросило в краску от одного его взгляда.

Сейчас я почувствовала только одно: как хорошо, когда кто-то просто добр к тебе. Без условий. Без тайных заклинаний в камнях. Без решений за тебя.

— Хорошо, — сказала я. — В субботу.

Бриан улыбнулся шире.

Когда мы вышли из лазарета — он пошел проводить меня до лестницы, — я почувствовала, как стена у меня в голове вздрогнула. Не от стука. От жара. Будто где-то рядом открыли дверцу раскаленной печи.

Я подняла голову.

На галерее второго этажа, над внутренним двором, стоял Деймон. Опершись руками о каменный парапет. Смотрел вниз. На меня. На Бриана рядом со мной.

Камень парапета под его ладонями дымился.

Я моргнула — и дым исчез. Деймон развернулся и ушел, не сказав ни слова. На парапете, там, где лежали его руки, остались два темных пятна.

Бриан ничего не заметил. Он рассказывал что-то про мяту. А я стояла посреди двора и смотрела на эти пятна, пока Бриан не тронул меня за локоть.

— Айрин? Ты в порядке?

— Да, — сказала я. — Да. Всё в порядке.

***

Первокурсники приехали в середине сентября.

Церемония Кристалла Судьбы проходила на плацу, как и год назад. Тот же помост, на котором стоял Магнус. Те же колонны, те же факелы на стенах. Тот же трехметровый кристалл, паривший в метре над камнем и медленно вращавшийся вокруг своей оси. Даже трещина на нем осталась — тонкая, сверкающая паутинка, которую год назад оставила я. Ее так и не смогли заделать.

Второкурсники смотрели с галереи. Мы с Лив, Валом и Еленой стояли у самого парапета. Внизу толпились новички — растерянные, взволнованные, в новеньких мундирах, которые еще не сидели как следует. Пятьдесят с чем-то человек.

Я поймала себя на том, что ищу глазами колонну. Ту самую, у которой год назад стоял он.

Он стоял там.

Глава Совета Стражи, последний курс. В черном парадном колете, руки скрещены на груди. Как год назад. Только смотрел он не на первокурсников. И не на кристалл.

Он смотрел на галерею. На меня.

Я отвела глаза первой.

— Айрин, — шепнула Лив. — Смотри. Вон та, маленькая.

Распорядитель выкрикивал имена. Первокурсники подходили к кристаллу по одному. Кристалл вспыхивал пурпурным, алым, зеленым, золотым — и толпа одобрительно гудела, и новички отходили, сияя. Обычная церемония. Обычный день.

— Нора Эшби! — выкрикнул распорядитель.

Из толпы вышла девочка.

Именно девочка — по-другому не скажешь. Маленькая, худая, в мундире на два размера больше, рукава которого пришлось подвернуть. Пепельные волосы, коротко и неровно остриженные, будто их резали ножом, а не ножницами. Острые плечи. Тонкая шея. Лицо — бледное, с огромными серыми глазами, в которых было столько страха, что мне стало холодно.

Она шла к кристаллу медленно, будто через силу. Шепот за ее спиной становился громче.

«…квота…»

«…из приграничья, говорят, деревню всю вырезали…»

«…сирота…»

«…и что она тут делает?..»

Нора остановилась у кристалла. Подняла руку. Рука дрожала так, что это было видно с галереи.

Приложила ладонь к грани.

Кристалл не вспыхнул. Он едва замерцал — слабо, бледно, каким-то серым, тусклым светом, похожим на свет пасмурного утра. Помигал. И погас.

Тишина.

А потом кто-то в толпе первокурсников засмеялся. Громко. И сказал — так, чтобы слышали все:

— Ну всё. Пустышка.

Я вцепилась в каменный парапет так, что заныли пальцы.

Пустышка. Год назад это слово сказали мне. С тем же смешком. В том же месте. Только тогда Слеза Этерии вспыхнула у меня на шее, и кристалл треснул, и все замолчали. А сейчас ничего не вспыхнуло. Кристалл молчал. И Нора Эшби стояла перед ним, опустив руку, и смотрела на свою ладонь так, будто ее только что ударили.

— Следующий! — выкрикнул распорядитель.

Нора отошла. Медленно. Не поднимая головы. Встала в самый конец толпы, у стены, одна. Остальные первокурсники отодвинулись от нее — едва заметно, на полшага, но отодвинулись.

Я посмотрела на помост. Магнус смотрел на Нору. Внимательно, задумчиво, чуть наклонив голову. Что-то мелькнуло в его глазах — я не поняла что.

Я посмотрела на колонну. Деймон тоже смотрел на Нору. И я увидела, как он перевел взгляд с нее на меня. Как будто проверял, вспомнила ли я.

Я вспомнила.

***

Я нашла ее после церемонии в дальнем углу внутреннего двора, у старого колодца. Она сидела на краю каменной кладки, обхватив колени руками, маленькая, в огромном мундире. Не плакала. Просто сидела и смотрела в одну точку.

Вокруг нее стояли трое первокурсников. Двое парней и девушка — рослые, холеные, в мундирах, которые сидели на них как влитые. Тот, что был впереди, — темноволосый, с длинным холеным лицом и перстнем с гербом на пальце, — как раз говорил:

— …а что, правда, что в вашей деревне все были такие же пустые? Поэтому гримварги их и сожрали? Магии не почуяли, решили, что это скот?

Девушка за его спиной захихикала.

Нора не подняла головы. Только пальцы, обхватившие колени, побелели.

Я подошла. Не быстро, не медленно — просто подошла. Встала рядом с Норой. Посмотрела на парня с перстнем.

Он был выше меня на голову. Младше, первокурсник, — но выше и шире. Он смерил меня взглядом, задержался на юбке, на ботинках, на шраме на предплечье.

— Тебе чего? — спросил он.

— Мне? — Я чуть наклонила голову. — Мне ничего. Я просто смотрю.

— На что?

— На то, как ты стоишь. — Я сказала это совершенно спокойно, как говорил Палыч, когда разбирал мою стойку. — Вес на пятках. Колени прямые. Руки в карманах. Если тебя сейчас толкнуть в грудь, ты упадешь на спину и ударишься затылком о камень. А если ударить под колено — сядешь в колодец.

Парень моргнул.

— Ты… угрожаешь мне?

— Нет. — Я пожала плечами. — Я просто довожу до твоего сведения. Я на втором курсе. Это Айрин Вейн. — Я ткнула пальцем себе в грудь. — Год назад меня на этом самом плацу тоже назвали пустышкой. Спроси у старших, что было потом.

Девушка за его спиной перестала хихикать. Второй парень что-то быстро зашептал первому на ухо. Я разобрала слова «Разлом», «Кровавая Луна» и «Блэквуд».

Парень с перстнем побледнел. Потом покраснел. Потом развернулся и ушел, не сказав ни слова. Двое других — за ним.

Я села на край колодца рядом с Норой.

Долго молчала. Она тоже.

— Как тебя зовут? — спросила я наконец, хотя знала.

— Нора, — сказала она. Голос был тихим, хрипловатым, будто она долго не разговаривала. — Эшби.

— Откуда ты, Нора Эшби?

Она помолчала.

— Ясеневый Брод, — сказала она. — Это у самой границы. Был. — Она смотрела в колодец. — Два года назад пришли гримварги. Ночью. Все спали. Я одна… — Она замолчала. Сглотнула. — Я проснулась раньше. Не знаю почему. Мне стало страшно. Так страшно, что я не могла дышать. Я вылезла в окно и спряталась в погребе у соседей. А минут через пятнадцать они пришли. — Я сидела в погребе до утра. Утром пришла Стража. Один из них нашел меня. Высокий, весь в черном, с мечом. Вытащил из погреба, завернул в свой плащ и привез сюда, к ректору. Я потом узнала, что это был Блэквуд. — Она помолчала. — Я одна осталась.

Я смотрела на нее.

Два года назад. Ясеневый Брод. Он ни разу мне об этом не рассказывал.

Я ничего не сказала. Не было таких слов.

— Меня взяли сюда по квоте, — продолжила Нора. — Ректор Магнус. Для сирот с границы. Но я не маг. — Она посмотрела на свою ладонь. — Вы же видели. Кристалл даже не зажегся. Я пустая. Я здесь только потому, что меня жалко.

— Меня тоже здесь считали пустой, — сказала я. — Весь первый день.

Нора наконец подняла на меня глаза. Огромные, серые, мокрые.

— А потом?

— А потом оказалось, что нет. — Я помолчала. — Кристалл не всегда видит всё, Нора. Иногда сила прячется. Иногда она просыпается позже. Иногда она просто не такая, как у всех, и кристалл не знает, каким цветом ее показать.

Нора смотрела на меня. Не верила. Я видела, что не верит. Но слушала.

— Хочешь, я буду тебе помогать? — спросила я. — С занятиями. С тренировками.

— Зачем вам это?

Я подумала. О Бриане, который год назад предложил мне помощь в первый день. О Лив, которая села рядом со мной в столовой, когда все остальные отодвинулись. О Деймоне, который…

Нет. Не о нем.

— Потому что мне когда-то тоже помогли, — сказала я. — И давай на «ты». Я старше тебя на год, а не на сто.

Нора смотрела на меня очень долго. А потом — едва заметно, уголком рта — улыбнулась.

***

Вечером я пошла к Альгрейну. Он сидел в своем кабинете, заваленном списками, и при виде меня поджал губы.

— Кадет Вейн. Опять вы.

— Господин проректор. В уставе есть пункт о наставничестве. Второкурсник может взять под опеку первокурсника, если тот не возражает и если ректор согласен.

Альгрейн посмотрел на меня поверх своих бумаг очень долго.

— Пункт сорок семь, — сказал он. — Им не пользовались одиннадцать лет. Откуда вы о нем знаете?

— Мне рассказал Вал Берг. Он прочитал устав целиком.

— Разумеется, — пробормотал Альгрейн. — Разумеется, он прочитал. — Вздохнул. — И кого вы хотите взять под опеку?

— Нору Эшби.

Альгрейн отложил перо.

— Девочку из Ясеневого Брода, — сказал он. Он долго молчал. Потом вытащил из стопки чистый лист, обмакнул перо в чернильницу. — Ректор согласится. Я знаю, что согласится. — Он начал писать. Остановился. Поднял на меня глаза, и в них было что-то, чего я раньше в Альгрейне не видела. Не одобрение даже. Что-то похожее на уважение. — Кадет Вейн. Год назад я считал, что вам здесь не место.

— Я помню.

— Я ошибался, — сказал Альгрейн сухо и вернулся к письму. — Можете идти.

***

Это случилось в тот же вечер, за ужином.

Нора сидела за нашим столом — я привела ее, несмотря на шепот за спиной. Вал тут же начал рассказывать ей про устройство Кристалла Судьбы и про то, почему он может не распознать редкие типы магии. Лив подкладывала ей на тарелку лучшие куски. Кай, перебравшийся за наш стол насовсем, корчил рожи, пока Нора наконец не рассмеялась — тихо, неуверенно, будто разучилась.

А потом она вдруг замолчала.

Посреди фразы. Посреди смеха. Ее лицо побелело — так быстро, будто из него разом ушла вся кровь. Ложка выпала из пальцев и со звоном ударилась о тарелку. Она вцепилась обеими руками в край стола.

— Нора? — Я схватила ее за плечо. Она дрожала. Вся, с головы до ног, крупной, неудержимой дрожью. — Нора, что с тобой?

— Страшно, — прошептала она. Губы у нее посинели. — Мне страшно. Сейчас… сейчас что-то будет. Что-то плохое. Как тогда. Как в Броде.

— Что будет?

— Не знаю. — Она зажмурилась. — Простите. Простите, я… со мной так бывает. Я трусиха. Я всегда боюсь. Это просто страх, он проходит, я…

Елена уже была рядом, с нюхательной солью, с флаконом какой-то настойки. Нору трясло еще минут пять. Потом отпустило — так же внезапно, как началось. Она сидела бледная, мокрая от пота, и не поднимала глаз.

— Простите, — повторяла она. — Простите, простите.

Я посмотрела на большие часы над входом в Большой зал. Без двадцати десять.

В девять пятьдесят две над академией взвыл рог.

Длинный, низкий, тревожный — сигнал Стражи. Все в зале замолчали. Кай вскочил первым. За столом Стражи вскочили все разом. Кто-то из старшекурсников крикнул от двери:

— Гримварги! У южной стены! Стая со стороны леса прорвалась к Барьеру!

Кай уже бежал к выходу. Через весь зал я увидела, как Деймон выходит из боковой двери — быстро, на ходу затягивая ремни наруча, не оглядываясь, — и исчезает в коридоре.

Я осталась сидеть.

Я смотрела на Нору. На ее белое лицо. На руки, которые все еще мелко дрожали. Она тоже слышала рог — и смотрела на дверь с таким ужасом, будто ждала, что гримварги войдут прямо сейчас.

Без двадцати десять — она начала дрожать.

Девять пятьдесят две — рог.

Двенадцать минут.

— Нора, — сказала я тихо. — Когда ты проснулась тогда, в Броде. За сколько до того, как они пришли?

Она подняла на меня глаза. Непонимающие. Испуганные.

— Не знаю. Минут за пятнадцать. Может, двадцать. А что?

Я не ответила.

Ночью, у себя в комнате, я открыла тетрадь — ту, на обложке которой было написано «Гримварги. Мир людей». Перелистнула на чистую страницу. И записала, аккуратно, как записывала все свидетельства в Петербурге:

«Нора Эшби. 21:40 — страх, дрожь, „сейчас что-то будет“. 21:52 — тревога, гримварги у южной стены. 12 минут.

Ясеневый Брод: проснулась от страха за 15–20 минут до нападения.

Не трусость».

Я подчеркнула последние два слова. Дважды.

Потом долго сидела над страницей при свече, глядя на выжженный отпечаток ладони на столе. За стеной в голове было тихо — Деймон был там, у южной стены, с гримваргами. Я не знала, что с ним. Не знала, ранен ли. Я убрала пару кирпичиков из своей воображаемой стены, осторожно… Тишина. Он далеко.

Пусть так. Это было честно.

Но я не ложилась, пока где-то за полночь над академией не прозвучал второй рог — короткий, двойной. Отбой тревоги.