Крылья из Пепла

В букете была записка. Сложенная вдвое, на толстой бумаге, четким, аккуратным почерком.

«Аня мне всё рассказала. Про подвал, про бой. Про то, как ты остановилась. Мы расстались — не из-за тебя, честно. Из-за того, что я год не видел, кто рядом со мной. А тебя я, кажется, видел всегда. Можно увидеться? Мне нужно тебе кое-что сказать. Т.»

— Т., — произнес голос у меня за плечом.

Я вздрогнула. Кай стоял в дверях гостиной — в мятой рубашке, с растрепанной челкой — и смотрел на записку через мое плечо. Без тени смущения.

— Тё-ма, — протянул он задумчиво. Посмотрел на розы. Потом на меня. — Сорок девять штук. Запомню.

— Кай.

— Что «Кай»? Я ничего. Я просто запоминаю. — Он зевнул и пошел на кухню. — У меня хорошая память, Вейн. Все разведчики славятся хорошей памятью.

Я смотрела ему в спину и вдруг поняла, кому именно он собирается всё это рассказать.

***

Бабушка напекла оладий. Лив ела их со сгущенкой, которую видела впервые в жизни, и издавала звуки, которые в приличном обществе издавать не принято. Кай пил кофе — третью чашку — и пытался подружиться с Угольком. Уголек делал вид, что Кая не существует.

Мы снова говорили обо всем. О Валорисе. О новых первокурсниках, которые должны приехать через две недели. О том, что Совет опять урезал жалование Страже. О моих боях — Лив требовала подробностей, Кай делал вид, что ему неинтересно, но не пропускал ни слова.

— …а в последнем бою с ней, с рыжей, — рассказывала Лив, сияя, — она ее положила с одного удара! Кай, ты представляешь? С одного!

— Так вот что это было, — сказал Кай, не подумав. — В ту субботу. Он чуть с ума не сошел. Полночи по стене носился, думал, тебя там убивают.

И замолчал.

Слишком поздно.

Я медленно поставила чашку на стол.

— Кто? — спросила я.

Кай смотрел в свою чашку с кофе. Очень внимательно, будто там было что-то интересное.

— Никто. Я так. Оговорился.

— КАЙАН! — Это вышло громче, чем я хотела. — Кто полночи носился по стене?

— Вейн, слушай, я правда…

— Откуда он знает?

Кай молчал. Лив перевела взгляд с него на меня и обратно — и по ее лицу я поняла, что она тоже не знает. Что для нее это такая же новость, как для меня.

— Кайан, — сказала Лив очень спокойно, тем голосом, которым она когда-то говорила со строптивыми грифонами в вольерах Варгас. — Ты сейчас всё расскажешь. Или я расскажу Альгрейну, кто в прошлом году украл три бутылки вина из его погреба и свалил всё на первокурсников.

— Это нечестно, — пробормотал Кай.

— Еще как честно.

Кай посмотрел на бабушку. Бабушка невозмутимо намазывала оладью вареньем. Уголек на подоконнике смотрел на Кая не мигая.

— Вы все против меня, — сказал Кай. — Даже кот.

— Кай, — сказала я.

Он вздохнул. Тяжело, долго, как вздыхают перед прыжком в холодную воду. Потом посмотрел туда, где под футболкой был мой кулон, и поднял на меня глаза.

— Кулон, — сказал он.

Я машинально коснулась груди. Капля янтаря под футболкой была теплой. Как всегда. Как всегда — все пять месяцев.

— Что кулон?

— Это не просто подарок, Вейн. — Кай говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Камень он взял с Черного Утеса, с земель своего рода. Серебро — с моих рудников, я сам ему его привез. А потом три ночи сидел в кузнице и вплетал туда заклинание. Старое, родовое, из тех, что Блэквуды не показывают чужим. Связь. Через этот камень он чувствует… тебя. Когда тебе больно. Когда тебе страшно. Когда тебе грозит беда. И может найти, где ты, — в любом месте, хоть на другом конце Этерии.

На кухне стало очень тихо.

— Я тогда пошутил, что он надел на тебя наручники, — сказал Кай тише. — Он не засмеялся.

***

Я не помню, сколько я так сидела.

Помню, что Лив что-то говорила — кажется, «Кай, ты… ты знал? Всё это время знал?» — и Кай что-то отвечал. Помню, как бабушка отложила нож с вареньем и посмотрела на меня. Помню, как Уголек спрыгнул с подоконника.

А в голове крутилось одно.

Порез мастихином в апреле. Кулон дернулся, будто кто-то вздрогнул на том конце. Синяки от Вики. Каждая вспышка тепла в зале. Четыре часа под иглой у Ники — и всё это время ровный жар, будто кто-то держал ладонь у меня на сердце. Первый бой с Кирой — каждый удар, каждая вспышка. Бой с Аней. Вчерашний вечер на Кожевенной, жар такой силы, что я задохнулась, и где-то далеко чей-то крик.

Он чувствовал всё. Каждый удар. Каждую ссадину. Каждую ночь у сфинксов, когда я плакала, уткнувшись лицом в мокрый гранит.

Он знал, что мне плохо. Каждый день все эти пять месяцев он знал. И ничего не сделал.

Нет. Не так.

Он сделал. Он закрыл дверь. Сам. И остался по ту сторону — слушать, как мне больно. Как будто это было его право.

«Янтарь всегда теплый», — сказал он тогда. Слишком быстро. Глядя в сторону.

Он солгал мне.

В тот вечер, когда застегивал кулон у меня на шее. В тот вечер, когда я была счастлива так, что не хватало воздуха. Он посмотрел мне в глаза и солгал. Повесил на меня маячок и не сказал ни слова. Как, блять, колокольчик на сбежавшую корову. Потому что решил — сам, за меня, — что так будет лучше. Как решил, что мне лучше жить в Петербурге. Как решил, что мне лучше его забыть.

— Айрин, — сказала Лив. Осторожно. — Айрин, у тебя глаза…

Я знала, что у меня с глазами. Чувствовала. Холодное серебро, затопившее аквамарин. Я была зла. Я была в ярости.

Я подняла руки к шее. Нащупала замочек цепочки.

В марте он не поддался — пальцы были холодные, не слушались, и я сказала себе, что не хватило сил. Теперь пальцы были теплыми и слушались идеально. Замочек щелкнул с первого раза.

Цепочка скользнула мне в ладонь. Кулон лежал на ней — темная капля в серебряных коготках. Теплая. Живая. Как второе сердце.

— Айрин, не надо, — сказал Кай. Он побледнел. Я впервые видела, чтобы Кай бледнел. — Пожалуйста. Ты не понимаешь. Если ты его снимешь, он перестанет тебя чувствовать. Совсем. Он решит, что ты…

— Пусть решает, — сказала я. — Он же это любит. Решать.

Я встала. Прошла в свою комнату. Открыла ящик стола. Достала шкатулку — ту самую, резную, темную от времени, в которой восемнадцать лет пролежала Слеза Этерии.

Слеза была там. Прохладная, тихая, с быстрыми аквамариновыми искрами в глубине.

Я надела ее на шею. Камень коснулся кожи — и по телу пробежала знакомая волна покоя. Будто кто-то накрыл меня плащом. Спрятал. Мой магический след, который полгода сиял для гримваргов, как маяк, погас.

А на ее место, на винно-красную подкладку шкатулки, я положила кулон Деймона.

Он еще мгновение лежал теплым. А потом — я видела это, я смотрела на него не мигая — тепло в нем дрогнуло. Как огонек свечи, на который подули. Камень потускнел. И остыл.

Где-то очень далеко, на другом конце закрытой двери, кто-то перестал меня чувствовать.

Я закрыла крышку.

***

Когда я вернулась на кухню, все молчали.

Кай сидел, опустив голову, и тер пальцами переносицу. Лив смотрела на меня мокрыми глазами. Бабушка — спокойно, внимательно, поверх очков.

Я села на свое место. Взяла чашку. Чай давно остыл.

— Вы говорили, что нападения не только здесь, — сказала я Каю. Ровным голосом, будто ничего не случилось. — Что Стража Барьера тоже получает донесения. Расскажи подробнее.

Кай поднял голову. Посмотрел на меня так, будто увидел впервые.

— Вейн…

— Расскажи, — повторила я.

И он рассказал. Твари у Барьера стали появляться там, где их раньше не было. Не в Запретном лесу, не у Разлома — в обход. Будто кто-то ищет дырку в заборе. Магнус говорит, что Печать, которую мы с Деймоном восстановили в ночь Кровавой Луны, держится. Но Подножие — Кай произнес это слово так, будто оно было горьким, — Подножие ищет обход.

Я встала, принесла из комнаты свою тетрадь. Ту, в которой было написано на обложке: «Гримварги. Мир людей». Раскрыла ее на столе, между тарелкой с оладьями и банкой сгущенки.

Кай и Лив склонились над ней. Долго молчали. Лив перелистывала страницы — даты, места, свидетельства, вырезки из новостей. Таллин, Хельсинки, Краков, Эдинбург, Брюгге, Рига. Петербург. И карта, на которой красные точки сжимались кольцом вокруг Васильевского острова.

— Ты сама это собрала? — тихо спросил Кай.

— Сама.

— Магнусу надо это увидеть, — сказал Кай Лив. — Срочно. У нас таких данных нет. Никто не смотрел на мир людей. Никто не думал…

— Они шли на меня, — сказала я. — Я сняла Слезу в марте. С тех пор они шли на меня. Круг сужался, потому что они искали, где я. Если бы не… я до сих пор не знаю, почему они так и не вошли в дом.

— Почему не вошли? — Лив подняла голову.

Бабушка вздохнула.

— Вот уж не думала, что придется рассказывать, — сказала она. — На входной двери. На подоконниках. Под паркетом в прихожей. Я их поставила восемнадцать лет назад, в ту ночь, когда ты появилась в этом доме, солнышко. Отец меня научил. Они не сильные, совсем простые. Но от тех, кто приходит снизу, держат.

— Снизу? — переспросила я.

Бабушка посмотрела на меня долгим взглядом. Потом встала, вышла из кухни и вернулась через минуту. В руках у нее был сверток — что-то, обернутое в старую льняную ткань, перевязанное бечевкой.

— Это твоего отца, — сказала она. — Его записи. Он оставил их у меня в последний раз, когда приходил. За месяц до той ночи. Сказал: «Мам, если со мной что-то случится, отдай это Айрин. Но только когда она вернется оттуда сама и захочет вернуться снова». — Бабушка положила сверток передо мной. — Я думала, ты так и не захочешь. Ты же хочешь, Айрин? Вернуться?

Все трое смотрели на меня. Кай. Лив. Бабушка.

Я посмотрела на сверток. На свою тетрадь с красными точками. На свою перевязанную руку.

Там, по ту сторону Излома, был Валорис. Лив и Кай, Вал и Елена. Второй курс. Магнус, который стареет, и Совет, который на него давит. Гримварги, которые ищут обход. Печать, которую мы с Деймоном восстановили, и которая может не выдержать.

И он. Который солгал мне. Который закрыл дверь. Который полгода слушал, как мне больно, и ничего не сделал.

Я не знала, что почувствую, когда его увижу. Ненависть. Любовь. Всё сразу. Я знала только, что больше не хочу стоять у сфинксов и ждать, пока кто-нибудь решит за меня.

— Да, — сказала я. — Хочу. Второй курс. Только не потому, что меня позвали. Потому что я так решила.

Кай улыбнулся. Впервые за утро — по-настоящему, как раньше.

— Ну вот, — сказал он. — А я думал, придется уговаривать.

***

Я развязала бечевку вечером, одна, у себя в комнате.

Внутри была тетрадь в кожаной обложке, потертой на углах. Почерк отца — мелкий, наклонный, с длинными хвостами у букв. Я видела этот почерк один раз в жизни: в письме, которое лежало в шкатулке вместе со Слезой. Записи на этерийском, с какими-то схемами, знаками, обрывками фраз. Половину слов я не понимала.

На последней странице, обведенное несколько раз, так, что перо прорвало бумагу, было одно слово. Не по-этерийски. По-русски — на языке его матери, будто он писал его для того, кто однажды не сможет прочитать остальное.

Я сразу вспомнила Усыпальницу Первородных. Двенадцать каменных стражей. И пустой постамент с разбитыми цепями.

«Тринадцатый».

Я закрыла тетрадь и положила ее в рюкзак. Рядом с картой и тетрадью про гримваргов. Рядом со шкатулкой, в которой лежал остывший кулон.

***

С Тёмой я встретилась на следующий день у сфинксов.

Я не нарочно выбрала это место. Просто написала «где?», а он ответил: «Давай у сфинксов? Ты же всегда их любила».

Он пришел раньше. Стоял у гранитного парапета, засунув руки в карманы, и смотрел на Неву. Увидел меня, улыбнулся — неловко, как всегда, и тут же покраснел.

— Ты получила? — спросил он. — Розы?

— Получила. Тём, их было сорок девять. Бабушке пришлось достать ведро.

— Я хотел сто одну, — признался он. — Но в магазине больше не было.

Я засмеялась. Он тоже. А потом мы оба замолчали.

— Айрин, — сказал он. — Я тебя люблю. Давно. С первого курса. С того дня, как ты пришла на рисунок в желтом свитере и сказала, что у натурщика асимметричные ключицы, а преподаватель тебя чуть не выгнал. Я всегда… — Он сбился. — Я знаю, что это не вовремя. Я знаю, что ты опять куда-то уезжаешь, у тебя такое лицо. Но я не мог не сказать. Полгода не сказал — и потом жалел каждый день.

Я смотрела на него. На хорошего, честного Тёму, который полгода ходил в деканат и спрашивал, не вернулась ли я. Который купил сорок девять роз, потому что ста одной не было. Который был моим другом, когда у меня не было никого, кроме бабушки и Марго.

Можно было соврать. Сказать «может быть», «я подумаю», «давай потом». Пощадить.

Я больше не хотела никому врать.

— Тём, — сказала я. — Я люблю другого.

Он не изменился в лице. Только чуть кивнул, будто ждал этого.

— Он там? — Тёма махнул рукой куда-то неопределенно. — Где ты была?

— Там.

— Он тебя хоть заслуживает?

Я подумала. Об остывшем кулоне в шкатулке. О закрытой двери. О пяти уничтоженных стаях и о человеке, который полгода не спит, потому что ему больно.

— Есть сложности, не знаю, как сказать, — сказала я честно.

Тёма усмехнулся. Грустно.

— Ясно. Ну, я хотя бы попытался.

Я обняла его. Крепко, как в сентябре, перед тем как уйти в первый раз.

— Аня хорошая, — сказала я ему в плечо. — Рыжая. Та, которая на ринге. Ты ее не видел целый год, ты сам сказал. Может, стоит посмотреть еще раз.

Тёма ничего не ответил. Но когда я отстранилась, он смотрел на меня уже не так, как раньше. Спокойнее.

— Береги себя, Вейн, — сказал он. — Где бы ты ни была.

***

Палычу я сказала в тот же день. Он кивнул, не отрываясь от журнала, и сказал: «Будешь в городе — заходи». А когда я уже стояла у двери, бросил мне в спину новые бинты, черные. «Красные износились».

Дмитрий ничего не сказал. Только протянул мне руку и долго не отпускал. А потом подарил ножны — новые, мягкие, из темной кожи, которые крепились к голенищу так, что их нельзя было найти, даже если обыскивать.

— Чтобы был, — сказал он.

Аня прислала одно сообщение. Без подписи, без смайликов, просто: «Спасибо». Я не знала, за что именно. За бой. За то, что остановилась. За то, что сказала Тёме.

Может, за всё сразу.

***

Вечером накануне ухода мы с Лив собирали мой рюкзак.

Взять с собой можно было немного — Кай сказал, что Излом пропустит троих и только то, что мы унесем на себе. Я сложила самое важное: записи отца, тетрадь про гримваргов, карту, альбом. Шкатулку с кулоном. Нож в новых ножнах. Изумрудные тени — Лив посмотрела на них и издала восхищенный писк. Кожаные штаны.

А потом я открыла шкаф, долго смотрела на вешалки — и вытащила юбку.

Черная кожа. Плиссировка. Короткая — настолько короткая, что Марго, когда я показала ей по видео, сказала «Вейн, это не юбка, это пояс с амбициями». Я купила ее в том же винтажном магазине на Гороховой, просто потому, что она висела на вешалке и мне вдруг захотелось. И ни разу не надела.

Лив перестала складывать мои вещи. Посмотрела на юбку. Потом на меня.

— О пресвятая Этерия, — сказала она медленно. — Ты же не собираешься…

— Собираюсь.

— Ты знаешь, что с ним будет?

Я свернула юбку и аккуратно положила ее в рюкзак. Поверх записей отца. Поверх шкатулки с остывшим кулоном.

— Знаю, — сказала я. — Чисто позлить.

Лив посмотрела на меня долгим взглядом. Потом медленно, очень медленно расплылась в улыбке — той самой, хитрой, с которой она когда-то в Валорисе спрашивала меня, в чем я пойду на бал.

— Я тебя обожаю, — сказала она. — Он умрет.

— На это и расчет.

Глава 8

Мы ушли в три часа ночи. Как тогда, в сентябре.

Бабушка проводила нас до двери. Не дальше — сказала, что ноги уже не те, чтобы бегать по набережным, и что прощаться у сфинксов она не будет: «Один раз попрощалась — хватит». Обняла Лив. Обняла Кая и сказала ему что-то на ухо, отчего Кай покраснел до корней волос и серьезно кивнул. Потом обняла меня.

Долго. Крепко. Всем своим маленьким сухим телом, как в марте, когда я вернулась.

— Ешь там, — сказала она мне в плечо. — Ты опять похудела.

— Ба…

— И пиши. Как-нибудь. Через этого юношу, раз уж ему туда-сюда можно. — Она отстранилась и посмотрела на меня поверх очков. — И не позволяй никому решать за тебя, солнышко. Ни ему. Ни Совету. Ни даже мне.

— Не позволю.

— Я знаю. — Она погладила меня по щеке. — Я видела твои крылья.

Уголек сидел на табуретке в прихожей и смотрел на меня желтыми глазами. Я присела, почесала его за ухом. Он не замурлыкал — только ткнулся лбом мне в ладонь и отвернулся. Будто сказал: иди уже.

Я пошла.

***

Набережная была пустой и тихой. Над Невой висел туман — густой, молочный, такой же, как тогда. Фонари расплывались в нем мутными пятнами. Сфинксы лежали на своих постаментах, равнодушные и древние, и смотрели мимо нас.

Кай достал из-за пазухи что-то, завернутое в кожу, развернул. На ладони у него лежал плоский серебряный диск размером с монету, исчерченный рунами. Они светились тускло, едва заметно, как угли под пеплом.

— Ключ Магнуса, — сказал он. — Одноразовый. Туда и обратно, на троих. Он сказал — если обратно пойдем вчетвером, нас разорвет на кусочки.

— Обнадеживает, — сказала Лив.

— Он умеет утешить.

Кай встал между сфинксами. На то самое место, где я простояла сорок ночей. Поднял диск над головой.

Я ждала. Сердце колотилось так, что отдавалось в горле.

Где-то вдалеке, над городом, ударили куранты. Три.

Руны на диске вспыхнули. Воздух между сфинксами дрогнул, пошел золотой рябью, как вода, в которую бросили камень, — и раскрылся. Беззвучно, плавно, будто кто-то отодвинул занавес. За ним темнело чужое небо, усыпанное незнакомыми звездами, и тянуло холодным горным ветром, полынью и хвоей.

Тот же запах. Тот же ветер. Тот же провал в другой мир, в который я шагнула год назад, держа за руку человека в капюшоне.

Тогда он спросил меня: «Не передумала, Пташка?»

Теперь меня никто не спрашивал.

Я шагнула сама.

***

Валорис встретил нас тишиной.

Мы вышли из старой арки у западных ворот — той самой, через которую он отправил меня в марте. Я узнала ее сразу: древний серый камень, плети плюща, воздух внутри, дрожащий, как над горячим камнем летом. Только плющ теперь был зеленым — там, где он еще остался. Половина плетей была сорвана и валялась на земле, засохшая, бурая. А по серому камню, от основания до самого свода, тянулись глубокие черные борозды. Десятки. Будто кто-то день за днем, ночь за ночью рвал древний камень когтями. Края борозд почернели, как от сильного жара, и от них до сих пор тянуло горьким, едва уловимым запахом гари.

Кто-то пытался пробиться. Сквозь арку. Отсюда — туда.

Я провела пальцами по ближайшей борозде. Камень был холодным и шершавым. Я не стала додумывать, кто. Не позволила себе.

И я помнила, как стояла здесь. Как колотила кулаками по стене его Тени. Как кричала «Не смей решать за меня!»

Я остановилась на пороге арки, и Лив, шедшая сзади, чуть не налетела на меня.

— Айрин? Ты как?

— Нормально, — сказала я. — Просто… вспомнила.

Над академией стояла ночь. Та же, что в Петербурге: глубокая, тихая, третий час. Над Изумрудными горами висела лазурная луна, и небо было усыпано чужими, слишком яркими звездами, которые я когда-то заново учила по ночам. Башни Валориса, черные на фоне звездного неба, стояли так же, как стояли всегда. Шпили. Галереи. Стены. Мерцающий купол Барьера над головой — он гудел едва слышно, ровно, как спящий улей.

Северная стена была новой. Светлый камень, свежая кладка — там, где в ночь Кровавой Луны прорвались гримварги. На башне у главных ворот развевался черно-серебряный флаг. А на стенах перекликались часовые — я слышала их короткие, сонные оклики.

Я стояла и дышала. Горный воздух был холодным, чистым, острым, как лезвие. После полугода в мире людей у меня закружилась голова. Не от холода — от магии. Здесь она была повсюду: в камнях, в воздухе, в лунном свете. Густая, живая, как кровь. Мой свет внутри, полгода спавший, как свеча за молочным стеклом, вдруг потянулся к ней — жадно, радостно, как растение к солнцу.

Я прижала ладонь к груди. Слеза Этерии под ней была прохладной и спокойной. А больше ничего там не было. Ни тепла. Ни второго сердца.

И нити не было тоже.

Нет, не так. Нить была. Я чувствовала ее — здесь, в Этерии, она проснулась сразу, едва я шагнула через арку. Тонкая, серебристо-черная, натянутая, как струна, она уходила от меня куда-то в сторону главного корпуса. Живая. Дрожащая. И на том конце кто-то был.

Я поставила стену раньше, чем успела подумать.

Гранит. Штукатурка. Кирпич. Камень к камню, ряд за рядом, как учила себя полгода. Стена встала между мной и нитью — глухая, ровная, без единой щели.

На том конце ничего не дрогнуло. Он не успел меня почувствовать. Стена встала раньше.

— Магнус примет на рассвете, — сказал Кай. Он смотрел на меня внимательно, будто что-то почувствовал. — Он должен увидеть твою тетрадь. И тебя. А до утра посидим у Лив.

Мы просидели в комнате Лив до рассвета. Лив уснула через полчаса, свернувшись на кровати прямо в куртке. Кай — сидя на полу, привалившись к стене. Я не спала. Сидела у окна с тетрадью на коленях и смотрела, как над Изумрудными горами сереет, а потом розовеет небо. Стена в голове стояла. За ней было тихо.

***

У ворот главного корпуса стоял патруль Стражи — двое старшекурсников в черных плащах. Один из них, рыжий веснушчатый парень, которого я смутно помнила по столовой, увидел меня и застыл с открытым ртом.

— Вейн? — выдавил он. — Ты же… тебя же…

— Отчислили? — подсказала я. — Ага. Вернулась.

— Пропусти, Тобиас, — сказал Кай. — Мы к ректору. По его приказу.

Тобиас посторонился. Я чувствовала его взгляд в спину, пока мы шли через холл. И не только его. Слуги, которые мыли полы в галерее, замерли с тряпками в руках. Кадет-первокурсник, тащивший куда-то связку книг, выронил ее на ступени. Шепот поднимался за нами, как волна за кораблем.

«Вейн вернулась».

«Это Вейн? Серьезно?»

«Что у нее с глазами?»

«Блэквуд знает?»

Я шла и не оборачивалась. В кожаных штанах, в тяжелых ботинках, с ножом в голенище и изумрудной дымкой вокруг глаз. С тетрадью про гримваргов под мышкой и рюкзаком за спиной, в котором лежала шкатулка с остывшим кулоном.

Я не была той девочкой, которая год назад впервые поднималась по этим лестницам. И пусть все это видят.

***

Кабинет ректора был наверху, в конце длинной галереи с витражами, по которой я когда-то шла на свой первый вызов к Магнусу. Тогда я боялась. Помню, как дрожали колени и как я считала шаги, чтобы не думать.

Сейчас я считала шаги, чтобы не думать о другом.

Мы были в двадцати шагах от двери, когда я услышала его голос.

Я остановилась. Кай и Лив остановились тоже.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Из-за нее доносился голос — низкий, хриплый, сорванный, будто человек кричал несколько часов подряд и сорвал связки. Я узнала бы этот голос из тысячи. Я слышала его каждую ночь все пять месяцев — во сне, в голове, в тишине между ударами скакалки.

— …три дня, Магнус! Три дня! — Удар кулаком по чему-то деревянному. — Я ее не чувствую. Совсем. Понимаешь? Ни боли, ни страха, ничего. Тишина. Я не знаю, где она. Не знаю, что с ней. Не знаю, жива ли…

Он не договорил.

— Я знаю, — сказал Магнус. — Ты три ночи провел у западной арки. Ты едва не обрушил ее Тенью.