Крылья из Пепла

Подвал заорал так, что задрожали перила галереи.

Она поднялась на ринг, сбросила с плеч черную куртку с капюшоном, подняла руки в бинтах. Коротко стриженные рыжие волосы. Колечко в носу. Сухое, жилистое тело, в котором не было ни грамма лишнего.

Аня.

Вот же дьявол.

Тихая Аня с графики, в огромном вязаном свитере, с рукавами до кончиков пальцев.

Она разделалась со своей соперницей за полторы минуты. Холодно, точно, без единого лишнего движения. Соперница была выше и тяжелее, но это не имело никакого значения. Аня просто разобрала ее, как часы.

Когда рефери поднял ее руку, она обвела взглядом подвал. Неторопливо, по-хозяйски, будто проверяла, все ли на месте.

И нашла меня у колонны.

Она не удивилась. Ни на секунду. Только улыбнулась — тем же странным уголком рта, что и на выставке, когда спросила: «Бокс или что?»

Через гул толпы, через дым и свет прожекторов я прочитала по ее губам два слова:

«Пташка, значит».

Глава 6

В последнюю неделю августа мне начало казаться, что за мной следят.

Не так, как в сентябре прошлого года, когда чужой взгляд прожигал затылок, а я списывала всё на туман и недосып. Тогда я не знала, что такое взгляд мага. Теперь знала. И этот был другим — легким, осторожным, будто кто-то смотрел и всё время отводил глаза, чтобы его не заметили.

В понедельник я почувствовала его на набережной, когда возвращалась от Палыча. Обернулась — никого. Только парочка на скамейке и рыбак с удочкой у спуска к воде.

Во вторник — у охотничьего магазина на Невском, куда я зашла за новым точильным камнем. В витрине напротив отражалась улица, и мне показалось, что в отражении, у арки, мелькнули двое в темных куртках с капюшонами. Я развернулась. Арка была пустой.

В среду я проверила. Вышла из дома не в семь, как обычно, а в половине шестого. Пошла не по Среднему, а дворами, через проходные, которые знала с детства. Остановилась в подъезде старого дома на Седьмой линии и простояла там десять минут, глядя в щель приоткрытой двери.

Никто не прошел.

Но когда я вышла, на мокром асфальте у самого подъезда лежала монета. Одна. Большая, тяжелая, с неровным краем. Я подняла ее и перевернула.

На ней был отчеканен грифон.

Я стояла посреди двора с этой монетой на ладони, и сердце колотилось так, будто я пробежала три раунда без перерыва. Этерийская монета. Серебряная марка — я видела такие в Нижнем городе, когда мы с Лив ходили за пряностями для Елены. Здесь ей неоткуда было взяться.

Кто-то ее уронил. Или кто-то ее оставил.

Я сжала монету в кулаке и долго смотрела на крыши. Потом сунула ее в карман и пошла на тренировку, не оглядываясь. Если это Отрекшиеся — они не стали бы оставлять мне знаков. А если это не Отрекшиеся…

Я запретила себе додумывать. Додумывать было больно.

***

В четверг, тридцатого августа, я задержалась у Палыча допоздна.

Сначала отрабатывала с Рустамом защиту от ударов ногами, потом колотила мешок, пока не перестала чувствовать плечи. Палыч ушел в одиннадцать, бросив мне ключи: «Закроешь. Свет выключи». Я закрыла. Выключила. Поднялась по крутой лестнице на улицу.

Кожевенная линия ночью была пустой и темной. Справа — глухая стена бывшего завода, слева — заборы складов, за ними — черная вода Смоленки. Фонари горели через один. Где-то далеко, на Среднем, проехала машина, и снова стало тихо. Пахло рекой, мокрым железом и чем-то кислым из мусорных баков.

Я прошла метров двести, когда услышала крик.

Короткий, мужской, оборвавшийся на середине. Где-то впереди, за поворотом, у проезда между складами.

Я побежала.

Тело сделало это раньше, чем я успела подумать. Ноги сами понесли вперед, рука сама нырнула в голенище ботинка и вытащила нож. За поворотом был узкий проезд, освещенный одним фонарем на столбе, — и в его желтом круге, на асфальте, лежал человек.

Курьер. Зеленая куртка, огромный короб на спине, велосипед валяется рядом, переднее колесо еще крутится. Он лежал на боку, закрывая голову руками, а короб на его спине был разодран в клочья — три длинные рваные полосы, как от гигантских когтей.

И над ним стояли они.

Две. В темноте за кругом фонаря — просто силуэты. Собаки. Крупные, поджарые, с опущенными головами. Любой прохожий увидел бы собак.

Я видела, как они стоят. Неподвижно, совершенно неподвижно, как не умеет стоять ни одно живое существо. И как одна из них медленно, без единого звука, наклоняет к курьеру вытянутую голову, и свет фонаря скользит по ее морде — по голой серой кости, по провалу глазницы, в глубине которого тлеет багровый уголек.

Гримварг.

— Эй! — крикнула я. Громко, хрипло, во всю силу легких. — ЭЙ!

Обе головы повернулись ко мне. Одновременно. Плавно, как на шарнирах.

И я поняла — сразу, всем телом, как понимают, что сейчас ударят, — что они смотрят не на мой крик. Не на мой нож. Они смотрели на меня. На то, что у меня внутри.

На мою магию.

***

Курьер воспользовался этим. Вскочил, оставив велосипед, и побежал — прочь, к Среднему проспекту, спотыкаясь, не оглядываясь. Твари не обратили на него никакого внимания. Будто его и не было.

Они шли ко мне.

Не бежали. Шли — ровно, бок о бок, опустив головы. В темноте, вне круга фонаря, их снова было трудно разглядеть. Просто два сгустка темноты на темном асфальте, которые двигались беззвучно.

Я отступила на шаг. Перехватила нож обратным хватом, как учил Дмитрий. Левую руку подняла к лицу.

«Смотрите на плечо, кадеты».

У гримварга не было плеча. У него были кости, сухожилия и голод.

Первый прыгнул.

Я ушла влево — шаг, скрут, шаг, — и он пролетел мимо, щелкнув челюстями у моего уха. Я ударила ножом ему в бок, туда, где у собаки было бы сердце. Клинок проскрежетал по кости, как по камню, и отскочил. Даже не поцарапал.

Обычная сталь. Конечно. Стилет отца, с серебряной вязью на ножнах, брал теневых тварей. Но стилет остался в Валорисе. А это был просто нож из охотничьего магазина на Невском.

Второй прыгнул, пока я разворачивалась. Я успела закрыться рукой — и почувствовала, как когти рвут рукав куртки, рвут кожу под ним. Боль была горячей и мокрой. Я отшвырнула тварь ударом ноги, той самой круговой, которую отрабатывала по триста раз. Она отлетела к забору, ударилась о сетку, — и тут же поднялась. Беззвучно. Будто ничего не было.

Кулон на груди вспыхнул так, что я задохнулась.

Не теплом — жаром. Почти ожогом. Таким сильным, что на секунду я забыла про тварей, про нож, про кровь на руке. Где-то очень далеко, на той стороне, кто-то кричал — я не слышала крика, но чувствовала его, через камень, через кожу, прямо в сердце.

— Не сейчас! — прошипела я, сама не зная кому. И поставила стену.

Гранит. Штукатурка. Кирпич.

Жар остался за стеной. Остались только проезд, фонарь и две пары багровых углей в темноте.

***

Сталь их не брала. Значит, нужно было другое.

Я разжала левую ладонь и позвала свет.

В мире людей он был слабым, как свеча за стеклом. Я знала это. Я проверяла его каждую ночь в ванной, и он едва теплился. Но сейчас мне было не до проверок. Сейчас у меня была кровь на руке, две твари передо мной и злость — та самая, которая пришла ко мне весной вместе с ледоходом и никуда не уходила.

Я не просила свет. Я его потребовала.

И он пришел.

Не вспышкой, как в Валорисе, — узкой серебряной полосой, которая выросла из ладони, как лезвие. Неровная, дрожащая, она шипела в сыром воздухе. Твари отпрянули. Обе. Впервые за всё это время они издали звук — тихий, сухой, как треск ломающихся веток. На кончиках пальцев покалывало.

Но голым светом их было не убить. Он уже таял. Я чувствовала, как он вытекает из ладони, как вода сквозь пальцы. Минута, может, меньше.

«Слейся со стилетом».

Оружейная, первая неделя, его голос у меня в голове. Не бросай свет. Веди его в клинок. Тогда у меня не получилось ни разу.

Я сжала нож так, что заболели пальцы, и повела свет не наружу — внутрь. Из ладони в рукоять. Из рукояти в сталь. Узко. Как воду в узкое горло кувшина.

Серебро стекло по клинку. Обычная сталь засветилась изнутри, как лед под солнцем. А в ладони стало легче: свету больше не нужно было гореть в воздухе. Ему было куда идти.

Первая тварь прыгнула снова. Я ушла и ударила. Нож вошел ей между ребер, в кость, — и на этот раз не отскочил. Прошел насквозь, как сквозь сухую глину.

Гримварг замер. Беззвучно. А потом осыпался.

Просто осыпался — на асфальт, серым пеплом, легким, как бумажный. Ветер с реки подхватил его и понес вдоль забора.

Вторая тварь отступила в темноту. Не убежала. Отступила — медленно, не сводя с меня глаз, к забору, туда, где кончался свет фонаря.

Я слишком поздно поняла, зачем.

Из-за складов, из темноты за забором, с крыши гаража бесшумно выходили новые. Три. Пять. Семь. Я перестала считать на девяти. Они не бросались. Они расходились — вправо, влево, отрезая мне проезд с обеих сторон. Двое пошли низом вдоль забора, мне за спину.

Они шли на мой свет. Как волки на запах крови. Вот дерьмо.

Крайний справа прыгнул. Я ушла и ударила — и нож вошел ему в плечо, но свет на клинке уже был тусклым, и тварь не осыпалась. Упала. Встала. Пошла снова, волоча лапу.

Свет в моей ладони задрожал. Нож в руке стал тяжелым. Я отступила к стене завода, к холодному кирпичу, и почувствовала, как силы утекают из меня, как вода в песок. В мире людей магия была тонкой, и я по неумению вычерпала почти всё, что было.

Девять пар багровых углей. Может, больше.

Я подняла нож.

— Ну, — сказала я. Голос сел. — Давайте.

***

Первый кинжал прилетел сверху.

Я увидела только блеск — короткий, серебряный, — и тварь, которая уже приседала для прыжка, дернулась и осыпалась пеплом с клинком в глазнице. Второй кинжал прилетел сразу за первым и вошел в горло соседней. Третий — в третью.

А потом над проездом вспыхнул свет.

Белый, ослепительный, как магниевая вспышка, — он ударил сверху, с крыши склада, прямо в морды тварям. Они взвыли — теперь уже вслух, сухим трескучим воем, — и отпрянули, ослепленные, натыкаясь друг на друга.

Я знала этот свет. Я видела его на плато у Черной Скалы, когда падальщик пикировал на нас из метели, а рыжая девчонка из Аквилонских Нагорий вскинула ладони и…

С крыши склада спрыгнули двое. Приземлились мягко, по-кошачьи, по обе стороны от меня.

Слева — высокий парень в потертой кожаной куртке разведчика, с темной челкой, падающей на глаза. В каждой руке — по кинжалу. Он крутанул один в пальцах, поймал за лезвие и посмотрел на меня через плечо. Ореховые глаза с золотыми искрами смеялись.

— Ну здравствуй, Вейн, — сказал Кай. — Классные штаны.

Справа — девушка в такой же куртке, с медными кудрями, выбившимися из-под капюшона. Смуглые ладони подняты, между пальцами еще потрескивает белый свет. Карие глаза блестели от слез, но голос был злым:

— Кай, ты идиот! Я же говорила, надо было подойти раньше! Еще во вторник!

— Во вторник она чуть не зарезала меня взглядом в витрине, — возразил Кай. — Я, между прочим, жить хочу.

— Лив, — сказала я. Голос не слушался. — Кай…

— Потом, — сказала Лив и шагнула вперед, вскидывая руки. — Обниматься потом. Сначала — эти.

***

Мы сражались втроем.

Так, как дрались у Черной Скалы и на стенах Валориса в ночь Кровавой Луны. Только тогда я была девочкой, которую закрывали собой. Теперь я стояла в линии.

— Держи! — Кай бросил мне один из своих кинжалов. Рукоятью вперед. — Серебро. Свет в него идет сам, не надо выжимать.

Я поймала. И почувствовала разницу сразу. Нож из охотничьего магазина пил свет, как сухая земля, — по капле, через силу. Серебро взяло его само, будто ждало. Мне хватило искры. Клинок вспыхнул от рукояти до острия.

— Лив — глаза, я — по ним, Вейн — что прорвется! — крикнул Кай.

Лив била светом — короткими вспышками, по одной на тварь, прямо в глазницы. Ослепленный гримварг сбивался с шага, и в эту секунду в него входил кинжал Кая. Вспышка — бросок. Вспышка — бросок. Кай ловил вернувшиеся клинки, не глядя.

А я держала середину. Двое прорвались между Лив и забором. Я ушла от первого, и он пролетел мимо, и я ударила его в спину, под череп. Второй вцепился зубами мне в ботинок и дернул, и я упала на колено — и ударила сверху, в затылок, как в землю. Пепел. «Уходишь — бьешь», — говорил Палыч.

Одна прыгнула на Лив сбоку, когда та слепила двоих впереди. Я увидела это раньше, чем Лив, — по тому, как тварь присела, по наклону костистой головы. Плечо всегда скажет раньше. Даже если плеча нет.

Я оказалась между ними за полсекунды. Нырнула под прыжок — «входи внутрь, там, где он тебя не ждет», — и ударила снизу, в горло.

Пепел осыпал меня с головы до ног.

Лив обернулась. Посмотрела на меня. На пепел в моих волосах, на нож, на руку в крови.

— Айрин… — сказала она странным голосом.

— Сзади, — сказала я.

Она развернулась и ослепила тварь, которая подбиралась к ней со спины. Кай добил ее кинжалом.

Последнего гримварга я убила сама. Он был больше остальных — вожак, наверное, — и он не пошел на свет, а затаился у забора, выжидая. Когда все его собратья осыпались пеплом, он метнулся не на нас — прочь, к реке, к черной воде Смоленки.

Он уходил. Туда, откуда пришел. К той другой двери, о которой я думала ночами над своей тетрадью.

Я побежала за ним.

— Айрин, стой! — крикнул Кай.

Я не остановилась. На бегу сунула кинжал Кая за пояс — он и так рвался из пальцев назад, к хозяину, — и взяла в руку свой нож. Тварь была быстрее, но я знала эти дворы. Я выросла здесь. Я срезала через пролом в заборе, который знала с девяти лет, и вылетела на берег Смоленки на секунду раньше гримварга.

Он затормозил. Развернулся ко мне. Оскалил голые костяные челюсти.

Я не стала ждать, пока он прыгнет. Я ударила первой.

Свет на клинке вспыхнул в последний раз — и погас. Гримварг осыпался пеплом мне под ноги, и ветер понес серые хлопья над черной водой.

Я стояла на берегу, тяжело дыша. Нож в руке снова был просто ножом — тусклым, обычным, в пепле и в моей крови. Сил не осталось. Совсем. Колени дрожали.

Сзади послышались шаги. Кай остановился в двух шагах от меня. Лив — рядом с ним.

Что-то дернуло меня за ремень. Я опустила глаза. Кинжал Кая, который я сунула за пояс посреди боя, рвался наружу — сам, как живой, острием к хозяину.

— Отпусти его, — сказал Кай. — Он домой хочет.

Я вытащила кинжал. Он сорвался с моей ладони, перелетел два шага и лег Каю в руку рукоятью вперед. Кай подбросил его и поймал.

— Серебро, — пояснил он. — Ревнивое.

Долго никто ничего не говорил.

— Ты видел? — наконец спросила Лив у Кая тихо, будто меня здесь не было. — Ты видел, как она…

— Видел, — сказал Кай.

Он смотрел на меня. Не так, как смотрел в Валорисе, — насмешливо, по-братски, как на младшую, которую надо опекать. По-другому. Так, как смотрел на Деймона перед боем. Оценивающе. С уважением.

— Вейн, — сказал он. — Где тебя этому научили?

— Это долгая история.

Кай моргнул. Лив открыла рот и закрыла.

Я наконец посмотрела на них. По-настоящему. Кай похудел, под глазами залегли тени. У Лив на скуле был свежий порез. Оба — в куртках разведчиков Стражи, в пыли и пепле. Оба — здесь. В Петербурге. На берегу Смоленки, в трех километрах от бабушкиного дома.

— Как вы прошли? — спросила я. — Излом же запечатан. Я сорок ночей стояла у сфинксов. Он не открылся ни разу.

Кай и Лив переглянулись.

— Для нас — нет, — сказал Кай осторожно. — Не запечатан. Магнус открыл его неделю назад. Для нас двоих.

Я смотрела на него. Внутри было пусто и тихо — тише, чем после боя.

Для них — открыл. Для меня — нет. Стало еще больнее.

Лив шагнула ко мне. Протянула руки, но остановилась, будто боялась, что я отшатнусь.

— Айрин, — сказала она. — Пожалуйста. Нам нужно поговорить. Обо всем. Только не здесь.

Я посмотрела на ее руки. На ее мокрые от слез карие глаза. На серебряную марку с грифоном, которую я вытащила из кармана и показала им на ладони.

— Это ваше? — спросила я.

Кай поморщился.

— Мое. Выпала из кармана в среду, когда я прыгал с крыши. Я весь день ее искал.

Я протянула ему монету. Он взял.

А потом Лив все-таки обняла меня — крепко, отчаянно, прямо так, в пепле и крови, — и я обняла ее в ответ и вдруг почувствовала, что плачу. Впервые с апреля.

— Пойдемте, — сказала я ей в плечо. — К бабушке. Она с утра пирог испекла. Будто знала.

Глава 7

Бабушка открыла дверь в половине первого ночи, в халате и с очками на лбу.

Посмотрела на меня — в пепле, с разодранным рукавом, с рукой, замотанной оторванным подолом майки. Посмотрела на Лив. На Кая. На их куртки разведчиков, на ножны у Кая на поясе, на серебряную застежку у ворота Лив с гербом Валориса.

И сказала:

— Обувь снимайте. Ванная направо, полотенца в шкафчике. А ты, — она ткнула пальцем в Кая, — сядь на табуретку и покажи плечо, у тебя кровь через куртку проступила.

Кай открыл рот. Закрыл. Сел на табуретку.

— Вы знаете, кто мы? — осторожно спросила Лив.

— Деточка, — сказала бабушка, доставая из шкафчика над раковиной пузырек с какой-то темной настойкой, — у моего отца была точно такая же застежка. Только герб другой. Снимай куртку, юноша, я не кусаюсь.

***

Через полчаса мы сидели на кухне вчетвером. Кай — с забинтованным плечом и куском пирога в руке. Лив — с пластырем на скуле и чашкой чая, в которой было три ложки сахара. Я — с перевязанной рукой и пакетом замороженного горошка на ребрах. Бабушка — во главе стола, прямая, спокойная, будто к ней каждую ночь приходили кадеты из другого мира.

Уголек сидел на подоконнике и смотрел на Кая. Не мигая. Кай время от времени косился на него.

— Он у вас всегда так смотрит? — не выдержал наконец Кай.

— Только на тех, кто врет, — сказала бабушка невозмутимо.

Кай поперхнулся пирогом. Лив прыснула в чашку.

И мы начали говорить. О чем угодно — только не о главном.

Лив рассказывала про лето в Аквилонских Нагорьях. Как отец пытался выдать ее замуж за сына соседнего лорда, а она сбежала с помолвки на грифоне, которого Варгас разрешила взять на каникулы. Как грифон приземлился на крышу соседского замка и отказался слезать, пока ему не дали целого барана. Кай поправлял ее на каждом слове: «Не барана, а овцу. И не замка, а амбара». Лив кидала в него крошками пирога.

Потом Кай рассказывал про академию. Стейн за лето отрастил бороду, чтобы скрыть новый шрам, и теперь похож на медведя, которого побрили наполовину. Вал всё лето просидел в архиве и нашел какие-то записи о Первородных, о которых никому не рассказывает, «пока не проверит». Елена сдала экзамен на младшего целителя и теперь ходит по лазарету с таким видом, будто ей подчиняется сама смерть. Альгрейн ввел новое правило про длину плащей. Магнус постарел.

— Постарел? — переспросила я.

— Ну, — Кай пожал плечами, — он и раньше был старый. Но сейчас… Совет на него давит. Векс ездит в Валорис чуть ли не каждую неделю. Что-то вынюхивает. — Он покосился на бабушку и замолчал.

Я слушала их, и мне было хорошо. Так хорошо, что больно. Это было похоже на ужин в Большом зале. На вечер в библиотеке. На всё то, что я потеряла в марте.

Но в каждом их рассказе была дыра. Пустое место. Они обходили его, как обходят яму на дороге, — аккуратно, не глядя.

Ни один из них ни разу не произнес его имени.

Кай рассказывал уже третью историю — про то, как Вал случайно поджег бороду Стейну, — когда вдруг замолчал на полуслове. Положил недоеденный кусок пирога на тарелку. Вздохнул.

— Давай, Вейн, — сказал он, глядя на меня. — Задай уже этот вопрос. Ты весь вечер сидишь с таким лицом, будто сейчас лопнешь.

Лив перестала улыбаться. Бабушка тихо поставила чашку и вышла, дав нам поговорить.

Я смотрела на свои руки. На бинт, на котором проступило пятно крови.

— Как он? — спросила я.

***

Кай ответил не сразу.

Повертел в пальцах чайную ложку. Посмотрел на Лив, будто спрашивая разрешения. Лив чуть заметно кивнула.

— Плохо, — сказал он. — Честно? Плохо, Вейн.

Он рассказал. Не всё сразу — по кусочку, будто вытаскивал занозу.

— Деймон ни с кем не разговаривает. Не так, как раньше, когда он молчал из высокомерия. По-другому. Он приходит в столовую — ест — уходит. На вопросы отвечает одним словом. Если отвечает. Первокурсники обходят его по другой стороне коридора. Даже Альгрейн с ним больше не спорит.

— Он взял на себя все ночные патрули Стражи. Все. С весны — ни одного выходного. Спит по три-четыре часа — если спит. В мае ушел в Запретный лес один, не дождавшись отряда, и вернулся утром. Весь в крови — не своей. Я потом ходил по его следу и насчитал пять уничтоженных стай. Пять. В одиночку.

— Я его с детства знаю, — сказал Кай тихо. — Мы вместе росли. Я видел его, когда отец уезжал на годы и не писал. Видел после Разлома, когда он трое суток сидел у твоей койки. — Он помолчал. — Но я никогда не видел его таким. Он стал сильнее. Намного. Тренируется сутками — я не знаю, когда он вообще останавливается. Он стал больше, шире, у него теперь удар, как у Стейна. Снаружи — скала. А внутри…

К замолчал.

— Что внутри? — спросила я. Голос был чужим.

— Внутри ничего не осталось, — сказал Кай. — Будто кто-то выжег. Никогда не видел его таким сильным снаружи и таким сломленным внутри.

На кухне было очень тихо. Тикали часы с кукушкой, которая не кукует. Уголек спрыгнул с подоконника, подошел ко мне и улегся на колени.

— И еще, — сказал Кай после паузы. Осторожно, будто ступал по льду. — Кое-что изменилось. В нем. Я не могу тебе рассказать, это не моя тайна. Но ты… увидишь сама. Тебя ждет большой сюрприз. — Он грустно улыбнулся.

— Увижу? — Я подняла на него глаза. — Кай, я никуда не… — Я осеклась. — Это он вас прислал? Проверить, жива ли я?

— Нет. — Кай покачал головой. — Он вообще не знает, что мы здесь. Это я пошел к Магнусу. После того, как… — Он запнулся. — После того, как начались нападения в мире людей. Магнус получал донесения от Стражи Барьера — у них там тоже неспокойно, твари лезут чаще, чем должны. А потом пришли новости, что и здесь что-то происходит. Я попросил его открыть Излом. Сказал, что надо проверить, как ты. Он подумал — и открыл. Для меня и для Лив. Только для нас двоих. Сказал: «Смотрите. Не вмешивайтесь без нужды. И ничего ей не навязывайте. Если она захочет вернуться — пусть решит сама».

— Мы неделю за тобой ходили, — сказала Лив. — Он хотел просто посмотреть. Убедиться, что ты в порядке. А ты…

— А я дерусь в подвале за деньги и режу гримваргов в переулках, — сказала я.

— Ага, — сказал Кай. — Вот это вот всё.

***

Утром меня разбудил звонок в дверь.

Кай и Лив ночевали у нас — Лив со мной, на моей кровати, как в Валорисе, когда мы болтали до рассвета; Кай — на раскладушке в бабушкиной гостиной, откуда до утра доносился его храп и недовольное ворчание Уголька. Я вышла в прихожую в футболке, сонная, с рукой, которая ныла под бинтом.

На пороге стоял курьер. В руках у него был букет.

Огромный. Нелепо, невозможно огромный — розы, белые и бледно-голубые, сорок девять штук, перевязанные широкой атласной лентой. Курьер держал его обеими руками и выглядывал из-за него, как из-за куста.

— Вейн Айрин? — спросил он. — Распишитесь.

Я расписалась. Взяла букет — он был тяжелым, как мешок с песком. Курьер ушел. Я стояла в прихожей и смотрела на розы, не понимая, что с ними делать.