Крылья из Пепла

— Потому что она не открывается! — Голос сорвался в хрип. — Я бил в нее, пока не перестал чувствовать руки. Твоя проклятая печать…

— Деймон, — сказал Магнус. Спокойно, устало, тем голосом, каким говорят с человеком, который не слышит. — Сядь.

— Я не буду садиться! Распечатай Излом. Сейчас. Ты один можешь его снять. Я сам тебя просил, я знаю. Я был идиотом, я знаю. Сними. С ней что-то случилось. Последнее, что я почувствовал, — боль. Удар за ударом, как будто ее рвали на части. Ее ранили. А наутро — тишина. Как будто нить оборвали. Как будто она… — Голос сорвался. — Магнус. Пожалуйста. Я никогда тебя ни о чем не просил так. Пожалуйста.

Я стояла в двадцати шагах от двери, вцепившись в тетрадь так, что побелели пальцы.

«Я сам тебя просил».

Печать. Та, о которую я билась сорок ночей. Та, которую бабушка почувствовала на мне по запаху: «Ее ставили не против того, кто снаружи. А против того, кто внутри». Кто-то очень не хотел выйти. Сам.

Он сам. Он попросил Магнуса запереть дверь — не от меня. От себя. Чтобы не пойти за мной.

Внутри у меня что-то дрогнуло. Стена качнулась — едва заметно, как от далекого толчка.

Я выпрямила ее. Камень к камню.

— В этом нет необходимости, — сказал Магнус.

— Нет необходимости?! — Еще один удар, и что-то зазвенело, будто упала чернильница. — Она там одна! Ее, может, уже…

— Деймон. — Голос Магнуса стал жестче. — Ее там нет.

Тишина.

— Что? — Голос Деймона упал до шепота. — Что значит «нет»?

— Она должна быть здесь, — сказал Магнус. — Уже. Диск вернулся ночью. Я почувствовал.

Кай посмотрел на меня. Лив — тоже. Я поняла, что они ждут, пока я сделаю первый шаг.

Я сделала.

***

Я толкнула дверь, и она открылась легко, без скрипа.

Кабинет был таким же, каким я его помнила: высокие стрельчатые окна, книжные шкафы до потолка, огромный стол из темного дерева, заваленный свитками и картами. На полу у стола — разбитая чернильница, черная лужа растекалась по каменным плитам. Магнус стоял у окна, спиной к рассвету, заложив руки за спину. Он и правда постарел: седины на висках прибавилось, у рта легли новые морщины.

А посреди кабинета, лицом к Магнусу и спиной к двери, стоял Деймон.

Он услышал, как открылась дверь. Обернулся.

И застыл.

Кай был прав. Он изменился. Он стал шире в плечах — намного шире, чем я помнила. Черный колет Стражи туго обтягивал руки, грудь, спину, будто его шили на другого человека. Темные волосы отросли и падали на лоб неровными прядями, будто их месяцами никто не стриг. Лицо осунулось, скулы стали острее, а под глазами залегли тени — темные, глубокие, как синяки. На подбородке — щетина.

И глаза.

Глаза были те же. Расплавленное золото, которое я помнила, которое видела каждую ночь, закрывая свои. Только в них больше не было ни насмешки, ни огня. В них была пустота — та самая, о которой говорил Кай. Выжженная. И в эту пустоту, медленно, не веря, как вода в сухое русло, начинало что-то возвращаться.

Раньше от него пахло горной полынью. Теперь — кедром, кожей и дымом. Будто он только что стоял у костра.

На его левом запястье, над краем кожаного наруча, чернела лента. Моя лента. Вытертая, истончившаяся, со стершимися краями. Он ее так и не снял.

Он смотрел на меня. На кожаные штаны и тяжелые ботинки. На изумрудные тени. На подживающие следы когтей на предплечье, где меня достали когти гримварга, — я закатала рукав, потому что ткань натирала. На Слезу Этерии у меня на шее.

На то место, где должен был висеть его кулон.

И не было его.

Я видела, как он это понял. Как дрогнуло его лицо — только на мгновение, — и тут же окаменело снова.

— Айрин, — сказал он. Хрипло. Почти беззвучно.

Нить дернулась.

Я почувствовала это сразу — так ясно, будто он протянул руку и схватил меня за запястье. Он потянулся ко мне через нить, всей силой, отчаянно, как утопающий тянется к воздуху. Ударился в мою стену.

И остановился.

Он потянулся снова. Сильнее. Я почувствовала этот удар — тупой, тяжелый, как кулак в каменную кладку. Стена дрогнула. Но выдержала. Полгода по ночам — камень к камню, ряд за рядом. Гранит набережной. Штукатурка Академии. Кирпич двора-колодца. Она выдержала.

Он попробовал еще раз. И я увидела, как он побледнел.

Он понял. Не просто стена — моя стена. Не та хлипкая, неумелая, которую он когда-то учил меня ставить и которую пробивал одним касанием, смеясь. Другая. Та, которую я построила сама, без него, против него. И через которую он больше не мог пройти.

Тишина в кабинете стала такой глубокой, что я слышала, как с края стола капают на пол чернила.

— Кадет Вейн, — сказал Магнус. Ровным голосом, будто ничего не происходило. — С возвращением.

Я оторвала взгляд от Деймона. Это оказалось труднее, чем драться с Аней. Сделала три шага к столу — мимо него, близко, так близко, что почувствовала, как от него пахнет дымом, и как его рука дернулась ко мне и замерла на полпути.

Я не остановилась.

Положила на стол тетрадь — поверх свитков и карт.

— Господин ректор, — сказала я. — Это нападения гримваргов в мире людей. С апреля по август. Таллин, Хельсинки, Краков, Эдинбург, Брюгге, Рига. Петербург. Даты, места, свидетели. И карта. Я думаю, вам стоит это увидеть.

Магнус посмотрел на тетрадь. Потом — на меня. Долго, внимательно, своими холодными светлыми глазами. Что-то мелькнуло в них — я не поняла что. Может быть, удивление. Может быть, гордость.

— Ты сама это собрала? — спросил он.

— Сама.

Магнус медленно кивнул. Положил ладонь на обложку тетради.

— И ты хочешь вернуться в Валорис, — сказал он.

— Да. На второй курс. Если вы позволите.

— Это твое решение?

— Мое.

— Позволю, — сказал Магнус.

Я кивнула и развернулась к двери. Кай и Лив стояли на пороге, не двигаясь. Лив прижимала ладонь ко рту.

Деймон стоял там же, где стоял. Посреди кабинета, среди разлитых чернил. И смотрел на меня так, будто я была призраком — или единственным живым человеком во всем мире.

— Пташка, — сказал он тихо.

Я остановилась рядом с ним. Посмотрела ему в глаза — в эти глаза, по которым тосковала пять месяцев, которые рисовала углем, которые видела во сне. Они темнели, как всегда, когда он не мог совладать с собой. Почти до черного.

Мои, я знала, серебрились.

— Для вас я кадет Вейн, — поправила я. — Второй курс. Лорд Блэквуд.

И вышла.

Нить ударилась в мою стену еще раз. И еще. И еще. Пока я шла по галерее, мимо витражей, мимо застывших кадетов, мимо Кая и Лив, которые молча шли за мной. Тупые, отчаянные удары — как кулаком в каменную стену. Как сердце, которое бьется в запертую дверь.

Я не открыла.

Камень к камню. Ряд за рядом.

Я не открыла.

Глава 9

Проректор Альгрейн встретил меня у лестницы в жилое крыло. Видимо, ему уже доложили.

Он стоял на нижней ступени, высокий, сухой, в безупречно сидящем мундире, со своими вечными списками в руке. Посмотрел на меня сверху вниз — на ботинки, на штаны, на рюкзак, — и его тонкие губы сжались в ниточку.

— Кадет Вейн, — сказал он. — Ректор уведомил меня о вашем… восстановлении.

— Доброе утро, господин проректор.

— Утро, — повторил Альгрейн таким тоном, будто сомневался, что оно доброе. Заглянул в список. — Вы зачислены на второй курс. Расписание получите у старосты. Форма — на складе, вашего размера осталось мало, советую поторопиться. — Он поднял на меня глаза. — Что касается вашей комнаты…

Он замолчал. Посмотрел куда-то мне за плечо, на лестницу. Поджал губы еще сильнее.

— Что касается моей комнаты? — спросила я.

— Вам предстоит выяснить это самостоятельно, — сказал Альгрейн и сильно хлопнул своей папкой. — Я, видите ли, не смог туда войти. Как и все остальные. — Он помолчал. — С марта.

И ушел, чеканя шаг, не дав мне задать ни одного вопроса.

Лив, которая стояла рядом, тихо кашлянула.

— Я тебе не сказала, — пробормотала она. — Хотела, но… Айрин, он оплел ее Тенью. Сразу после того, как ты ушла. Никого не пускал. Даже уборщиц. Альгрейн писал жалобы Магнусу, Магнус сказал — оставить как есть.

— Зачем?

Лив посмотрела на меня. Долго. С такой жалостью, что мне захотелось отвернуться.

— Сама увидишь, — сказала она. — Хочешь, я с тобой?

— Нет, — сказала я. — Я сама.

***

Коридор жилого крыла был таким же, как полгода назад. Каменный пол, вытертый тысячами ног. Факелы в железных держателях. Узкие стрельчатые окна, в которые било утреннее солнце. Двери кадетских комнат — одинаковые, темные, с медными номерами.

Моя была в самом конце, у окна.

Я увидела ее издалека — и остановилась.

Дверь была оплетена Тенью.

Не заперта — именно оплетена. Тонкие черные нити, похожие на дым, который почему-то застыл в воздухе, тянулись по всему дверному полотну, обвивали ручку, уходили в щели между дверью и косяком. Они медленно шевелились, как водоросли в течении. От них веяло холодом — не морозным, а глубоким, как из подвала.

Его Тень. Я узнала бы ее где угодно. Я видела, как она закрывает меня от гримваргов на плато. Как поднимается стеной между нами у арки. Как обвивает мои запястья ночью, легко, почти нежно, когда он думал, что я сплю.

Я подошла ближе. Нити шевельнулись — все сразу, как будто почувствовали меня. Потянулись навстречу.

Я остановилась. Подняла руку. Не знала, что делать: если коснуться — обожжет? Оттолкнет? Альгрейн не смог войти. Никто не смог.

Нити коснулись моих пальцев первыми.

Холода не было. Было тепло — тихое, знакомое, как прикосновение руки, которая помнит твою кожу. Нити обвились вокруг моего запястья, на мгновение, легко. Будто узнали.

И разошлись.

Беззвучно, плавно, как занавес, — они раскрылись передо мной, расползлись по краям двери и растаяли в воздухе, оставив только запах холодного горного воздуха, как сразу за аркой. Ручка повернулась сама.

Он закрыл мою комнату Тенью от всех. Кроме меня.

Я стояла на пороге и не могла пошевелиться.

***

Моя комната была такой, какой я ее оставила.

Нет. Не так. Она была такой — и не такой.

Всё мое стояло на своих местах. Узкая кровать у стены. Стол у окна. Полка с книгами, которые мне выдали в библиотеке на первый курс, — я так и не успела их сдать. Мои рисунки, приколотые к стене над столом: Сильвар, Лив на подоконнике, вид с Цитадели. Мой запасной мундир на спинке стула. Моя расческа на подоконнике. Пустой флакон из-под настойки Елены.

Ни пылинки. Ни паутины. Будто я ушла вчера.

А поверх всего этого, сквозь всё это, как второй слой на картине, — он.

На кровати поверх моего одеяла лежал плед — не мой. Темно-серый, шерстяной, грубый, такие выдают Страже в патрули. Он был сбит, смят, будто на нем спали, не раздеваясь, и вставали, не расправив. Подушка была продавлена посередине. Я подошла — и почувствовала запах. Кедр. Кожа. Дым — горьковатый, будто здесь жгли бумагу. Очень странно.

На столе стояла кружка. Глиняная, тяжелая, с отбитой ручкой. Не моя. На дне засох чай — черный, крепкий, такой, какой пил только он. Рядом — огарок свечи, оплывший до самого подсвечника. Кто-то сидел здесь ночами при свече. Долго. Много ночей подряд.

Над кроватью, на гвозде, которого раньше не было, висел в ножнах стилет отца. Сокол на навершии блестел. Кто-то чистил его. Недавно. В Петербурге я полгода просыпалась и тянулась к поясу, где его не было.

На подоконнике, рядом с моей расческой, лежал его кинжал — тот, с черной рукоятью, который он всегда носил у бедра. Будто он положил его, когда пришел, и забыл забрать, когда уходил.

На столе я увидела выжженное пятно. Не круг от горячей кружки — пятно. Неровное, темное, в форме ладони. Пять пальцев, отпечатавшиеся в дереве, будто кто-то положил на стол раскаленную руку и держал, пока дерево не начало тлеть.

Я долго смотрела на это пятно. Потом коснулась его кончиками пальцев. Дерево было холодным. Пахло старой гарью.

Я не понимала. Ничего не понимала.

А рядом с пятном, на краю стола, лежала книга.

Толстая, в потертом зеленом переплете, с золотым тиснением, наполовину стершимся. Я знала эту книгу. Я сама взяла ее в библиотеке в феврале, в те странные счастливые недели, когда мы ждали Кровавую Луну и делали вид, что живем нормальной жизнью. Роман. Про драконов. Про девушку, которую похитил дракон, и про то, как она в него влюбилась, — глупый, наивный, чудесный, я читала его по вечерам и смеялась, а он сидел рядом и смотрел на меня как на сумасшедшую.

Я не дочитала. Закладка — моя черная лента, одна из запасных — так и торчала посередине.

Только теперь она торчала не посередине. Она была почти в самом конце. За двадцать страниц до последней.

Кто-то дочитывал мою книгу. Без меня.

Я взяла ее в руки. Раскрыла на закладке. На полях, рядом с абзацем, где дракон наконец говорит героине, что отпустит ее домой, потому что любит, — на полях стояла тонкая карандашная черта. Резкая. Почти прорвавшая бумагу.

И рядом — одно слово. Мелким, четким, размашистым почерком, который я узнала бы среди тысячи других:

«Идиот».

***

— Я думала, мальчики такое не читают, — сказала я.

Я не обернулась. Я не слышала, как он подошел, — но почувствовала. Сначала — через нить, которая ударилась в мою стену и замерла. Потом — спиной. Тепло, которое всегда шло от него, как от печи. Запах кедра и дыма.

Он стоял в дверях. Я видела его краем глаза — темный силуэт на фоне светлого коридора, одна рука на косяке.

Долго молчал.

— А мальчики и не читают, — сказал он наконец.

Хрипло. Устало. С какой-то незнакомой интонацией, которую я не могла разобрать.

Он шагнул в комнату — два шага, широких, быстрых, — и забрал книгу у меня из рук. Не грубо, но так решительно, что я не успела ее удержать. Захлопнул. Выдвинул ящик моего стола и швырнул книгу туда — с размаху, со стуком. Задвинул ящик.

И остался стоять рядом со мной. Очень близко. Так близко, что я видела, как на его шее бьется жилка.

Я наконец повернулась и посмотрела на него.

На его немыслимо прекрасном лице было выражение боли. Тени под глазами. Щетина. Тонкий свежий шрам над бровью, которого не было в марте. И то, как он смотрел на меня, — не отрываясь, жадно, будто боялся, что я исчезну, если он моргнет.

— Ты здесь спал, — сказала я.

Он не ответил. Но и не стал отрицать.

— Всё это время. В моей комнате. На моей кровати.

— Иногда, — сказал он.

— Иногда, — повторила я. Посмотрела на продавленную подушку. На огарок свечи. На кружку с засохшим чаем. — Не похоже, что иногда.

Он молчал. Челюсти сжаты. Руки опущены вдоль тела, кулаки сжаты так, что побелели костяшки.

— Айрин, — сказал он. — Я…

— Ты чувствовал, — перебила я. Спокойно. Я сама удивилась, как спокойно. — Пять месяцев. Каждый раз, когда мне было больно. Каждую ночь у сфинксов.

Его лицо дрогнуло.

— Да.

— В апреле я порезалась мастихином. Кулон дернулся. Я решила, что мне показалось.

— Я не знал, что это, — сказал он тихо. — Я никогда не знал, что именно. Только боль. Страх. Иногда злость. Я не знал, где ты и кто делает тебе больно. Каждую субботу, Айрин. Всё лето. Каждую субботу.

— А теперь знаешь.

Он помолчал.

— Кай рассказал. Час назад. — У него дернулась челюсть. — Боги, Айрин. Подвал. Ринг. Бои без правил. Нож в ботинке. Уроки по утрам у какого-то Дмитрия. Ссадины, синяки, разбитая губа. Рыжая, которую ты положила. Гримварги. — Он вздрогнул, закрывая глаза.

Конечно. Кай. «У меня хорошая память, Вейн. Все разведчики славятся хорошей памятью».

— Одного он не знал, — сказал Деймон, и голос у него сел. — В июне. Четыре часа подряд. Ровная боль, без перерыва, будто тебя… — Он не договорил. — Я думал, тебя пытают. Что это было?

Я вспомнила кушетку у Ники. Жужжание иглы над позвоночником. Ровный жар кулона все четыре часа. Крылья у меня на лопатках, под черной рубашкой.

— Неважно, — сказала я.

Он смотрел на меня. Я видела, как ему хочется спросить еще раз. Он не спросил.

— И ты молчал, — сказала я. — Всё это время.

— Да.

— Ты сказал мне «янтарь всегда теплый». — Я смотрела ему прямо в глаза. — Тогда. В тот вечер. Ты посмотрел мне в глаза и соврал.

Он не отвел взгляда. Это я заметила. Он не отвел взгляда, хотя ему, я видела, этого очень хотелось.

— Да, — сказал он. — Соврал.

— Ты повесил мне на шею колокольчик, — сказала я. — Как грифону.

Он моргнул.

— Варгас вешает их молодым грифонам, — сказала я. — Серебряные, на ремешке. Чтобы знать, где пасутся, и найти, если улетят слишком далеко. Я сама помогала их застегивать.

— Айрин, это не…

— Не колокольчик? — Я не повысила голоса. — Ты хотел знать, где я. Что со мной. Жива ли я. Ты всё это хотел знать. А спросить меня — не захотел.

Он открыл рот. И закрыл.

Тишина. Где-то за окном, на плато, кричал грифон. Внизу, во дворе, звенели котлы, и кто-то ругался на кухне.

— Выйди из моей комнаты, — сказала я.

***

Он не двинулся.

Секунду, две, три — стоял, смотрел на меня, и в его глазах что-то происходило. Что-то темное, огромное, страшное, оно поднималось из глубины, как вода в колодце. Я почувствовала, как воздух вокруг него стал горячее. Будто рядом открыли заслонку печи.

Нить ударила в мою стену. Раз. Другой. Изо всех сил. Я сжала зубы — и выдержала.

А потом он отступил. На шаг. Еще на один.

— Хорошо, — сказал он.

Голос был ровным. Совершенно ровным, мертвым, тем самым голосом лорда Блэквуда, которым он сказал мне у арки «всё кончено». Только теперь я знала, чего ему стоит этот голос.

Он прошел к подоконнику. Взял свой кинжал. Сунул в ножны на бедре. Потом подошел к кровати, сгреб серый плед — одним движением, комом — и сунул его под мышку. Взял со стола кружку с отбитой ручкой.

Всё. Больше в комнате ничего его не осталось. Кроме выжженного пятна на столе в форме ладони и книги в ящике.

У двери он остановился. Не обернулся.

— Ты сняла его, — сказал он. Тихо. Не спрашивая.

Я не сразу поняла. Потом поняла.

— Да.

— Где он?

— У меня.

Его плечи чуть опустились. Совсем чуть-чуть. Как будто с них сняли что-то очень тяжелое — и тут же положили что-то еще тяжелее.

— Три дня, — сказал он двери. — Три дня я не знал, где ты. Жива ли. Что с тобой.

— Пять месяцев, — сказала я ему в спину. — Я не знала пять месяцев.

Он замер на пороге. Секунду. Две. Рука на косяке сжалась так, что побелели пальцы.

Потом он ушел.

Я слышала его шаги в коридоре — тяжелые, ровные, удаляющиеся. Потом хлопнула дверь на лестницу. Потом стало тихо.

***

Я села на кровать.

Матрас просел под моим весом — туда, где он был продавлен. Подушка пахла им. Кедром и дымом. Пахло Деймоном.

Я сидела и смотрела на выжженное пятно на столе. На ящик, в котором лежала книга про драконов со словом «идиот» на полях. На стену над столом, где висели мои рисунки, — и только сейчас заметила, что их стало больше.

Не моих. Нет, моих — но не тех, что я оставила здесь в марте. Это были наброски, которые я делала на лекциях, на полях конспектов, на обрывках бумаги, — конспекты остались здесь, в ящике стола, и я давно о них забыла. Кай с кинжалом. Вал над книгой. Грифоны. Руки Елены. Лив смеется. И — несколько его. Профиль. Рука на рукояти меча. Плечо. Я рисовала его украдкой, на лекциях, пряча листы под конспектами, и думала, что он не замечал.

Он нашел их. Все до одного. И приколол на стену, аккуратно, ровными рядами. Над столом, за которым сидел ночами.

Я легла на бок, прямо в ботинках, поверх одеяла. Уткнулась лицом в подушку.

Стена в голове держалась. Камень к камню. Ряд за рядом. За ней — тихий, постоянный, глухой стук. Не удары уже — просто стук. Как будто кто-то сидел по ту сторону и бил кулаком в камень, медленно, равномерно, без надежды, что откроют. Просто чтобы я знала, что он там.

У меня болела голова. Держать стену здесь, в Этерии, где нить была живой и сильной, оказалось в сто раз тяжелее, чем в Петербурге. Там я держала ее против пустоты. Здесь — против него.

Я не открыла.

Могла бы. Одно движение — вынуть из стены камень, всего один, — и я узнала бы, что он чувствует. Где он. Как он.

Но я помнила пустоту. Первую ночь в Петербурге, когда я звала его через нить, а пальцы проваливались в холодный воздух. Сорок ночей у сфинксов. Пять месяцев, когда я не знала, жив ли он. Ест ли. Спит ли. Помнит ли.

Он чувствовал каждую мою боль, каждую слезу. Я о нем не знала ничего.

Пусть узнает, каково это. Пусть посидит по ту сторону стены. Не три дня.

Но и не заснула. Лежала, смотрела на выжженную ладонь на столе и слушала этот стук. До самого вечера. Потом в дверь постучали, и пришлось вставать и открывать самой: видимо, то, что он сделал с моей дверью, до сих пор никого не впускало без меня.

Вот наглый засранец.

Лив пришла звать меня ужинать.

— Айрин, — сказала она. Села на край кровати. — Ну что?

— Он здесь жил, — сказала я в подушку. — Пять месяцев. Спал здесь. Читал мою книгу про драконов. Дочитал почти до конца. Написал на полях «идиот».

Лив помолчала.

— Про кого? — спросила она осторожно.

— Про дракона. Который отпустил девушку домой. Потому что любил.

Лив долго молчала. Потом легла рядом со мной на узкую кровать, обняла меня со спины и уткнулась носом мне в затылок, как делала на первом курсе, когда мы болтали до рассвета.

— Ну, — сказала она наконец, — хоть одну правильную вещь он за лето понял.

Я засмеялась. Сквозь слезы, сквозь головную боль, сквозь глухой стук в стену у меня в голове.

— Пошли ужинать, — сказала Лив. — И надень юбку.

— Сегодня?

— А когда еще? — Лив приподнялась на локте. Глаза у нее сияли. — Весь Валорис уже знает, что ты вернулась. Весь Валорис будет на ужине. И он тоже будет. Надевай.

Я посмотрела на рюкзак, брошенный у двери. Там, поверх записей отца и шкатулки с кулоном, лежала свернутая черная кожа.

— Знаешь, — сказала я, — а давай.

Глава 10

Мы с Лив вошли в зал.

Сначала замолчали те, кто сидел у дверей. Потом — следующий стол. Потом — еще один. Тишина катилась по залу волной, от входа к помосту, как круги по воде, и к тому моменту, когда мы с Лив дошли до середины прохода, было слышно, как трещат поленья в огромных каминах.

Я шла и не смотрела по сторонам. Черные ботинки на шнуровке. Черная кожаная юбка — плиссированная, короткая, на ладонь выше колена. Черная рубашка кадетской формы, заправленная в нее, с закатанными рукавами. Изумрудная дымка вокруг глаз. Волосы — распущены. Первый раз в Валорисе — распущены.

На левом предплечье белел свежий шрам от когтей гримварга. Я не стала его прятать.

— Дыши, — шепнула Лив, не разжимая губ. — И не смотри на стол Стражи.

— Я и не смотрю.

— Вот и не смотри. Я сама посмотрю. — Она скосила глаза. Помолчала. — О-о-ой.

— Что?

— Ничего. Не смотри.

Я не смотрела. Я смотрела на наш стол, где уже вскочил с места крепкий русоволосый парень в очках, сбив локтем кубок, и девушка с пышными светло-русыми волосами, небрежно заколотыми на затылке, которая так и застыла с ложкой у рта.