Крылья из Пепла

Только тогда я задула свечу.

Глава 11

— Еще раз, — сказала я.

Нора лежала на спине посреди пустого манежа и смотрела в потолок. Песок налип ей на волосы, на щеку, на рукава мундира, который мы утром подшили у Лив, чтобы он не болтался, как мешок. Над нами в узких окнах розовело небо — до подъема оставалось больше часа.

— Я не могу, — сказала Нора потолку.

— Можешь. Вставай.

— Айрин, я упала уже двадцать раз.

— Двадцать два, — сказала я. — И только последние три — правильно. Вставай.

Нора вздохнула так тяжело, будто я заставляла ее поднять Цитадель. Но встала. Отряхнулась. Посмотрела на меня исподлобья своими огромными серыми глазами.

— Зачем вообще учиться падать? — спросила она. — Я же хочу научиться драться.

— Затем, что сначала тебя уронят, — сказала я. — Всех роняют. Меня роняли столько раз, что я перестала считать. Если упадешь неправильно — сломаешь запястье, ударишься затылком, и всё, драка кончилась. Если правильно — встанешь. А тот, кто встает, уже наполовину победил.

Так говорил Палыч. Я повторила это почти слово в слово, и мне вдруг стало тепло — от того, что его слова пригодились здесь, в другом мире.

— Подбородок к груди, — сказала я. — Руки — хлопком о песок, под углом. Выдох. Готова?

Нора кивнула. Я шагнула вперед и подсекла ей ногу.

Она упала. Подбородок к груди. Хлопок ладонями. Выдох.

И не ударилась.

Нора полежала секунду, удивленно моргая. Потом села.

— Не больно, — сказала она. С таким изумлением, будто увидела чудо.

— Вот видишь. Двадцать три.

Она засмеялась — коротко, неуверенно. Я протянула ей руку и подняла на ноги.

Мы занимались так каждое утро, уже неделю. С рассвета до подъема, пока манеж был пустым. Падения, стойка, дыхание. Удары пока не трогали — рано. Нора была слабой, худой, быстро уставала, и ей было страшно. Всё время страшно. Но она приходила каждое утро, без опозданий, в подшитом мундире, и вставала после каждого падения.

Я видела себя год назад. И видела, что она упрямее, чем думает.

— Айрин, — сказала Нора, когда мы сели на скамейку у стены передохнуть. Она смотрела куда-то в сторону входа. — Он опять там.

Я не стала оборачиваться.

— Кто?

— Ты знаешь кто. Лорд Блэквуд. — Нора понизила голос. — Он каждое утро проходит мимо. По галерее, вон там. Останавливается у окна и смотрит. Минуту, две. Потом уходит.

— Он глава Совета Стражи. Он обходит посты.

— Айрин, — сказала Нора с той спокойной, неожиданной прямотой, которая иногда прорывалась у нее сквозь страх. — Посты в другой стороне.

Я промолчала.

— Все говорят, вы расстались, — продолжила Нора осторожно.

— Мы расстались.

— А он об этом знает?

Я посмотрела на нее. Нора тут же покраснела и опустила глаза, будто испугалась собственной смелости. Но вопрос остался висеть в воздухе.

Я обернулась.

Галерея над входом в манеж была пустой. Только в одном из окон, на каменном подоконнике, остались два темных пятна. Совсем свежих. Будто кто-то держался за камень горячими ладонями.

***

Чай Бриана помогал.

Я заваривала его на ночь, как он сказал, — щепотку на кружку кипятка, настоять, пока не станет медового цвета. Пить горячим. Он пах ромашкой и чем-то горьким, травяным, как сено после дождя. После первой кружки я уснула через десять минут — впервые за две недели, сразу, без головной боли.

Стена держалась сама. Будто кто-то подставил под нее подпорки.

И стук за ней стал тише. Не пропал — нет. Под утро я всё так же слышала его сквозь сон. Глухой, мерный, терпеливый. Но теперь он не будил меня. Он звучал откуда-то издалека, как дождь за окном, и я засыпала обратно, не успев понять, что проснулась.

Елена, когда я рассказала ей, хмыкнула:

— Эверхарт — лучший травник на курсе. Может, на всей академии. — Она прищурилась. — И он не каждому дает свои сборы, Айрин. Обычно он записывает их в книгу лазарета и выдает по рецепту.

— Это ничего не значит.

— Конечно, не значит, — сказала Елена тем же тоном, каким Лив говорила «он умрет».

***

К субботе в Валорисе появились три кожаные юбки.

Я узнала об этом за завтраком, когда Лив, давясь кашей, ткнула ложкой в сторону соседнего стола. Там сидела Кассандра Вэлмор с подружками. Все трое были в черных юбках выше колена — не кожаных, конечно, а из какой-то темной ткани, плиссированной не очень ровно. Будто швея в Нижнем городе видела оригинал один раз, издалека, и шила по памяти.

— Она прислала гонца к портным в Нижний город, — прошептала Лив, сияя. — Мне Тобиас сказал, он стоял на воротах. Три дня назад. Гонец вез твой… эскиз.

— Мой что?

— Кассандра нарисовала твою юбку по памяти. Для портного. — Лив прыснула. — Кай видел рисунок. Говорит, получилось похоже на абажур.

Кассандра поймала мой взгляд через зал. Чуть приподняла подбородок — не вызывающе, а будто спрашивая: «Ну как?»

Я подумала. Кивнула. Она едва заметно улыбнулась и отвернулась.

— Альгрейн будет в ярости, — счастливо сказал Вал. — В уставе нет пункта о длине юбок. Я проверял. Есть пункт о длине плащей, но не юбок. Он не сможет ничего запретить.

— Ты проверял? — переспросила Елена.

— Я всё проверяю, — с достоинством ответил Вал, и мы все засмеялись.

Кай, который до этого молча ел, вдруг поднял голову.

— Кстати, о проверках, — сказал он. Повертел в пальцах ложку. — Вейн. Ты в субботу идешь с Эверхартом за мятой?

За столом стало тихо. Лив перестала улыбаться.

— Откуда ты знаешь?

— Весь лазарет знает. Эверхарт попросил у Варгас разрешение на выход за южную стену. На двоих. — Кай смотрел на меня внимательно, без обычной усмешки. — Варгас рассказала Стейну. Стейн — на совещании Стражи. А на совещании Стражи…

Он не договорил.

— Кай, — сказала я очень спокойно. — Что ты ему еще рассказал?

Кай отвел глаза.

— Он спросил, — сказал он после паузы. — Сразу, в тот же день, как ты вернулась. После кабинета Магнуса. Я рассказал про бои. Про нож. Про нападение. — Он спросил: «Кто-то еще есть?» А я честный человек, Вейн. — Вал хмыкнул.

— Кай.

— Я сказал про те розы, — признался Кай. — Сорок девять. От твоего друга. — Он поморщился. — Он двое суток не разговаривал. Даже со мной. А потом на тренировке разломал манекен. Не мечом. Руками.

Лив закрыла лицо ладонями. Вал уставился в тарелку. Елена тихо произнесла что-то, что у целителей, наверное, считается ругательством.

Я встала из-за стола. Кай поднял на меня глаза — виноватые, но не испуганные.

— Ты говорил, что у тебя хорошая память, — сказала я.

— Говорил.

— Запомни тогда, — сказала я, — что когда я в следующий раз захочу, чтобы он что-то обо мне узнал, — я скажу ему сама.

И ушла.

***

Бриан ждал меня у южных ворот в субботу, за час до полуночи.

В темной куртке поверх мундира целителя, с корзиной на локте и двумя светочами — маленькими стеклянными шарами в медной оплетке, внутри которых медленно кружился холодный свет. Над башнями висела луна — огромная, полная, белая, как фарфоровое блюдо. Ее свет лежал на камнях двора, на крышах, на зубцах стены, и всё вокруг казалось вырезанным из серебряной бумаги.

— Ты пришла, — сказал Бриан и улыбнулся. — Я думал, передумаешь.

— Почему?

— Потому что выходить ночью за стену после того, что было неделю назад, — не самая разумная идея. — Он протянул мне один из светочей. — Но лунная мята цветет только сегодня. Одну ночь в году. Если не собрать — придется ждать до следующей осени. А у меня, — он чуть улыбнулся, — есть один пациент, которому она нужна сейчас.

Стражник на воротах проверил разрешение с печатью Варгас, кивнул, отодвинул засов на маленькой калитке в створке ворот. Мы вышли.

За стеной начинался луг — пологий, некошеный, весь в серебре. Трава доходила до колен, мокрая от росы. Дальше, метрах в трехстах, темнела кромка Запретного леса, и над ней мерцал купол Барьера — голубоватый, едва различимый в лунном свете, как мыльный пузырь.

— Мята растет у самой кромки, — сказал Бриан. — На опушке, но внутри Барьера. Мы не пойдем дальше. Обещаю.

Мы пошли через луг. Трава шуршала. Пахло росой, сеном и чем-то сладковатым, ночным. Где-то далеко, в лесу, ухнула сова.

Я как раз подумала, что здесь очень тихо и очень красиво, когда за спиной хлопнула калитка.

Я обернулась.

От ворот к нам через луг шел человек. Высокий, широкоплечий, в черном плаще Стражи. В руке у него был фонарь, и в его свете я видела только силуэт. Но мне не нужно было его видеть.

Стена у меня в голове дрогнула. Не от удара — от жара. Будто кто-то подошел к ней вплотную и встал, не касаясь.

Бриан тоже обернулся. Посмотрел. Вздохнул — без раздражения, скорее с какой-то усталой иронией.

— Ну конечно, — сказал он себе под нос.

Деймон остановился в пяти шагах от нас. Фонарь в его руке светил ровно, не дрожа. Лицо было спокойным и совершенно непроницаемым. Только глаза в свете фонаря казались темнее, чем обычно.

— Кадетам запрещено находиться за стеной после отбоя без сопровождения Стражи, — сказал он ровным голосом. Голосом главы Совета Стражи. — Пункт тридцать восемь устава.

— У меня разрешение мадам Варгас, — сказал Бриан вежливо. — С печатью.

— Разрешение на выход, — сказал Деймон. — Не на выход без сопровождения. После нападения гримваргов неделю назад ректор ввел новое правило: все выходы за стену — только со Стражей.

Я посмотрела на Бриана. Бриан посмотрел на меня. Это правило, судя по его лицу, он слышал впервые.

— И кто же нас будет сопровождать? — спросила я.

Деймон посмотрел на меня. Впервые за всё это время — прямо на меня.

— Я, кадет Вейн, — сказал он, передразнивая мою интонацию, и прищурился.

***

Он шел за нами в двадцати шагах. Всю дорогу через луг. Молча. С фонарем в руке.

Я чувствовала его спиной. Каждый шаг. Каждый вздох. Жар, который шел от него и упирался в мою стену, как теплая ладонь в холодное стекло.

Бриан шел рядом со мной и рассказывал про лунную мяту. Спокойно, неторопливо, будто за нами никто не шел. Что она растет только там, где земля пропитана старой магией. Что ее нельзя срезать ножом — только срывать пальцами, иначе она темнеет. Что ее цветы раскрываются не от луны, а от света вообще, но лунный свет — единственный, который она переносит без вреда.

— А зачем она тебе? — спросила я. — Какой пациент?

Бриан чуть помолчал.

— Из нее делают настойку для тех, кто держит ментальный щит слишком долго, — сказал он. — Она не ослабляет щит. Она снимает боль. Тот сбор, что я тебе дал, — это временное. Без мяты он через месяц перестанет действовать.

Я остановилась.

— Это для меня?

— Половина, — сказал Бриан и улыбнулся. — Вторая половина — для лазарета. После Кровавой Луны у нас десяток стражников с головными болями. Не думай, что ты особенная.

Но я видела, как он отвел глаза. И услышала, как в двадцати шагах за нами на секунду остановились шаги.

***

Мята росла на самой кромке леса, у корней старых деревьев, в густой тени. Если бы Бриан не показал — я бы не заметила. Невысокие кустики с узкими темными листьями, почти черными в лунном свете, и бутоны — тугие, закрытые, размером с горошину, бледно-серебристые.

— Держи светоч ближе, — сказал Бриан, опускаясь на колени в мокрую траву. — Вот так. Над самым кустом.

Я подняла светоч. Холодный свет внутри стеклянного шара закружился быстрее.

Ничего не произошло.

— Странно, — пробормотал Бриан. — Обычно они раскрываются от светоча за минуту. Может, луна еще не поднялась достаточно…

Я посмотрела на светоч в своей руке. На холодный, равнодушный свет внутри стекла. И подумала: а если не этот свет?

Я отставила светоч в сторону, на траву. Подняла пустую ладонь над кустом. И позвала свой.

Здесь, в Этерии, он откликнулся сразу. Не как в Петербурге, когда приходилось его требовать. Мягко, послушно, как вода в ладонях. Серебряный, чуть голубоватый, теплый. Он разлился над кустом тонкой дымкой.

И мята раскрылась.

Не один бутон — все сразу. Десятки, сотни крошечных серебряных цветков развернулись под моей ладонью, как звезды, которые кто-то зажег одну за другой. А потом — на соседнем кусте. И на следующем. Волна раскрывающихся цветов покатилась от меня по опушке, вдоль корней, вдоль кромки леса, дальше и дальше, туда, куда не доставал мой свет, — будто цветы передавали его друг другу. Воздух наполнился запахом — прохладным, сладким, чуть пряным. Над опушкой поплыло тихое серебряное свечение.

Бриан стоял на коленях в траве и смотрел на это, приоткрыв рот.

— Айрин, — сказал он тихо. — Я собираю ее третий год. Я никогда… Она никогда так не раскрывалась. Никогда. Ни для кого.

Я опустила руку. Свет погас, но цветы остались раскрытыми. Вся опушка серебрилась, как Нева под луной.

Я обернулась.

Деймон стоял там же, в двадцати шагах. Он опустил фонарь. И смотрел не на цветы.

На меня.

Так, как смотрел когда-то на плацу, когда треснул Кристалл Судьбы. Как смотрел в ночь Кровавой Луны на вершине Цитадели, когда мой свет и его Тень сплелись в одно. С таким выражением, которое я не могла прочитать и от которого у меня так предательски заныло под ребрами.

Потом он отвернулся. И стал смотреть на лес.

***

Бриан собирал мяту больше часа. Аккуратно, кустик за кустиком, срывая цветы пальцами и укладывая в корзину на влажный мох. Я помогала. Потом он ушел вдоль опушки дальше, к старому дубу, где, по его словам, росли самые крупные кусты, — и мы с Деймоном остались вдвоем.

Двадцать шагов. Он — с фонарем у кромки леса. Я — на коленях в траве, с серебряными цветами в ладонях.

Долго никто не говорил.

— Ты за мной следишь, — сказала я наконец. Не оборачиваясь.

— Я сопровождаю.

— По новому правилу ректора.

— Да.

Я сорвала еще один цветок. Положила в корзину.

— Кай говорил, — сказала я, — что южную стену сегодня держит четвертый отряд Стражи. Не ты.

Пауза.

— Кай слишком много говорит, — сказал Деймон.

— Да, — согласилась я. — Особенно тебе.

Тишина. Сова ухнула снова, ближе.

— Сорок девять, — сказал он. Тихо. Почти без выражения.

Я замерла с цветком в пальцах.

— Что?

— Сорок девять роз. Как-то маловато. — Его голос был ровным, слишком ровным. Таким ровным, каким бывает лед на реке, под которым течет вода. — Белые и голубые. Кай сказал.

Я медленно положила цветок в корзину. Встала. Отряхнула колени. И только тогда обернулась.

Он стоял у кромки леса, опустив фонарь. Лицо в его свете было резким, усталым, неподвижным. Только челюсть была сжата так, что на скулах проступили желваки.

— Тебя это не касается, — сказала я.

Я могла сказать: «Я ему отказала». Могла сказать: «Он мой друг». Могла сказать правду — что я сидела на кровати и смотрела на эти розы и думала не о Тёме. Это было бы честно. Это было бы просто.

Я не сказала. Он пять месяцев знал обо мне всё, чего я не хотела, чтобы он знал. Пусть теперь не знает того, что хотел бы.

Деймон смотрел на меня долго. Потом медленно кивнул.

— Может быть, — сказал он. — Пока.

— Пока?

Он поставил фонарь на траву. Выпрямился. И впервые за этот вечер сделал шаг ко мне. Один, не больше. Девятнадцать шагов вместо двадцати.

— Я решал за тебя, — сказал он. Голос был ровным, но я видела, чего ему стоит эта ровность: пальцы, сжатые в кулак, побелели. — Когда надел на тебя кулон. Когда вытолкнул тебя через арку. Когда попросил Магнуса запереть дверь. Каждый раз решал за тебя и называл это заботой. Я защищал тебя не потому, что ты слабая. А потому, что не мог тебя потерять. — Больше не буду. Ты выбираешь. С кем собирать мяту. С кем гулять. Кого прощать, а кого нет.

— Как благородно.

— Нет, — сказал он. — Не благородно. — Он посмотрел в сторону старого дуба, где в темноте мелькал светоч Бриана, и у него дернулась челюсть. — Благородно было бы отойти в сторону. А я не отойду.

Я молчала.

— Я не полезу тебе в голову. Не буду ничего подстраивать и не пойду к Эверхарту с разговорами. — Уголок его рта дрогнул — почти усмешка, злая, на самого себя. — Хотя, видят боги, очень хочется. Он хороший. Это бесит больше всего. — Он снова посмотрел на меня. — Но я буду рядом. Каждый день. Открыто, у тебя на глазах. Не через камень на шее — сам. Пока ты не посмотришь мне в глаза и не скажешь: «Уйди». И не будешь иметь это в виду.

— А если скажу?

Он помолчал.

— Тогда уйду, — сказал он. — Но ты еще не сказала.

Я открыла рот. И поняла, что не могу. Не потому, что не хочу. Слово застряло где-то в горле, как кость, и не шло.

Он это видел. Я знала, что видел. Но не сделал больше ни шага.

— А то, что ты идешь за нами третий час? — спросила я наконец. Голос вышел хриплым. — Это тоже «рядом»?

— Это другое. — Он кивнул на лес, на темную, глухую кромку за голубым мерцанием Барьера. — Неделю назад гримварги дошли до южной стены. Я был там. Я видел, сколько их было. Сюда, к опушке, они вышли тоже. — Пауза. — Гулять можешь с кем захочешь. Но на краю леса, где неделю назад были гримварги, ты без меня стоять не будешь. Можешь ненавидеть меня за это.

Внутри что-то дрогнуло. Стена качнулась.

Я выпрямила ее. Камень к камню.

— Айрин! — донеслось от старого дуба. Голос Бриана. — Иди сюда, посмотри! Здесь кусты в два раза больше!

Я посмотрела на Деймона еще секунду. Он поднял фонарь с травы. Кивнул едва заметно в сторону дуба: иди. И добавил тихо, так, чтобы слышала только я:

— Я здесь.

Я пошла.

***

Мы вернулись к воротам во втором часу ночи. Корзина Бриана была полна серебряных цветов до самого края. Они светились в темноте — тихо, ровно, как светлячки, — и от них пахло сладко и прохладно.

Деймон шел сзади всю дорогу. Двадцать шагов. Ни ближе, ни дальше.

У калитки Бриан обернулся к нему.

— Лорд Блэквуд, — сказал он вежливо. — Спасибо за сопровождение.

Деймон посмотрел на него сверху вниз. Долго. Бриан выдержал взгляд — спокойно, без вызова, как выдерживал его год назад в лазарете.

— Эверхарт, — сказал Деймон, кивнув ему еле заметно.

И ушел в темноту двора, к казармам Стражи, не оглядываясь.

Бриан проводил его взглядом. Потом посмотрел на меня.

— Он всегда такой? — спросил он с легкой улыбкой.

— Раньше был хуже, — сказала я.

Бриан рассмеялся. Тихо, необидно.

— Знаешь, — сказал он, перекладывая корзину на другую руку, — я год назад думал, что он тебя погубит. Холодный, жестокий, вечно злой. Думал, ты с ним пропадешь. — Он помолчал. Посмотрел туда, где в темноте скрылся Деймон. — А сегодня он три часа шел за нами по мокрой траве с фонарем. И ни разу не подошел ближе двадцати шагов. — Бриан снова улыбнулся — грустно, понимающе. — Я, кажется, ошибался.

— В чем?

— В том, кто из вас пропадет, — сказал Бриан. — Спокойной ночи, Айрин. Настойка будет готова через три дня.

***

Той ночью я не пила чай.

Я лежала в темноте, смотрела в потолок и держала стену. Сама. Без подпорок. Голова болела, но не сильно — по сравнению с теми первыми ночами почти никак.

За стеной было тихо. Долго. Час, другой. Я уже решила, что он спит — впервые за всё это время, — и начала проваливаться в сон.

А потом что-то коснулось стены.

Не удар. Не стук. Прикосновение. Тихое, осторожное, как будто кто-то по ту сторону положил на камень раскрытую ладонь. И держал. Не толкая. Не пытаясь пройти. Просто держал — так, чтобы я знала, что он там. Что он не ушел.

Я лежала, не шевелясь. Сердце билось медленно и тяжело.

Мне не нужно было открывать стену, чтобы понять, что он чувствует. Это было слышно и так — через камень, через гранит набережной и штукатурку Академии. Не ярость. Не ревность. Не обида.

Что-то тихое, усталое и бесконечно терпеливое. Как человек, который сидит у закрытой двери и знает, что ее не откроют. И всё равно не уходит.

Я подняла руку в темноте. Положила ладонь на собственную грудь — туда, где под рубашкой лежала прохладная Слеза Этерии. И где раньше лежал теплый камень с его земель.

Я не открыла стену.

Но ладонь с груди не убрала до самого утра.

Глава 12

В начале октября Стейн объявил, что практикум по боевой подготовке у второго курса теперь будет вести не только он.

— Совет Стражи обязан передавать опыт младшим, — сказал он, стоя посреди Восточного манежа. Стальной протез на его правой руке тихо поблескивал рунами в утреннем свете, новая борода, наполовину седая, топорщилась, как у старого медведя. — Это написано в уставе. Пункт... — Он покосился на Вала.

— Пятьдесят два, — сказал Вал.

— Пятьдесят два, — повторил Стейн. — Поэтому раз в неделю, по четвергам, со мной будет работать ассистент. Лучший боец старшего курса.

Он не стал называть имени. Ему не нужно было. Двадцать с лишним кадетов второго курса, стоявших шеренгой на песке, одновременно повернули головы к воротам манежа.

Деймон стоял в проеме, прислонившись плечом к косяку. В черной тренировочной рубашке с закатанными рукавами, в кожаных наручах, с деревянным учебным клинком в руке.

Я чувствовала его взгляд так же ясно, как чувствовала песок под ботинками: он скользнул по шеренге и остановился. На мне. На полсекунды. И ушел.

Стена у меня в голове не дрогнула. За месяц я научилась держать ее, даже когда он стоял в трех шагах. Даже когда шел за мной по лугу. Даже когда по ночам лежал по ту сторону, положив ладонь на камень.

— Деймон Блэквуд, — сказал Стейн. — Прошу.

***

Первый час всё было почти нормально.

Деймон работал с кадетами по очереди. Ставил стойку, поправлял хват, показывал, как уходить от удара сверху. Говорил мало, коротко, ровно. Голосом наставника, не лорда. Первокурсницы, которые в этот час сидели на галерее над манежем, — у них было окно между лекциями, и они почему-то всегда проводили его здесь, — смотрели на него, не отрываясь.

Ко мне он не подошел ни разу. Я работала в паре с Валом, потом с Кассандрой, потом снова с Валом. Слышала голос Деймона за спиной, справа, слева — и ни разу рядом.

— Он тебя обходит, — шепнула Лив, когда нас поставили друг напротив друга на отработку защиты. Она замахнулась деревянным клинком, я ушла. — Как воду. Ты заметила?

— Заметила.

— Это специально?

— Это Стейн, — сказала я. — Он обещал не ставить нас вместе. Без риска сжечь манеж.

Лив опустила клинок и посмотрела мне за спину. На ее лице появилось странное выражение.

— Айрин, — сказала она. — Кажется, Стейн передумал.

Я обернулась.

Стейн стоял в центре манежа, у очерченного на песке круга — того самого, где проводили показательные бои. Смотрел на меня. Потом на Деймона, который отошел к стене и пил воду из фляги. Я застыла. Мое тело отзывалось на каждую упавшую каплю с его подбородка на грудь, Слеза Этерии на моей шее немного дрогнула, и я почувствовала, как глаза начинают серебриться — едва... совсем едва. Я попыталась спешно моргнуть, но было поздно. Черт. Он заметил.

— Кадеты, — сказал Стейн, и манеж затих. — Вы месяц отрабатываете стойки и удары на манекенах и друг на друге. Это хорошо. Но давайте вспомним, что такое настоящий бой. Не учебный. Не показательный. Настоящий. Когда двое дерутся в полную силу и никто никому не поддается.