Крылья из Пепла

Кто-то в шеренге сглотнул.

— Правила, — продолжил Стейн. — Деревянные клинки. Без магии — ни Тени, ни света, ни стихий. Без вот этих ваших... — Он неопределенно повел в воздухе руками. Кто-то сзади засмеялся. Наверное, Кай. Он тоже был здесь.

— Всё остальное разрешено. Бой до касания клинком горла, сердца или печени — или до сдачи. — Он повернулся к стене. — Блэквуд. В круг.

Деймон поставил флягу на скамью. Медленно. Посмотрел на Стейна.

— Профессор.

— В круг, Блэквуд.

Деймон вышел в круг. Встал, опустив клинок. Лицо у него было каменным.

— Вейн, — сказал Стейн.

На манеже стало так тихо, что я слышала, как на галерее у первокурсниц скрипнула скамья.

— Профессор, — сказал Деймон ровно. — Это не лучшая идея.

— Мне сказали, вы расстались, — сказал Стейн, не глядя на него. Он смотрел на меня. — Оба сказали. Значит, ничего личного нет. Значит, вы просто два бойца. Лучший на четвертом курсе — и лучшая на втором. — Или я ошибаюсь, кадет Вейн?

Я смотрела на Стейна. На его тяжелые глаза из-под седых бровей. На шрам, рассекающий бровь и щеку, — и новый, под бородой, который он получил в ночь Кровавой Луны, держа ворота.

Он знал. Конечно, он знал. Он не был слепым. И он поставил меня перед выбором — при всех. Отказаться и признать, что ничего не кончено. Или выйти.

Я сняла с пояса деревянный клинок.

— Нет, профессор, — сказала я. — Не ошибаетесь.

И вошла в круг.

***

Мы стояли друг напротив друга. Пять шагов песка.

Вблизи он казался еще больше. Рубашка натянулась на плечах, рукава закатаны до локтей, и на предплечьях проступали вены. На левом запястье, над наручем, — черная лента. Моя. Он всё еще ее носил.

Он смотрел на меня. Не как на противника. Так, как смотрят на что-то хрупкое, что боятся уронить.

И я поняла, что он будет поддаваться.

— Начали, — сказал Стейн.

Деймон не двинулся. Стоял, опустив клинок, ждал. Я пошла первой — шаг, финт, удар в корпус. Он ушел. Легко, лениво, будто отмахнулся от мухи. Я ударила снова. Он отбил — мягко, почти бережно, так, что клинок даже не дрогнул у меня в руке.

Я ударила ногой — прямым толчком в живот, тем, которому меня учил Палыч. В Этерии так не дерутся. Он не ожидал — я видела, как на долю секунды расширились его глаза. Но удар прошел вскользь, по касательной, и он отступил на шаг, будто нарочно.

Будто нарочно дал мне попасть.

Он не атаковал. Ни разу. Он защищался — безупречно, точно, без единой ошибки — и не атаковал. Отбивал, уходил, отступал. Двигался вполсилы, на полтона медленнее, чем мог. Я видела это. Я помнила, как он двигался год назад на плацу, как двигался в ночь Кровавой Луны. Это был не он.

В шеренге начали перешептываться. Я слышала: «...он же ее жалеет...», «...а говорили, расстались...».

Злость поднялась во мне — горячая, тяжелая, та самая, которая пришла весной вместе с ледоходом. Не на шепот. На него. Он полгода решал за меня. Решал, где мне жить, что мне чувствовать, что мне знать. А теперь решил, что мне нельзя проиграть по-настоящему.

Стена дрогнула.

Я не успела ее удержать. Злость ударила в нее изнутри — не снаружи, как его стук по ночам, а изнутри, из меня самой, — и по граниту набережной побежала трещина. Тонкая, как волос. На одно мгновение.

Но этого мгновения хватило.

«Не смей мне поддаваться».

Мысль вылетела сквозь трещину раньше, чем я успела ее поймать. Четкая. Злая. Громкая, как крик.

«Только попробуй мне поддаться. Я не стеклянная. Я не твоя Пташка, которую надо держать в ладонях. Дерись по-настоящему или уходи из круга».

Деймон замер.

Посреди движения, с клинком на полпути. Я видела, как дрогнуло его лицо. Как потемнели глаза — не до черного, а глубже, теплее, как угли, когда на них подуешь.

Я попыталась закрыться. Поздно. Он услышал.

Он медленно выпрямился. Перехватил клинок — по-другому, иначе, жестче. Чуть развернул плечи.

И я увидела, как он изменился. Весь. Сразу. Как будто снял с себя что-то тяжелое, что носил весь этот час. Стойка стала ниже. Взгляд — острее. Из него ушла осторожность.

— Как скажешь, — сказал он тихо.

И пошел вперед.

***

Я не успела даже понять, откуда пришел первый удар.

Клинок прилетел сбоку, быстро, так быстро, что я уклонилась больше инстинктом, чем глазами. Второй — снизу. Я отбила, и удар отдался у меня в плечо до самой лопатки, как будто я ударила деревом по камню. Третий. Четвертый. Он шел на меня, как шторм на берег, ровно, неумолимо, и каждый его удар был тяжелее моего вдвое.

Кай был прав. Он стал сильнее. Намного.

Я отступала. Уходила — шаг, скрут, шаг, — как учил Стейн, как учил Палыч. Он загонял меня к краю круга. Я чувствовала, как песок под ногами становится мягче, рыхлее — край близко.

«Ты уходишь и не бьешь, — сказал Палыч у меня в голове. — Зачем уходишь, если не бьешь?»

Я перестала уходить.

Когда его клинок пошел сверху, я не отступила — шагнула навстречу. Внутрь, под удар, туда, где он меня не ждал. Его клинок прошел у меня над плечом. А я была уже вплотную. Так близко, что почувствовала, как от него пахнет кедром и дымом.

И ударила коленом.

В ребра, сбоку, со всего разворота, — так, как в Этерии никто не бьет. Как бьют в подвале на ринге, под крики «Пташ-ка!». Колено вошло в мышцы, как в доску. Я услышала, как у него вырвался воздух — короткий, резкий звук.

По манежу прошел вздох.

Я не остановилась. Схватила его за шею — клинч, как учил Палыч, руки замком на затылке — и ударила коленом еще раз. И еще. И локтем, коротко, снизу, в челюсть.

Он ушел от локтя в последний момент. Я почувствовала, как мой локоть скользнул по его скуле, по щетине. А потом его рука сомкнулась на моем запястье.

Он не стал вырываться из клинча. Он сделал то, чего я не ожидала. Шагнул назад, рывком, и потянул меня за собой — через бедро, через себя, — и мир перевернулся.

Я упала на песок.

Подбородок к груди. Хлопок ладонями. Выдох.

Я не ударилась. Перекатилась, вскочила — клинок остался на песке, у его ног, но это было неважно. С галереи кто-то вскрикнул. Кажется, Нора.

Деймон стоял в двух шагах. Дышал тяжело, рукой прижимал бок, туда, где мое колено нашло ребра. На скуле краснела ссадина от моего локтя. И смотрел на меня.

В его взгляде было что-то, чего я никогда раньше не видела. Не жалость. Не осторожность. Не нежность даже.

Удивление. Острое, яркое, почти детское удивление. И под ним — что-то еще. Что-то, от чего у меня горячо стало в груди.

— Где ты этому научилась? — спросил он хрипло.

— Бои, — сказала я.

Уголок его рта дрогнул.

Я подхватила с песка свой клинок и пошла на него снова.

***

Это длилось еще две минуты. Может, три.

Он пошел первым. Удар в плечо, удар в бедро, снова в плечо — быстро, ровно, как молот по наковальне. Я отбила два. Третий скользнул по плечу. Касание, но не смертельное. Стейн не остановил бой.

Я поняла, что он делает. Он гнал меня по кругу влево. Каждый раз влево. Туда, где у меня слабее нога после того падения на манеже.

В следующий раз я не ушла влево. Я ушла вправо, против его удара, и плечо обожгло — его клинок прошел вскользь, — но я была сбоку от него, а не перед ним. И ударила в живот. По-настоящему. Он отступил на шаг, и в шеренге кто-то присвистнул.

Он посмотрел на меня. Коротко. И я увидела в его глазах интерес.

А потом он стал быстрее.

Песок летел из-под ног. Его дыхание. Мое дыхание. Жар, идущий от него, такой сильный, что у меня горели щеки, будто я дралась не с человеком, а с раскаленной печью. Я отступала, ловила его удары на клинок у самой рукояти, как учил Стейн, чтобы не выбило из рук, и всё время смотрела на одно.

На короткий запасной нож у него на поясе. Слева. Он всегда носил его там. «Смотри не на клинок, — говорил Дмитрий. — Смотри, что у него еще есть. Тот, кто забыл про свой второй нож, отдает его тебе».

И то, как он двигался. Я помнила его на плацу год назад — холодного, точного, безупречного. Сейчас он был другим. Он дрался так, будто что-то внутри него горело и рвалось наружу, а он держал это обеими руками и не выпускал. В каждом ударе была сила, которую он сдерживал, — я чувствовала это, как чувствуют напряжение натянутого лука. Его Тень держалась в стороне.

И всё равно он был сильнее. На голову. На две.

Он поймал мой клинок своим, провернул — и мой отлетел в сторону, кувыркаясь в воздухе. Я рванулась за ним, но Деймон был быстрее. Подсечка. Я снова упала на песок — правильно, на спину, — и не успела подняться.

Он был сверху. Колено на песке у моего бедра, левая рука прижимает мое запястье к земле, деревянный клинок — поперек моего горла. Не давит. Просто лежит. Касание.

Смертельное.

Но и моя правая рука была свободна. И в ней был клинок. Не мой — его. Тот самый короткий запасной нож. Я выдернула его у него из-за пояса, когда он заваливал меня на песок, — в ту единственную секунду, когда обе его руки были заняты мной.

Острие упиралось ему под ребра. Справа. Туда, где печень.

Мы замерли. Оба. Его лицо — в ладони от моего. Его дыхание — на моих губах. Глаза — темные, огромные, близко-близко. Я видела каждую ресницу, каждую золотую искру в радужке, ссадину на скуле от моего локтя.

Тишина в манеже стояла такая, что было слышно, как на галерее кто-то уронил книгу.

— Стоп, — сказал Стейн.

Он подошел к нам. Медленно, тяжело, проваливаясь сапогами в песок. Остановился над нами. Посмотрел на клинок у моего горла. Потом на нож у ребер Деймона.

— Блэквуд — горло, — сказал он. — Смертельно, мгновенно. Вейн — печень. Смертельно. — Он помолчал. — Через минуту.

Он посмотрел на Деймона.

— Минуту вы бы прожили, Блэквуд. Этого хватило бы, чтобы убить ее. Победа ваша.

Пауза.

— Но если бы она была быстрее на полсекунды, — сказал Стейн, — вы бы сейчас лежали в лазарете с распоротым боком. И я бы не стал вас вытаскивать. — Он повернулся к шеренге. — Вот это, кадеты, был настоящий бой. Запомните. Он закатил глаза и отошел от нас в другой конец манежа.

Деймон не двигался. Всё еще надо мной, всё еще с клинком на моем горле. Смотрел мне в глаза.

А потом наклонился еще чуть ближе. И сказал — тихо, так, что не услышал никто, кроме меня:

— Сносно, Вейн.

И я увидела, как дрогнул уголок его рта. Не усмешка, как год назад на плацу. Не насмешка. Улыбка. Первая улыбка, которую я видела на его лице с марта.

Мое сердце сделало что-то странное. Будто споткнулось.

Он поднялся. Протянул мне руку.

Я посмотрела на руку. Потом на него. Потом встала сама — без его помощи, оттолкнувшись от песка. Отряхнула колени. Отдала ему нож рукоятью вперед.

Он взял. Его пальцы на секунду коснулись моих.

Горячие. Как раскаленный камень.

***

— Я выиграл двенадцать монет, — сообщил Кай, когда мы с Лив вышли из манежа. Он стоял у стены, подкидывая в ладони тугой кошелек, и сиял. — Половина второго курса ставила, что Блэквуд уложит тебя за минуту. Вторая половина — что он вообще не станет драться. Ставил на «три минуты и ничья по сути» только я.

— Ты сделал ставку? — спросила Лив с угрозой.

— Я ставил на правду, — с достоинством сказал Кай. — Это разные вещи.

Нора догнала нас у лестницы. Она весь бой просидела на галерее вместе с другими первокурсниками: Стейн пускал их смотреть практикум старших — «пусть видят, что их ждет». Запыхавшаяся, с горящими щеками, глаза — огромные.

— Айрин! — Она схватила меня за рукав. — Ты упала! Два раза! И оба раза — правильно! Подбородок, хлопок, выдох! Я видела! Я считала!

— Двадцать четыре и двадцать пять, — сказала я.

Нора засмеялась — громко, по-настоящему, впервые с тех пор, как я ее знала.

А я посмотрела назад, на манеж. Через открытые ворота было видно, как Деймон стоит у скамьи, спиной к нам, и вытирает лицо полотенцем. Рядом с ним на скамье лежал его деревянный клинок.

Рукоять у клинка была черной. Не темной — черной, обугленной, как головня из костра. Там, где он сжимал ее рукой.

Я остановилась.

— Айрин? — Лив тронула меня за локоть.

Я не ответила. Смотрела на эту рукоять. На тонкую струйку дыма, которая поднималась от нее и таяла в воздухе.

Учебные клинки делали из железного дуба. Его нельзя поджечь даже факелом. Я знала это, потому что Вал как-то на спор пытался.

Деймон, будто почувствовав мой взгляд, обернулся. Увидел, куда я смотрю. И быстрым, небрежным движением набросил на клинок полотенце.

***

А трещина осталась.

Я поняла это вечером, когда легла спать и привычно проверила стену. Камень к камню, ряд за рядом. Всё было на месте. Почти.

В одном месте, у самого основания, проходила тонкая, как волос, линия. Я заделала ее, но не до конца. Что-то не давало ей закрыться. Будто она была не снаружи, а внутри камня.

И сквозь нее — тонко, едва ощутимо — сочилось тепло.

Не мысли. Не слова. Он не пытался пробиться. Просто через эту трещину я чувствовала то, что чувствовал он. Совсем немного. Как свет сквозь щель под дверью.

Он не спал. Он сидел где-то в темноте — в казармах Стражи, на крыше, на стене, не знаю — и думал обо мне. Я не знала, что именно. Но чувствовала, какого цвета это было.

Не ревность. Не злость. Не вина даже.

Гордость. Огромная, горячая, ослепительная, как полдень. Такая, от которой хочется смеяться в голос.

И под ней, глубже, тише, — что-то, от чего у меня защипало глаза.

Я лежала в темноте и не заделывала трещину. Я говорила себе, что не могу. Что она не закрывается. Что это не мое решение.

Это была неправда. И я это знала.

***

Утром у дверей моей комнаты меня ждал курьер ректора. Мальчишка-первокурсник в форменной ливрее, с запечатанным письмом в руке.

— Кадет Айрин Вейн? — спросил он, вытянувшись.

— Да.

— Вам. Лично в руки. От ректора Магнуса Норда.

Я сломала печать. Внутри был один лист толстой бумаги с гербом Валориса — и несколько строчек, написанных ровным, четким почерком ректора.

«Кадет Вейн. Завтра в полдень вы приглашены на заседание Верховного Совета Этерии в Валорисе. Вопрос: Излом и мир людей. Совет желает выслушать вас лично. Явка обязательна. М. Н.»

И ниже, другими чернилами, мельче, будто дописано в последний момент:

«Возьмите с собой вашу тетрадь».

— И еще, — сказал курьер, переминаясь с ноги на ногу. — Мне велели передать, что лорд Блэквуд тоже приглашен. И лорд Альрик Блэквуд прибывает сегодня вечером.

Я медленно сложила письмо.

Альрик Блэквуд. Отец Деймона. Человек, которого я никогда не видела и который, по словам Кассандры год назад, никогда бы не позволил своему сыну связаться с «земной пустышкой».

Человек, который девятнадцать лет назад знал мою мать.

Глава 13

Зал Совета в Валорисе открывали редко.

Я знала о нем только по рассказам Вала: круглая башня за Цитаделью, где когда-то, еще до основания академии, заседали хранители Края Магов. Высокий купол. Семь кресел по кругу. И в центре — круглая площадка из черного камня, на которую ставили того, кого Совет хотел выслушать.

Теперь на этой площадке стояла я.

Свет падал сверху, из узких окон под куполом, и ложился ровным кругом на черный камень у меня под ногами. Всё остальное тонуло в полумраке. Семь кресел, высоких, резных, темного дерева, стояли вокруг меня на возвышении, и мне приходилось поднимать голову, чтобы видеть лица.

Я поймала себя на том, что встала в базовую стойку. Ноги на ширине плеч, вес на передней, колени мягкие. Палыч бы одобрил. Стейн бы сказал, что в зале Совета не дерутся.

Я не стала менять стойку.

***

Кресел было семь. Шесть были заняты.

Справа от меня сидел Магнус. Седые волосы до плеч, руки сложены на набалдашнике трости, которой он раньше никогда не носил. Он кивнул мне — едва заметно, одними глазами.

Рядом с ним — генерал Морган Корвус. Я узнала его по описанию Кая: командующий армией Этерии и боевыми отрядами Стражи. Квадратный, тяжелый, седой ежик волос, лицо, будто вырубленное из того же черного камня, что и площадка подо мной. Он смотрел на меня так, как Палыч смотрел на новичков.

Дальше — двое, которых я не знала. Пожилая женщина в серебристом платье, с тонким острым лицом и папкой бумаг на коленях. И полный рыжебородый мужчина с перстнями на всех пальцах, который нетерпеливо барабанил по подлокотнику.

Еще дальше, по левую руку от меня, — лорд Валериан Векс.

Я никогда его не видела. Но узнала сразу. Не по описанию — по тому, как у меня похолодели руки.

Он был красив. Невероятно, неправдоподобно красив, как статуя в храме: светлые кудри до плеч, правильное лицо, светлые глаза — голубые или серебристые, в полумраке не разобрать. Мягкая, почти ласковая улыбка. Он сидел, чуть откинувшись в кресле, и смотрел на меня с теплым, доброжелательным интересом. Как добрый дядюшка на племянницу, которую не видел много лет.

Это кресло когда-то принадлежало моему отцу.

Я знала это от Вала, который раскопал в архиве старые протоколы Совета: когда отец погиб, его место занял лорд Векс. Через месяц. И я помнила письмо Элеоноры из шкатулки на Черном Утесе: в Совете есть предатель. Без имени.

Я ничего не знала наверняка. Но он улыбался мне из кресла моего отца.

Я не отвела глаз. Он, кажется, это заметил — улыбка стала чуть шире.

Седьмое кресло, напротив меня, прямо над площадкой, было пустым.

А за спинками кресел, в полумраке у стены, на длинной скамье для свидетелей, сидел Деймон. В черном парадном колете Стражи, прямой, неподвижный. Как статуя у входа в Усыпальницу.

Он смотрел не на меня. На пустое кресло.

***

Дверь за моей спиной открылась. Я услышала шаги — тяжелые, размеренные, гулкие. Кто-то шел через зал, не торопясь, так, как ходят люди, которых всегда ждут.

Он прошел мимо площадки, мимо меня, не взглянув, и поднялся на возвышение к седьмому креслу.

Высокий. Очень высокий, выше Деймона. С царственной осанкой, которую не могли согнуть ни годы, ни морщины. Темные волосы, густо прошитые сединой. Резкая, волевая линия скул — та же, что у сына. Те же крепко сжатые губы.

Только глаза были другими. Карие. Тяжелые. Без единой золотой искры.

Лорд Альрик Блэквуд, Верховный Правитель Теневых Земель, глава Верховного Совета Магов, сел в седьмое кресло. Положил руки на подлокотники. И только тогда посмотрел на меня.

И замер.

Я видела, как это произошло. Как дрогнуло его лицо — одно мгновение, не больше. Как сжались пальцы на подлокотниках. Как на долю секунды из его глаз ушла вся тяжесть, и осталось что-то совсем другое — изумленное, растерянное, почти беззащитное. Будто он увидел призрака.

Потом это ушло. Лицо стало каменным. Он отвел взгляд, будто ничего не было.

Но я видела. И Магнус, судя по тому, как он чуть наклонил голову, тоже.

А за спинками кресел Деймон впервые за всё время перевел взгляд с отца на меня.

***

— Заседание Верховного Совета Магов открыто, — сказал Альрик. Голос был низким, ровным, гулким под куполом. — Вопрос: Излом между Этерией и миром людей. Судьба Излома и кадета Айрин Вейн.

Он сказал «судьба кадета Айрин Вейн» так, будто речь шла о мешке с зерном. Я не шевельнулась.

— Генерал Корвус, — продолжил Альрик. — Ваше предложение.

Корвус поднялся. Говорил коротко, сухо, рублеными фразами, как отдают приказы.

— Излом — это дыра, — сказал он. — Дыра в чужой мир — дыра в обороне. Девятнадцать лет назад через эту дыру прошла беда. В марте через нее чуть не ушли оба ключа. Сейчас Печать держится, но Подножие давит на нее со всех сторон. Каждая открытая дверь — лишний риск. Мое предложение: закрыть Излом навсегда. Полностью, с обеих сторон. Без исключений.

— А кадет Вейн? — спросила пожилая женщина в серебристом платье.

— Кадет Вейн решит сама, по какую сторону ей остаться, — сказал Корвус. — До того, как Излом закроют. Ничего личного, кадет. — Он посмотрел на меня. — Просто оборона.

Он сел.

Я ожидала, что почувствую злость. Не почувствовала. Он не врал. Он и правда так думал. Он смотрел на карту и видел дыру в стене. Я на его месте, наверное, думала бы так же.

— Лорд Векс, — сказал Альрик.

Векс поднялся. Медленно, плавно, с той же ласковой улыбкой.

— Я во многом согласен с уважаемым генералом, — сказал он. Голос у него был мягкий, тихий, приятный, как теплое молоко. Под куполом его было слышно в каждом углу, хотя он не повышал тона. — Но позвольте добавить одно соображение. Не о дыре в стене. О девушке.

Он посмотрел на меня. Тепло. Сочувственно.

— Кадет Вейн выросла в мире людей. Там ее дом, ее семья, ее бабушка, которая, насколько я знаю, уже немолода. — В Этерии кадет Вейн за один год пережила больше, чем иные маги за всю жизнь. Похищение. Ночь Кровавой Луны. Опустошение магией, едва не стоившее ей жизни. — Он чуть развел руками. — Мы, взрослые, должны думать о ее благе. Вернуть ее домой, туда, где ей ничего не грозит, и закрыть дверь, через которую к ней может прийти беда, — это не жестокость. Это забота.

Он сел.

В зале было тихо. Рыжебородый мужчина с перстнями кивнул. Пожилая женщина что-то записала.

А я стояла и думала, что Деймон в марте говорил почти теми же словами. «Ты слишком опасна для этого мира. А этот мир слишком опасен для тебя».

Только Деймон делал это из любви, защищая меня. А Векс — нет.

Я подняла глаза на скамью свидетелей. Деймон сидел совершенно неподвижно. Но его руки, лежавшие на коленях, были сжаты в кулаки. И от них — я видела это даже отсюда, в полумраке, — поднималась тонкая, едва заметная струйка дыма.

— Кадет Вейн, — сказал Альрик. — Совет желает выслушать вас.

***

Я заговорила не сразу.

Сначала открыла сумку на плече и достала тетрадь. Ту самую, с надписью на обложке. Потрепанную, с загнутыми углами, с пятном от чая на обложке и с маленьким кровавым отпечатком пальца на третьей странице — я порезалась бумагой в Петербурге, когда вклеивала карту.

— Лорд Векс прав, — сказала я. — Я пережила много. Спасибо, что заметили.

Векс чуть наклонил голову. Улыбнулся.

— Но я не согласна, что в мире людей мне ничего не грозит, — продолжила я. — Я провела там пять месяцев. И вот что я там нашла.

Я раскрыла тетрадь. Подняла так, чтобы видели все семь кресел.

— Гримварги, — сказала я. — В мире людей. С апреля по август. Таллин. Хельсинки. Краков. Эдинбург. Брюгге. Рига. Петербург — девять раз. Даты, места, свидетели. Люди видели их в темноте и думали, что это собаки. Они не знали, на что смотрят. Я знала.

По залу прошел шорох. Пожилая женщина подалась вперед.

— Излом был закрыт, — сказала я. — Запечатан с этой стороны. Я проверяла сорок ночей подряд. Он не открывался. Ни для меня, ни для кого. А гримварги всё равно пришли. Значит, они прошли не через Излом. Значит, есть другая дверь. Или другие двери. — Я перевернула страницу, показала карту с красными точками. — Они сужали кольцо. Вокруг того места, где жила я. Потому что я сняла Слезу Этерии и не прятала свой след. Они искали меня. Магию. Ключ. Или еще что-то.

Тишина под куполом стала такой густой, что ее можно было резать.

— Генерал Корвус говорит, что Излом — дыра в обороне, — сказала я. — Он прав. Но если вы закроете Излом, вы не закроете дыру. Вы просто перестанете ее видеть. Твари будут проходить в мир людей другими путями — и никто здесь об этом не узнает. Там нет Стражи. Нет магов. Есть только невинные люди, которые думают, что это собаки. — Я посмотрела на Векса. — А если отправить меня домой и закрыть за мной дверь, они придут за мной туда. Как приходили всё лето. Только в следующий раз никто не откроет Излом, чтобы прислать помощь.