Проза жизни или формула счастливого бытия

— И ритуальный танец исполнял у погребального костра, — философски продолжил Родя. — Да ты у нас еще, оказывается, пироман. Надо было контору жечь, квитанции — это полумеры.

— Исполняй хоть с бубном, хоть без… Это не поможет. Я наивно полагал, что отсутствие квитанции аннулирует и обязательства по платежу. Нет бумажки — нет и долга. Однако вчера произошло неожиданное событие: был отключен свет. А сегодня — газ. Почти год я жил в неведении, наслаждаясь жизнью, но вчера мои наивные иллюзии были разрушены… — Затянувшись жадным глотком дыма от догорающей сигареты, он бросил взгляд на Родиона.

— Нинка отходит быстро, как похмелье после рассола. Мне бы где‑нибудь пересидеть месяц — а там, глядишь, и простит. Может, у тебя?.. Что скажешь?

Родион на секунду замер, и в голове у него с бешеной скоростью закрутились шестерёнки — словно кто-то дёрнул рубильник на «форсаж мозга», и теперь всё внутри работало на пределе, выдавая один за другим варианты вежливого отказа. Он даже почувствовал этот внутренний гул — будто в черепной коробке запустили турбину, и теперь она натужно выдумывала оправдания.

— Не вариант, — выдал он наконец, стараясь говорить твёрдо, но так, чтобы в голосе не прозвучало ни капли личной неприязни — чисто объективные обстоятельства, ничего личного. — Я лунатизмом страдаю, по ночам я могу ходить по квартире, в том числе с опасными предметами вроде ножа. Утром я обнаруживаю лишь следы своей активности, например, вспоротые подушки.

— Да ты точно гонишь, — прищурился Вадим. В его взгляде плескалось столько недоверия, что им можно было бы наполнить бассейн для скептиков.

Родя кивнул на открытое окно своей квартиры, где тенью мелькал силуэт матери.

— Вот поэтому матушка моя навещает меня строго в дневные часы. Как в госучреждении: «Посещение строго с 9:00 до 18:00». Перед визитом — обязательный звонок. Без звонка — не входить, нарушение регламента.

— Так я на ночь закрываться буду, — не сдавался Вадим.

— А вдруг по пьянке забудешь? — Родя покачал головой. — А мне потом срок в психушке мотать. Знаешь, как там говорят? «Лунатик — это не диагноз, это стиль жизни. Но жить с ним — уже диагноз».

***

Около трех часов назад…

Аделаида всерьез задумалась о переезде. Соседи и раньше не питали к ней особой симпатии, а теперь и вовсе принялись перешептываться и бросать насмешливые взгляды вслед.

— Жалкие, заскорузлые души! — с презрением думала Аделаида. — Ни полета, ни проблеска вдохновения. Где им принять Музу, способную окрылять не только поэтов и художников, но и самых обыденных людей. Ее кредо — одна для всех!

Выбор нового места – дело тонкое. Благополучный район, конечно, важен, но главное – под чьим началом будет дом. Рассудительный и чуткий начальник, слесари – крепкие красавцы со стальными нервами, да улыбчивые, слегка застенчивые электрики – вот главные критерии. Хотя бы два из трех должны сойтись.

В приемный день она распахнула дверь конторы с броской вывеской ООО УК «Уютный дом».

— Мне бы к начальнику, — обратилась она к хрупкой девушке-диспетчеру.

— По коридору прямо, — не поднимая глаз и продолжая барабанить по клавишам, отрезала та.

Дверь с табличкой «Заместитель директора по работе с населением. Лев Борисович Пичуга» едва приоткрылась, выпуская в коридор миниатюрную старушку. Голову ее покрывал цветастый платок, поверх которого нелепо восседал бесформенный вязаный берет, напоминавший залежалую коровью лепешку. – Умаялся начальник, настрадался… Заснул, бедняга… За всех у Левушки душа болит, – прошептала она сочувственно. – Чутка обожди, дай отдохнуть.

Аделаида Тимуровна ждать не стала. Решительно переступив порог кабинета, она с гулким стуком захлопнула за собой дверь — так, что дремавший за столом пятидесятилетний лысоватый мужчина вздрогнул всем телом. Он оторвал от столешницы багровую, будто варёный рак, голову и уставился на незваную гостью мутным, заплывшим глазом. Второй глаз был наглухо запечатан прилипшим к щеке мятым листом бумаги формата А4.

– Здесь вам не психбольница, а серьезное учреждение… Целый день городские сумасшедшие идут и идут… Там на вывеске что написано? «Желтый дом»?

– Нет… «Уютный», – спокойно ответила Аделаида.

— Сразу видно, адекватная женщина, — прохрипел он, отхлебывая из пивной кружки некое подобие «ирландского кофе» по собственному рецепту: семьдесят процентов коньяка, остальное — неважно, хоть чай из пакетика. — Вот послушайте, — оторвал лист от лица он и зачитал:

заявление

Прошу принять срочные меры. Мой сосед сушит в подвале картошку, включая огромный вентилятор под моей квартирой от сильного ветра из-под пола срывает обои со стен, сижу под одеялом на диване как на айсберге.

Попкова А.И.

— Что это… Записка из сумасшедшего дома, что ли?

– Весеннее обострение, – констатировала Аделаида с усталой усмешкой.

— Я здесь для того, чтобы чинить… трубы, стены, а не лечить души! — взорвался Лев Борисыч. — Мне бы самому кто помог…

В глубине души он давно поставил на человечестве жирный крест — без апелляции, без надежды, без права на помилование. На пенсии он видел себя в глуши: хутор, покосившийся домик, забор в три доски, тишина — такая, что слышно, как время капает в пустоту. Чтобы ни картошки, ни соседей, ни этих бесконечных жалоб. Только покой. Одиночество. И, может, бутылка. И, пожалуй, бутылка — обязательно, как хлеб насущный, как утренний ритуал отречения от мира.

Хотя на прошлой неделе он чуть было не ускорил этот вопрос радикально. Убийство с особой жестокостью. Пожизненное заключение. Одиночка. Но — без спиртного. Вот тут он и остановился. Просто представил: одиночная камера. Тишина. Ни души. Троекратное «да»!.. Ни капли. Ни грамма. Ни намёка… Точно нет, однозначно нет, нет и нет! Кто бы подумал, что водка, старая, верная, окажется последней нравственной опорой? Что она, а не Библия, не мораль и не закон, спасёт его душу от грехопадения? Она, как старый товарищ, тихо шепнула: «Погоди». И он послушал.

Причина радикально опасных помыслов? Слабоумная старушка — фанатичная блюстительница качества линолеума на лестничных площадках.

Она обошла все этажи дома с линейкой и лупой. Замеряла диаметр сучков на линолеуме, имитирующем паркет. Фиксировала. Составляла протоколы.

— Это же третий сорт! — восклицала она с негодованием. — Одни сучки!

Он терпеливо объяснял: сучки — всего лишь рисунок, художественный замысел, призванный придать уют общественному пространству. Она же в ответ извлекала из недр своей сумки .потрёпанные советские ГОСТы и рукотворную таблицу:

— У вас трёхкратное превышение допустимого количества сучков на квадратный метр! — заявляла она, тыкая пальцем в столбцы цифр, словно в доказательства его вины.

Он выкладывал ей доводы — чёткие, выверенные, обоснованные. Демонстрировал сертификаты на высокий класс износостойкости при различных нагрузках, документы о пожарной безопасности напольного покрытия, санитарно-гигиенические заключения, протоколы лабораторных испытаний — всё по полочкам, всё с подписями и печатями.

А в ответ — хамское, примитивное: «Сам дурак». Словно плевок на свежевымытый пол.

И ведь что обидно: у врача в психбольнице есть весомый аргумент шприц с галоперидолом — средство радикальное, но действенное. Укол — и буйный пациент затихает, мир восстанавливается, порядок торжествует. А у него — только слово. Одно‑единственное, бессильное слово против этой стены наглой, беспросветной глупости.

И самое досадное — он знал: никакие новые факты, никакие рациональные доводы уже не помогут. Перед ним находилась не оппонентка, а неприступная крепость, чьи ворота наглухо заперты от любых доводов разума.

Он невольно бросал взгляд на забытый слесарный молоток, валявшийся на подоконнике. Тот лежал там давно — ещё с прошлой недели, когда чинили шкаф в углу. Тяжёлый, основательный, с удобной деревянной ручкой…

Несколько раз он вставал, будто бы размяться, и всякий раз оказывался возле подоконника. Рука сама тянулась — сначала просто коснуться, потом погладить шершавую поверхность ручки, затем сжать её в ладони. Молоток оказался на удивление увесистым, словно ждал своего часа.

Мысли были недобрые. В голове сами собой складывались картины: вот он берёт инструмент, вот делает шаг вперёд…

— Кхе-кхе, — деликатно напомнила о себе Аделаида, выдергивая Льва Борисовича из пучины воспоминаний в реальность.

— Да уж… Та еще работенка, — протянул он, выплывая из тягостного омута недавнего прошлого.

Лев Борисович машинально сложил из заявления гражданки Попковой А. И. бумажный самолётик и отправил его в полёт. Плавно покачивая крыльями, облетев кабинет, он мягко приземлился у ног Аделаиды.

— А слесари у вас, наверно, ко всему привыкшие? — неожиданно спросила посетительница, глядя на самолётик с непонятной улыбкой.

Лев Борисович хмыкнул, провёл рукой по седеющим вискам, скользнул взглядом по захламлённому столу — стопки бумаг, полупустая кружка, сломанный степлер, фотография в потрёпанной рамке — и уставился в окно.

— Пьют как не в себя, каждый день… — произнёс он глухо, словно разговаривал сам с собой. — Здесь полный дурдом, никакое молоко за вредность не спасёт… Только горькая, без неё никак.

Лев Борисович осушил кружку одним огромным глотком — так, будто пытался разом выпить не только содержимое, но и всю безысходность этого места: и бесконечную череду бессмысленных распоряжений, и споры пьяных слесарей, и собственную усталость, въевшуюся в кости.

– Можно я разденусь?

— Да пожалуйста, сколько угодно, — пробормотал он, тяжело, но вместе с тем как-то нежно опуская голову на стол, тихо засопев.

— Шарага, а не контора, — зло выплюнула Аделаида и, хлопнув дверью, вышла вон.

***

Аделаида Тимуровна пребывала в тягостном смятении — будто не по конторам ходила, а по лабиринту без выхода. Ни одна из немногочисленных городских контор решительно ей не приглянулась. То слесари попадались до того невыразительные, словно их нарочно лишили всякой индивидуальности, то начальницы оказывались столь суровы, что один их взгляд, казалось, мог остудить даже самый пылкий порыв. Три часа она бродила по городу, заглядывая то в одну дверь, то в другую, и теперь, возвращаясь ни с чем, ощущала себя путешественницей, которая обошла полсвета лишь для того, чтобы убедиться: искомого нигде нет.

Два молодых человека из соседнего подъезда показались ей прощальным подарком перед, возможно, скорым переездом. Это был последний шанс выступить на сцене в родных пенатах.

Надев маску благодушия, она заговорила с ними, как голубка: «Мальчики, милые, умеете ли вы чинить кран? У меня подкапывает, и я буду очень благодарна, если вы мне поможете. Хотите, деньгами, хотите, водочки налью».

Родион, помотал головой, слева направо, а потом наоборот и с деланой скорбью изрек: «Меня еще в детстве проклял один „черный сантехник“. Сколько ни бился, а с водопроводным ремеслом так и не сладил. Даже в простейшем – шланги у смесителя заменить – и то провал, обязательно хоть где-нибудь, да закапает, словно слезы мои горькие.»

Вадим наоборот убедительно заверил Аделаиду Тимуровну: «Я-то на все руки мастер, любую работу по дому могу сделать. Если надо, и оградку на кладбище покрашу».

Аделаида рассмеялась: «Мне оградку пока рано, заржавеет, пока меня ждёт».

Вадим смутился: «Извините, признаю, шутка неудачная. Вы нас с Родькой ещё переживёте».

Родион возразил: «На правах самого молодого, из нас троих я предпочел бы уйти из этого мира самым последним».

Вадим попросил: «Мне бы комнату у вас снять на месяц-два, максимум три. Оплату гарантирую. Правда, Нинка всю зарплату забрала перед тем, как выставить. Придётся до аванса подождать, а кран я бесплатно сделаю, ну, плеснете грамм 150, для настроения».

Аделаида, не веря в свою удачу, поманила Вадима рукой: «Догоняй, только смотри не обмани».

Родион прошептал: «Ты куда? Она же „Ку-Ку,“ по квартире голая ходит».

Вадим бросил на прощание: «Уж лучше бабка голая, чем маньяк с кухонным ножом». С этими словами он взвалил на плечо баул, содержащий его скромные пожитки, и неспешно последовал за ней.

***

Наталья Борисовна вышла из подъезда и устало опустилась на лавочку рядом с Родионом.

— Еда в холодильнике, суп горячий на плите, — произнесла она вымученно, глядя куда‑то вдаль, за гаражи, за пределы этого унылого дворового пейзажа.

Потрепала его по чистой, но лохматой шевелюре — жест, в котором смешались и нежность, и раздражение.

— Подстричься тебе надо, — добавила без особой надежды.

— Ты забыла, у меня фобия на стрижки, — отозвался Родион, почесав затылок. — Спасибо твоему сожителю. Насильно подростка наголо обстричь — это надо додуматься.

Наталья Борисовна вздохнула и возразила:

— Ну ты вспомнил, когда это было… а потом Коля же офицер, а ты гриву до плеч отпустил. Сколько по‑хорошему мы тебя просили голову в порядок привести, а ты упирался. Хотя… — она запнулась, будто нащупывая слово, — согласна, непедагогично вышло.

Родион возмутился:

— Прапорщик — это не офицер.

Наталья Борисовна, деликатно коснувшись указательным пальцем брови своего сына, произнесла с легким оттенком иронии:

— Кто старое помянет, тому глаз вон. Ты к нам заходи, Коля, всегда тебе рад. Правда, правда.

Родион обречённо вздохнул:

— Хватит поддерживать иллюзию большой и дружной семьи, мама. Но за помощь спасибо, я правда ценю.

Мать завелась:

— Хватит мне зубы заговаривать. На работу, когда устроишься?

— С работой Артём обещал помочь, — невозмутимо ответил Родион. — А вон, кстати, и он сам. Артём, привет, можно тебя на минутку? — неуверенно замахал он зазывающим жестом.

«Почти проскочил», — грустно подумал я, закрывая дверь такси, и с вожделением смотрю на свой подъезд. — Добрый вечер, Родион, Наталья Борисовна, — по возможности бодрым и трезвым голосом ответно поприветствовал я соседей.

— Видок у тебя, прямо скажем, аховый, — констатировала Наталья Борисовна, окидывая меня взглядом, полным укоризны.

Двухдневные возлияния оставили на моем лице неизгладимый отпечаток.

— У него собственный магазин, — возразил матери Родя.

— Скорее, пункт приема стеклотары, — язвительно подметила Наталья Борисовна. — С таким лицом больше никуда не возьмут.

— Вы несколько преувеличиваете масштабы трагедии. Мое сегодняшнее состояние — досадное исключение из правил. Просто я сегодня обрел деда, вернее, он меня. Ну и, разумеется, отметили это эпохальное событие.

— Похоже, всю дедову пенсию пропили, включая похоронные. Жил себе старик, горя не знал, пока внучок-алкаш на голову не свалился. Прощай, тихая старость!

— Я не алкаш, я максимум пьяница по большим праздникам. Пью исключительно от избытка чувств. А алкоголик — он и в горе, и в радости прикладывается.

— Ох, батюшки, да вам всегда в радость, — парировала мать Родиона, демонстративно уперев руки в боки.

— Считаю дальнейшую дискуссию беспредметной. Разрешите откланяться. С вашего позволения убываю в направлении дома с целью принять водные процедуры и предаться сну. День выдался, мягко говоря, насыщенным. Родион, завтра в 8:30 у моей машины, — заключил я, резко развернулся и, собрав остатки самообладания, направился к своему подъезду.

***

Чисто выбритый, причесанный и аккуратно одетый Родион ждал у машины.

— Трезв?

— Абсолютно, — уверенно ответил он.

— Садись, по дороге проинструктирую, введу в курс дела. Работа нехитрая, больше руками, мозг может отдохнуть, — начал я. — Придется вспомнить уроки труда.

— Скворечник сколотить?

— Почти. Из пяти старых, рассыпающихся комодов нужно сделать три. Заказ от кафе «Прованс», им для интерьера, покрасят сами, главное, чтоб целые и крепкие. В общем, работа рутинная: где‑то подклеить, где‑то подстругать, ящики местами поменять, зачистить под покраску. Ничего героического. Только, чур, без фанатизма, без творческих порывов.

— Понял… Без фанатизма, без одержимости, — кивнул Родион. — Легко.

— Знаешь, старое дерево — оно ведь с историей, с биографией. Коварное, хитрое. Словно живой организм — дышит, помнит, таит в себе что-то. Закружит в вихре опилок — и вместо комода выйдет… ну, скажем, Буратино. А на говорящую деревянную куклу нынче спроса нет: публика желает вещей предсказуемых, без лишних откровений.

Родя грустно кивнул, соглашаясь со мной:

— Да уж, — протянул он с таким видом, словно само это «да уж» было полной капитуляцией перед беспощадной реальностью. — Разучились люди в чудеса верить. Подавай им бездушный и молчаливый комод — чтоб стоял и не возражал.

— Правда, есть у меня один знакомый столяр, — задумчиво протянул я, вытаскивая из памяти историю, которая на удивление пришлась впору, будто специально ждала своего часа в дальнем углу памяти, чтобы сейчас выскользнуть и лечь точно в разговор. — С деревом говорящий… Прежде чем операцию какую с доской проделать, обязательно с ней поговорит, погладит, успокоит. Если чувствует — с норовом, строптивая, — в сторону отложит. Уверяет, что они ему тоже отвечают, иногда попадаются говорливые, про лес, про белок рассказывают. Тридцать лет у станка, а все пальцы на месте — редкость в его профессии.

— Наверняка пьющий, — подметил Родион не столько с насмешкой, сколько с привычным скепсисом человека, который ищет простое объяснение всему сложному.

— Трезвый он к станку и не подойдет, — вынужденно согласился я. — Вот и думай: то ли дерево с ним говорит, то ли он сам с собой.

— А вообще, Буратино сделать было бы здорово, это даже лучше собаки, — мечтательно выдал Родион, импровизированно вытянув пальцами свой кончик носа, после короткого задумчивого молчания.

— Ты только при Рите такое не ляпни, она на собаках помешана… Безоговорочно и навсегда.

Пропустив мои наставления мимо ушей, Родька продолжал развивать свою неосуществимую фантазию — с той самой упрямой настойчивостью, с какой люди защищают самые нелепые идеи:

— С деревянной живой куклой и выпить, и поговорить можно, — упорствовал он, размахивая руками. — Представь: она тебе — «Папа Карло, налейте…», ты ей — «Да забудь ты про папу, просто Карло, и давай на ты...». И всё, гармония. А с собакой только монолог вместо диалога. «Пёс, ну скажи хоть слово!» А он в ответ — только ушами шевелит. Ну какое это общение?

— Горючая жидкость с легковоспламеняющимися материалами — это нарушение техники безопасности, а если твой Буратино еще спьяну закурит… Тогда всё, можно в мангале хоронить, — шутливо возразил я.

— Только пиво или красненькое, не крепче, — настаивал Родион. — Ликерчика нальешь, а он веточки распустил, ожил, после второй — листочки, а с третьей рюмочки уже цветочки зацвели.

— Тебе живых людей, что ли, мало?

— Я про одиночество в эмоциональном плане. Вокруг народу — хоть отбавляй. С кем выпить — да хоть очередь выстраивай, желающих наберётся. А вот с кем не только выпить, но и по душам поговорить… Таких раз, два — и обчёлся.

Он помолчал, потом тяжело выдохнул — так, словно пытался сдуть с себя эту самую жалость к себе, да только она, упрямая, никуда не девалась.

— Один я. Как на льдине. Дрейфую… .

— Ты сначала разберись, какой берег тебе нужен.

Он криво усмехнулся:

— Не вижу берегов, одни горизонты. Вот ты вроде в соседнем подъезде живёшь. А как на другой планете. Между нами световые годы, не метры. И ведь смешно, если подумать: через стены напрямую между нами от силы 20 м, а до человеческой близости — хоть сто лет шагай.

Я на драматизирующем выдохе ответил, чуть склонив голову, будто сам не верил в эту аксиому, и даже немного стыдился своего вывода:

— Вот она, современная геометрия: по прямой — двадцать метров, по жизни — бесконечность. И не поспоришь ведь. Цифры не врут.

— Дааа… — протянул он, вытягивая это «а» так, будто тянул из воздуха хоть немного времени — буквально пару секунд, чтобы успеть подобрать слова. Будто боялся, что любое слово окажется слишком тяжёлым и тут же утянет весь разговор на дно, где уже лежат невысказанные обиды и старые недоговорённости, покрытые тиной молчания.

— Раньше понятно — жена, игра в семью… А сейчас… Сейчас у тебя для меня одни дежурные фразы остались. «Привет». «Как дела?» «Пятьсот рублей устроит?» И всё. Откупился и побежал. По своим важным делам. Неужели они настолько важные.

— Есть такой момент, — нехотя признал я.

Он помолчал, покрутил в пальцах связку ключей — в надежде, что привычное позвякивание может вернуть ему ту прежнюю лёгкость, когда слова сами слетали с языка, не цепляясь за неловкость.

— Ты только не подумай, я тебя не виню. Ни в чём не виню. Просто… странно это всё. Помнишь, как раньше? Мы же с тобой как сиамские близнецы. Не разлей вода. Море на двоих выпили.

— Просто я остановился, Родь, чтоб не захлебнуться, — с грустью ответил я. — А вообще, ты во многом прав, пора собрать прежнюю гвардию, тряхнуть стариной. Предлагаю на майские праздники на природу с ночевкой: костер, палатка, все дела… У деда лодку возьмем. Собирай всех, кто сможет. Но, чур, ты не пьешь!

— Сейчас не дождёшься! — скрутив фигу, сунул мне под нос Родя, будто одним этим нелепым жестом хотел смахнуть всю ту баррикаду, что только что воздвигал между нами. И в тот же миг он снова стал прежним — не тем, кто с усталой горечью ищет нужные слова, а тем самым Родей, который любую неловкость разгонял какой-нибудь выходкой.

— Не отвлекай от дороги! — рявкнул я, с трудом сдерживая раздражение. — Ты же помнишь уговор? Ни капли на работе. От слова совсем!

— Да какое там удовлетворение от работы, — Родион обречённо выдохнул, будто из него разом выпустили весь воздух, без которого и жить-то не очень хочется, — чистая каторга: один пот да скрежет зубов. А единственная награда в конце пути — праздник.

— Но чтобы этот праздник ослепил фейерверком, а не угас жалкой искрой бенгальского огня, он должен быть редок и долгожданен, как сорванный джекпот, — парировал я, притормозив у светофора и покосившись на Родю с видом человека, который и сам не верит в собственные пышные, кудрявые фразы, но другого способа его вразумить не придумал. — Размытый по будням, он теряет свою остроту, превращаясь в серую, безвкусную кашу жизни. Причём разогретую третий раз — с комками и запахом вечного понедельника.

Родя хмыкнул, поёрзал на сиденье и бросил с горделивым вызовом:

— Для нас, профессионалов, подготовка к празднику — это ежедневная тренировка, неустанная шлифовка мастерства. Мы, можно сказать, каждый день репетируем счастье. Как артисты перед пустым залом.

— Сказка о потерянном времени… Неделя в беспамятстве, а в памяти — лишь первые мутные мгновения после двух рюмок, — ответил я, выдержав его тяжелый взгляд.

— Зелёный, поехали… Зря потерянное время — это когда тебе за полтинник, приковылял в больницу за полчаса до приема, талончик на 12:00, а к врачу попал в полчетвертого. А он тебе в ответ: «Голова болит? Да у всех болит! Давление высокое? Так в вашем возрасте — это нормально! Суставы не гнутся? Вес сбросить надо! Вот вам рецепт, купите таблеток… Следующий!» — Родион расхохотался собственной черной шутке. — Не, я так точно не хочу! Лучше коротко, но ярко, как падающая звезда.

— Доживем — увидим, что ты запоешь в пятьдесят… И главное, Родион, в «литроболе» чемпионов не бывает, у них вместо наградных пьедесталов — надгробия на кладбище, с коротеньким пробегом между двумя датами, — поставил я точку в споре.

***

Магазин был уже открыт. За прилавком Марго прихлебывала ароматный кофе из тонкой фарфоровой чашки, аристократично оттопырив мизинчик. Увидев нас, она удивленно вскинула брови, внимательно, по очереди, окинула нас взглядом и возмущенно воскликнула: — Веселый дуэт «С бутылкой по жизни» после продолжительной паузы снова воссоединился! Артем, ты что, запил?

— Привет, компаньон! Третьей будешь? Хотя это не вопрос, это приказ! Освобождай тару, — наигранно заплетающимся языком протянул я, указав на чашку с недопитым кофе.

Родион незамедлительно поддержал мою инициативу, добавив: «Приветствую, Марго, твоя красота по-прежнему впечатляет! Артем, налей ей штрафную до краев!»

Маргарита растерянно захлопала ресницами, немного помолчала, затем с грохотом поставила чашку на блюдце и сердито отрезала: — Ну знаете!.. Только не в мою смену!

— Да тише ты, тише, никто и не думал, это Родя у нас завязал с зелёным змием, — примирительно выпалил я, отчаянно замотав головой из стороны в сторону.

— Пока временно, жизнь — штука сложная, ещё посмо́трим, — с лукавой усмешкой поправил меня Родион и, широко улыбнувшись, добавил: — Краснодеревщика вызывали?