Проза жизни или формула счастливого бытия

И вот в эту незаполненную пустоту потихоньку, на цыпочках, стали пробираться дурные мыслишки — осторожно, будто боялись спугнуть и без того хрупкое равновесие, которое держалось разве что на инерции и смутном ощущении, что день ещё можно как-то спасти.

«А не заглянуть ли в винный магазин?» — шептала одна из них почти невинным тоном, словно речь шла о книжной ярмарке или, на худой конец, о библиотеке (если её ещё не закрыли за неимением читателей и книг). «Просто так, из любопытства, ознакомиться с ассортиментом… Ну, чисто в просветительских целях. Ведь должен же человек разбираться в культуре потребления, хотя бы теоретически».

Родион даже не стал спорить — лишь мысленно пожал плечами, будто соглашаясь с самой логичной в мире аргументацией. Мол, просветительство — дело благородное, почти как волонтёрство, только без отдачи сил и с куда более приятным послевкусием. Тем более что других дел решительно не было, а пустота между вычеркнутым «навестил мать» и неизбежной «работой в понедельник» требовала хоть какого-то заполнения — хоть энциклопедией, хоть этикеткой на бутылке, где красивым шрифтом выведено: «Выдержано не менее трёх лет». И казалось даже, что это не слабость, а своего рода исследование — как у этнографа, который не просто смотрит на обычаи, а старается их прочувствовать.

— Родион Колесников! Один из лучших моих студентов! Несказанно рад нашей встрече! — Зычный голос, как удар колокола, заставил Родиона вздрогнуть и обернуться.

В окликнувшем его он без труда признал соседа по дому и по совместительству своего бывшего университетского преподавателя – Геннадия Олеговича, которого студенты за глаза окрестили «Генкой Ромашкой».

— Взаимно, — приветливо отозвался Родя, стараясь, чтобы в голосе прозвучало ровно столько радости, сколько полагается при встрече с любимым преподавателем, и ни каплей больше — чтобы не создать ложных ожиданий насчёт готовности немедленно обсуждать курсовую или судьбу русской интеллигенции.

— У меня тут столик на летней веранде накрыт, может, преломишь со мной хлеб? — с затаённой надеждой в голосе предложил Геннадий Олегович, неприлично гася окурок в вазоне с петуниями, украшавшем вход в кафе «Черёмушки». Цветок от такого обращения слегка съёжился, будто понял, что стал невольным соучастником нарушения этикета, и предпочёл бы, чтобы его использовали по прямому назначению — для красоты, а не как пепельницу.

— Да я вроде как… гуляю… — начал было Родион, но Геннадий Олегович махнул рукой так энергично, что этим жестом, казалось, можно было бы уговорить и язвенника отказаться от диеты, и скептика — поверить в чудеса, и самого Родиона — отбросить все свои сомнения.

— Гулять — это святое, но и хлеб преломлять — тоже традиция, почти академическая. Посидим, чаю попьём, если не хочешь ничего крепче… Или даже просто посидим: мне тут одному мысли в голову лезут такие, что в одиночку их держать — как пытаться удержать в руках кипящий чайник: горячо и бессмысленно. Ну будь человеком, составь компанию!

Родион помялся, будто пытался нащупать в себе хоть крупицу твёрдого отказа — и не находил: то ли совесть мешала, то ли пустота в расписании так настойчиво требовала хоть какого-то события, пусть даже самого нелепого. А листок с планом на выходные, доселе девственно чистый, моментально заполнился новой строчкой: «Внеплановая встреча выпускников с преподавательским составам» — с ироничными скобками, в которых пряталась вся нелепость ситуации: «Пусть больше никто и не пришёл… Как хотят — это их выбор». Словно он заранее оправдывался перед кем-то невидимым за то, что вообще вписался в эту затею.

— Ладно… Но только самую малость, — вздохнул он, старательно придавая этому вздоху оттенок благородной уступки, а не капитуляции.

— Договорились! — радостно провозгласил Геннадий Олегович. И, не дожидаясь новых возражений, он бодро подтолкнул Родиона к столику, словно тот был упрямым, но любимым студентом, которого надо спасти от собственной нерешительности, а заодно и от сомнительных просветительских экспедиций в винные отделы.

— Официант! — воззвал Геннадий Олегович с изысканной вежливостью, достойной дипломата на приёме у посла. — Будьте так добры, ещё один прибор! Да поживее, а то закуска, чего доброго, начнет скучать в одиночестве.

Официант, привыкший к нетрезвым театральным замашкам гостей, лишь едва заметно приподнял бровь и кивнул — мол, всё под контролем, закуска не впадет в меланхолию.

— Мне половинку, — остановил Родион разливающего коньяк Ромашова, скромно прикрывая рюмку ладонью.

Геннадий Олегович хмыкнул, будто взвешивая не содержимое графина, а саму идею умеренности — вещь, в его представлении, столь же эфемерную, сколь и бесполезную. Он неторопливо наклонил сосуд, и янтарная жидкость послушно скользнула вниз, обнажив изящные плечики стекла ровно настолько, чтобы соблюсти видимость приличия, но не дать совести Родиона повода разразиться нравоучением.

— Вот так, — довольно кивнул преподаватель, ставя графин на стол, словно только что провернул тонкий педагогический манёвр: не сломил волю студента, но и не позволил спрятаться за показной трезвостью. — Пусть будет не праздник, а так… культурное соприкосновение с традициями.

После третьей рюмки Родион отбросил последние остатки приличий — не с вызовом, а с явным облегчением, будто наконец-то скинул тяжёлый, давно надоевший пиджак и смог дышать полной грудью.

— Наливай, Геннадий Олегович!

Ромашов ловко плеснул в стопки.

— Как же так, Родион? С твоим-то багажом знаний — и ты так и не смог себя реализовать в этой жизни? — спросил Ромашов с искренним, почти отеческим участием.

Родя хмыкнул, покрутил в пальцах рюмку, будто в янтарной глубине прятался единственно верный ответ, и выдал с горькой усмешкой:

— Да теперь хорошее образование — это вроде старинного ордена, которым гордятся в семье, да только носить его на повседневном пиджаке нелепо. Вроде и знак отличия, а практической пользы — ни на грош. Получается вечный конфликт: в книгах мир — шедевр, достойный поклонения, а в реальности — черновик, да ещё и напечатанный на скверной бумаге второпях. Я вот всё думаю: не трать я четыре года на университет, а после девятого класса двинул бы сразу в любую торговую сеть — товар раскладывать, глядишь, сейчас бы уже директором был.

— В Москву тебе надо, здесь пропадешь.

— У нас и так вся страна вахтовиками в столице: одна половина на стройках горбатится, другая их охраняет. Потом возвращаются, все деньги в барах спускают — и снова на вахту. Вот такой получается незамысловатый круговорот человеческих и денежных ресурсов.

— Одни уезжают, другие приезжают, а я здесь всегда, постоянный, как константа, — он постучал пальцами по краю стола, будто отбивал ритм чьейто невидимой, но очень важной истории. — Кого встречу, кого провожу, кому компанию составлю — и все новости последние расскажу. От А до Я. Кто когда и, главное, с кем, — он поднял палец и хитро подмигнул.

— А насчёт столицы — не моё, — махнул рукой Родион, будто отмахивался не от Москвы, а от слишком громкого, суетливого сна. — Да и какой из меня москвич? Я даже кофе в бумажном стаканчике пью так, будто это преступление против уюта. Мне бы чашку, желательно тёплую, с каким-нибудь сколом на краю — чтобы сразу чувствовалось: своя, привычная. А этот стаканчик… Он словно торопит: «Пей быстрее, ты тут не задерживайся, у тебя ещё десять дел». А у меня, знаешь, дел как раз и нет. Зато есть время посидеть, подумать, посмотреть, как пар над чашкой танцует.

Геннадий Олегович усмехнулся, потёр подбородок и пробормотал:

— Ну ты, Родион, прямо городская летопись, местный новостной канал. В этом тоже ценность есть. Такой, знаешь, с эксклюзивными репортажами и без подписки.

— Порой информация стоит дороже денег, — продолжил Геннадий Олегович. — В старину за верные сведения и вовсе золотом платили, — интеллигентно прикрыв рот салфеткой, рассмеялся Геннадий Олегович.

Родя тоже улыбнулся — не просто так, а с хитрым, почти самодовольным прищуром.

— Вот-вот. А я за сведения много и не прошу, сливаю даром. Угостил соточкой — и на том спасибо. У меня прайс простой: сто грамм — краткая сводка, двести — с драматическими подробностями, триста — с моралью в конце, как в баснях Крылова. Только клиент нынче жадный пошёл: всё норовит узнать всё и сразу, а наливать не торопится.

Родион захмелел, и в нём проснулась та самая гусарская удаль — лёгкая, бесшабашная, будто весь мир вдруг стал чуточку проще и веселее. Он хлопнул ладонью по столу — не грубо, а по-свойски, с размахом, от которого даже графин будто подпрыгнул.

— Хочу и вас ответно угостить… Официант, ещё графинчик! Да поживее, а то наш философский диспут вот-вот рухнет под тяжестью трезвых мыслей — а это, знаете ли, для интеллектуального тонуса вещь убийственная!

Ромашов поднапрягся так, что даже хмельная пелена в глазах на миг рассеялась, будто кто-то резким движением сдёрнул вуаль. Он выпрямился, словно вспомнив о приличиях, и неожиданно, с той серьёзностью, какая порой накатывает на подвыпивших людей, спросил:

— Не хочешь книгу написать? Есть в тебе эта… литературная искра.

— Кто же их теперь читает, — усмехнулся Родион, неторопливо шаря вилкой в остатках мясной нарезки. — В наше время лишь неудовлетворённые женщины по ночам листают романы о любви под пьяный храп спящего мужа. Да и то, полагаю, не ради слога, а чтобы на пару страниц забыть, что жизнь устроена куда прозаичнее, чем хочется верить.

— Ну вот! Женские романы — это тема! — возбуждённо подхватил Геннадий Олегович, и в его голосе зазвучали почти деловые нотки — странно контрастировавшие с его несколько расхристанным видом: галстук съехал, пуговица на жилете будто раздумывала, оставаться ли на месте. — Я подключусь, помогу! — и он, уже без всяких сантиментов, налил по края стопок, будто скреплял этим жестом некое важное соглашение.

Родя торжественно поднял стопку:

— За женщин! Жаль практики маловато… а без практики теория — пустой звук.

Геннадий Олегович хмыкнул, поправил жилет (пуговица всё-таки решила задержаться) и с видом знатока изрёк:

— Практика, Родион, бывает разная. Кто-то практикует, а кто-то изучает. Мы с тобой займемся высшей формой познания — теоретической практикой.

Родя как-то сразу погрустнел, опустил стопку и вздохнул:— Неа, так совсем не интересно. «Теоретическая практика»… Звучит как название самой скучной диссертации на свете.

Из открытых окон здания кафе надрывно завопил караоке, и слова песни ударили по ушам, как резкий порыв ветра:

А я теряю корни.

И улетаю в небо

К тому, кого не помню

Туда, где ещё не был.

— Вот-вот, — замотал головой Родя, будто отгонял эти слова, как назойливых насекомых. — Прямо чувствую, как слабеют ноги и связь с землёй теряется. Ещё немного — и взлечу, как олимпийский мишка, только без романтики и слёз на трибунах. Давай, Геннадий Олегович, расход… Дальше каждый сам за себя. — И он побрёл к выходу нестройным шагом — не то от алкогольной усталости, не то от того, что мир вдруг стал чуть-чуть слишком громким. Звуки кафе и улицы сливались в один сплошной гул, похожий на хор, который разучивает одну ноту, но никак не попадёт в унисон. От этого хотелось спрятаться не просто в тишину, а в такую, где даже тишина молчит уважительно, не навязываясь.

— А на посошок! — выкрикнул в спину Ромашов, стараясь перекрыть вой караоке. — Про книгу подумай! У нас ещё есть шанс превратить эту авантюру в настоящий литературный проект!

Родион не обернулс