Проза жизни или формула счастливого бытия

Проза жизни или формула счастливого бытия

Посвящение.

Друзьям моим – тем самым, которые… Ну, вы понимаете. Живут как придётся, как бог на душу положит. Не то чтобы образцово, но зато – ого-го! С искрой, с треском, с таким грохотом, что соседи крестятся. Многие, увы, уже сгорели – и в прямом, и в переносном смысле – на этом жизненном небосклоне. Печально, конечно. Нам вас, ребята, ой как не хватает. Но что поделать… Ну и ладно. Теперь они там, сидят в саду Эдема, под той самой яблоней (да-да, той самой!), и что вы думаете? Не скучают! Рассказывают Богу истории – смешные, нелепые, невозможные. А Он слушает, улыбается и, кажется, даже делает пометки в своём небесном блокноте. А на Пасху, представьте, бражку с ангелами распивают. И светят нам оттуда – пусть холодно, но ярко. Так ярко, что порой слепит.

Место, события и персонажи, населяющие эту историю, – чистая выдумка, причудливый плод разгоряченного воображения автора. Любая попытка примерить на себя личину одного из героев или, тем более, натянуть ее на создателя, обречена на фиаско. Это всё равно что пытаться влезть в чужую обувь. Помните сказку про хрустальную туфельку? Она подошла только одной. Остальные остались босиком.

Все провинциальные городки

В объятьях схожести томятся,

Но души жителей, как огоньки,

Неповторимостью искрятся.

И пусть порок один на всех –

В вине беспамятство искать,

У каждого свой грех, свой смех,

Своя судьба – не угадать.

Глава №1. То ли чудо, то ли везение…

Суббота. Предрассветная мгла. 4:30. Двор за окном взорвался душераздирающим кошачьим воплем, эхом прокатившимся по каменному ущелью многоэтажек. «Весна… Куклачёв1 тебя забери», – проворчал я, созерцая дно чашки с последним глотком бодрящего кофе. Телефон коротко звякнул, возвещая о прибытии машины через пятнадцать минут. Пора, закинув сумку на плечо, я вышел из квартиры.

***

Аделаида Тимуровна не спала. Она слонялась по старой квартире, пропитанной запахом валидола и вчерашних щей. К своим шестидесяти пяти годам она почти растратила остатки былого лоска. Когда-то, в юности, до тридцати лет, она купалась в обожании. Мужчины кружили вокруг, как пчёлы вокруг цветущего куста. «Мир к ногам», – романтически обещали они. К сорока её привлекательность вышла на ровное плато, к пятидесяти покатилась вниз. Плавно, но уверенно. А к шестидесяти – всё. Осталась одна. Ох, это одиночество… Тяжёлое, плотное, как ватное одеяло, которое накрыло бесформенным комком безысходности – не вздохнуть и не вырваться. Жажда внимания – острая, почти физическая, вроде зуда, который нельзя унять. А ещё – слабоумие, подкрадывающееся на цыпочках, смешанное с приступами спутанного сознания. И страх. Животный, липкий, всепоглощающий страх перед старением. Перед морщинами, которые уже не скрыть. Перед зеркалом, которое стало безжалостным судьёй. Гремучий коктейль из одиночества, страха и размывающейся реальности привёл к расстройству личности. А вместе с ним – навязчивая идея. Безумие, облечённое в простую мысль: удивить, шокировать. Пусть даже слегка напугать мужчину. Хоть кого-нибудь. Хоть тень того, кто когда-то смотрел с обожанием. Хоть отблеск того света, который когда-то горел в чужих глазах.

– Я ещё ого-го! Я ещё покажу им всем! – шептала она, подбадривая себя, готовясь к самому решительному шагу. Обнажиться перед мужчиной казалось самым простым выходом, и это наваждение с каждым днем душило все сильнее. Где-то в глубине души (той самой, куда редко кто заглядывает) она понимала, что больна и что-то тут не так. Побродив по просторам интернета, она поставила себе диагноз – «лёгкая форма женского эксгибиционизма».2 К врачам? Ну уж нет. Впервые за последние годы у неё появилась долгожданная цель. Великая. Почти эпическая. Выйти на улицу? Рано. Рано. Но квартира – ее сцена. Её территория. Здесь и начнётся история.

Шальные мысли бешеной белкой закрутились в голове. Первая попытка с курьером провалилась. Пока она дрожащими руками развязывала пояс халата, молодой человек, явно неготовый к подобному перформансу, молниеносно ретировался, не дав Аделаиде довести дело до кульминации.

Судьба подкинула второй шанс с немолодым, но колоритным сантехником, носившим роскошные густые усы а-ля Якубович, придающие ему особый шарм. Он явился по заявке из ЖЭКа, чтобы заменить запорный вентиль.

– Сегодня или никогда, – твёрдо решила она.

Из кухни доносился металлический лязг разводного ключа – будто оркестр из труб и гаек разыгрывал увертюру к чему‑то неизбежному.

– Чаю не желаете? – томно промурлыкала Аделаида, облачённая лишь в костюм Евы. В руке дрожала фарфоровая чашечка – нелепый символ цивилизованности в океане первородного греха. А ложечка… О, эта ложечка! Её позвякивание наполняло пространство апокалиптическим набатом. Последний звонок перед концом света.

Зрелище оказалось столь обескураживающим, что слесарь оцепенел – будто заглянул в бездну глаз Горгоны Медузы3. Усы его взъерошились, точно иглы у испуганного ежа; дыхание, казалось, вовсе остановилось. Лицо, бледное до синевы, тронутое тенью надвигающегося удушья, выдавало немую растерянность: рот медленно распахнулся, словно тёмная пещера.

Он судорожно втянул воздух – резко, со свистом, будто утопающий, наконец‑то добравшийся до поверхности. Поморгал. Зажмурился – так, что заломило виски. Вслепую нащупал в ящике очки сварщика. Напялил. И вдруг – неожиданно для самого себя – разорвал застывшую тишину отчаянным воплем:

– Выведите слепого!.. Ну кто‑нибудь. Пожалуйста.

Помощь не пришла, его услышали только стены с присущим им каменным равнодушием. Он вслепую начал неуклюже искать инструмент, то запихивая его в ящик, то роняя, то бесцельно доставая обратно. Кое-как собрав своё немудрёное имущество, слесарь, не открывая глаз, пошевелил кончиками усов – улавливая нужное направление. Сквозняк едва ощутимо тянул в сторону спасительной двери. Маршрут построен. Свободной рукой ощупывая пространство перед собой, он ринулся к свободе. В голове спутанно мелькали противоречивые мысли: «Напьюсь… Брошу пить… Бухну как в последний раз… Пора завязывать…»

На пороге, заикаясь, он промямлил:

– К… к… ключ забыл… За… завтра зайду… Доделаю…

И пулей вылетел за дверь.

Аделаида, ничуть не смутившись произведённым эффектом, лениво прикрыла дверь, на губах её играла торжествующая улыбка. «Бедный, бедный слесарь, – подумала она, прислонившись к косяку. – Не увядающая, а ослепляющая красота… Впрочем, – она вздохнула, – в следующий раз дверь надо запирать».

Три дня Аделаида Тимуровна парила на крыльях необъяснимой радости. Но к исходу недели тоска, словно липкий саван, вновь окутала её, пробуждая щемящее желание повторить неуловимое. Словно ужаленная, она набрала номер управляющей компании и, не дав себе времени на раздумья, выпалила в трубку возмущенным фальцетом: «Водоподача безобразнейшая… Я на вас в прокуратуру жаловаться буду!» Взволнованная и полная нетерпения, чтобы хоть как-то скрасить тягостное ожидание, Аделаида Тимуровна вставила в проигрыватель старенький компакт-диск с любимой песней и начала танцевать по комнате. Несмотря на то, что её движения были ограничены из-за боли в коленях, она продолжала кружиться, самозабвенно подпевая солисту, используя в качестве импровизированного микрофона тюбик с мазью от боли в суставах:

«Потому что нельзя, потому что нельзя,

Потому что нельзя быть на свете красивой такой.

Потому что нельзя, потому что нельзя,

Потому что нельзя быть на свете красивой такой…»

Спустя томительный час в дверь раздался настойчивый стук.

«Войдите», – протянула она с таким певучим томлением, будто приглашала не в квартиру, а в некий сомнительный рай, попутно стряхивая с плеч цветастый халат, словно последние крохи добродетели.

На пороге стоял сантехник. Не тот, прежний – обаятельный, с усами и улыбкой, от которой даже трубы начинали петь романсы, – а какой-то другой, словно выплывший из мутного омута похмельного утра. Он был изрядно подвыпившим, и обаяние его, если когда-то и существовало, теперь тонуло в отёках опухшего лица. Мужчина долго хлопал маленькими глазками, будто пытался продраться сквозь пелену непонимания, свободной рукой периодически протирая их, словно стирал с век остатки вчерашних грёз. Он силился что-то сказать, но губы беззвучно шлепали, будто рыба, выброшенная на берег реальности.

Пикантность момента парализовала его. Всё было настолько некстати, что слесарь, человек простых радостей и понятных задач, вдруг ощутил себя героем нелепого анекдота. Он застыл в дверном проёме – ни войти, ни выйти. Не гость, потому что ждали явно не его. Не участник, потому что он даже не понимал, в чём, собственно, участвует.

От увиденного представления – скажем прямо, не самого эстетичного – в голове сантехника активировалось хаотичное движение мыслей. Они закружились, словно головастики в мутной воде, скользкие и едва уловимые, поднимая со дна осадок прожитых дней. Первая проплыла – серая, рыхлая, будто окурок, тонущий в луже:

«Вот и пришла расплата – медленная и неумолимая, как похмелье после трёхдневного запоя… За бесцельную мою и никчёмную праздную жизнь, за бездарно растраченные годы».

А следом побежали другие – пьяные, неуклюжие. Спотыкаются на ровном месте, будто об пустые бутылки, что валяются по всем углам в его черепной коробке.

«Получите, – шепчут, с едкой усмешкой— вашу заслуженную награду. Не блестящую, нет. Скорее увядшую, как цветок в пыльном углу. Помятую, как твоя совесть. Всё по делам, дружок. Всё честно: что посеял – то и выкопал. Получите в полном объеме и распишитесь…»

«Распишитесь?.. – он пытается оттолкнуть эти мысли, но они липнут, как промокшая бумага. – Только, чур, не в загсе. Виноват, конечно. Но не настолько. У меня ещё есть… как это… остатки… или что‑то вроде того… А, вспомнил! Достоинства. Да, именно достоинства. Пусть потрёпанного, пусть с дырами, но всё же достоинства».

«Господи, ну Ты же видишь… – мысленно стонал он, чувствуя, как внутри что-то надламывается. – Душа-то – как проржавевшая труба на заброшенной котельной: чуть тронь – и хлынет, хлынет… И не вода, нет. Липкий, как прокисший малиновый сироп, страх, замешанный на стыде и остатках вчерашнего портвейна. Пощади слабого душой никчёмного человечка, Боженька». Пол качался под ногами, будто поверхность зыбкой трясины. «Но ведь не безнадёжна еще душонка? – мысль скользнула, как угорь между пальцами пьяного рыбака. – Старая, изношенная, но ведь можно заварить… или хомут поставить. Ну прости, а? Клянусь: брошу пить. Вернусь в семью. Налажу быт. Стану человеком… Нет, правда стану! Буду улыбаться соседям, терпеть тёщу, экономить на сигаретах и раз в месяц водить жену в кино – на что-нибудь светлое, с хорошим концом. Только отпусти», – взмолился он в немой мольбе, устремив опухшие глазки к пыльному подъездному потолку.

Скорее из-за трусливой боязни опустить глаза – чтобы не спровоцировать даму, застывшую в позе первозданного греха, на нечто непоправимое, – он вцепился взглядом в потолок. Потолочные трещины извивались, как змеи-искусители из библейского сада, шепчущие: «Посмотри вниз – и познаешь грех».

Он смотрел на них, как на последние знаки порядка в мире, который уже начал рушиться. В надежде увидеть подсказку или милость – хоть знак, хоть намёк, хоть тень снисхождения. Но потолок молчал.

Он сглотнул – во рту было сухо, как в заброшенной колодце.

– Извините… Ошибся дверью… Я вообще не по этой части… Я по трубам, – просипел он с жалкой надеждой, отступая к лестнице с грацией речного рака, которому вдруг наглядно объяснили, что жизнь – не тина, не тихие заводи, но и беспощадные коллизии бытия.

– Беги, трубадур!.. Беги… – незлобно, но с пророческой интонацией выкрикнула Аделаида, отпуская на волю сантехника, словно птицу, попавшую в силки, чей певческий репертуар состоял из водопроводного свиста, скрежета труб и прочих звуков коммунального эпоса.

Быстрые и гулкие шаги прогромыхали по лестнице, отдаваясь в ушах Аделаиды Тимуровны, как барабанный бой победы. Её захлестнула волна ликующего восторга – такого чистого и беспричинного, будто она только что выиграла в лотерею, о которой даже не знала, что участвует.

Но спустя два месяца в управляющей компании забили тревогу. Сантехники и электрики, словно пораженные внезапным просветлением, бросали пагубную привычку и массово увольнялись. На бесконечные жалобы Аделаиды Тимуровны сначала перестали реагировать, а затем и вовсе пригрозили принудительным лечением в психиатрической клинике.

***

Аделаида, продолжая бесцельно ходить по квартире, всё сильнее ощущала непреодолимое желание обнажиться. Напольные часы пробили полпятого утра, за окном протяжно протрубил кот, словно призывая её к действию. Распахнув входную дверь, она уверенно шагнула в сумрак лестничной площадки, готовая открыться всему миру. Быть может, кто-то из забытых богов, а может, и сам Сатана, внимал ее безумной мольбе. Двумя этажами выше хлопнула дверь, нарушая тишину предрассветного безмолвия.

– Только бы мужчина, – взволнованно прошептала она.

На 3-м этаже меня ждал сюрприз, Аделаида Тимуровна – бабушка-эксгибиционистка. Томным скрипучим голосом она выдала фразу: «Безобразнейшая водоподача, колонка трахает и бабахает…» При этом элегантно распахнула банный халат, обнажив тело 65-летней женщины.

– Идите в баню, – возмутился я. – Тоже мне «Пыльная роза» – и проскочил мимо.

***

Родион с трудом разлепил веки. Внутри бушевал не просто огонь – адский котел, а руки будто налились свинцом, потеряв чувствительность. С усилием подняв их на уровень глаз, он с изумлением обнаружил, что побелевшими костяшками вцепился в огромный, потускневший от времени медный крест – фамильную реликвию, принадлежавшую ещё его бабушке.

– Черт меня забери! – вырвалось у него.

На одних волевых, преодолевая земное притяжение, с большим усилием ему удалось оторвать верхнюю часть тела от пола. Огляделся. Он лежал в неровном круге, очерченном мелом. Рядом валялась разорванная упаковка с надписью «Мелок от тараканов „Машенька“» и потрёпанный томик Гоголя.

– Опять «Вия»4 лишку перечитал, – пересохшими губами практически без звука прошептал он. – Пора прикрыть литературный кружок и, главное, сворачивать с пьяной дорожки, – уже в третий раз на этой неделе пообещал себе Родион. Правда, последние три дня он помнил отрывками, а вчерашний вечер стёрся начисто. Данных ранее клятв он, разумеется, не помнил.

Тихонько, с передышками, словно старик, одолевающий лестничный пролёт, Родион добрался до кухни. Потушил внутренний пожар прохладной водой из крана. На столе среди грязной посуды, окурков и хлебных корок, за надкусанным и высохшим огурцом пряталась она – стограммовая стопка, до краев наполненная прозрачной, как слеза Менделеева, водкой. С трудом веря своей удаче, вцепившись в стопку двумя руками, Родион начал одновременное движение рук и головы навстречу друг друга. Состыковав емкость с ротовой полостью, преодолевая чувства тошноты и стыда, он влил содержимое внутрь. Водка смыла с души липкий страх, но тревога осталась лежать камнем на сердце. Тяжёлым, неумолимым, как гиря.

«Вот ведь парадокс, – подумал Родион, глядя на опустевшую стопку. – Водка горькая во рту, а на душе – сладкая истома. Словно жизнь, сдобренная иллюзией».

Он горько усмехнулся – звук вышел хриплый, надломленный, будто треснувшее стекло.

«Для полного душевного равновесия нужно ещё грамм двести… Не меньше… По чуть-чуть, с паузами. К вечеру, глядишь, и оклемаюсь», – размышлял Родион. – «На воздух, на поиски…»

Часы на кухне прокуковали 4:30 – с таким надрывным скрипом, будто сами удивлялись, что ещё идут. Сверив время с разбитым смартфоном, Родион отметил: «Однако спешат». Пальцем поддел латунную крышку ходиков и неторопливо, с сознанием важности момента, отвёл стрелку на пять минут назад. «В этой жизни нам спешить точно некуда», – подумал он. Накинув ветровку и кое-как втиснув ноги в изношенные кроссовки, он вышел за дверь.

У подъезда, преграждая путь, стоял рыжий соседский кот Тимоха, нагло и с презрением глядя на него своими зелёными очами.

Родион, не колеблясь, грубо отпихнул кота ногой и двинулся навстречу брезжущему рассвету. Не от физической боли, а от глубочайшего унижения Тимоха разорвал сонную тишину пронзительным воплем.

– Тссс, – прошипел Родион, прикладывая указательный палец к губам, пытаясь унять обиженного кота. – Тише ты, поднимешь всю округу, а заодно и свою хозяйку! Нинка та еще стерва… – Тут он мысленно запнулся, чувствуя, как краска стыда заливает его щеки от собственной низости.

Осознав аморальность содеянного, он дал себе клятвенное обещание искупить грех сосиской. «Позже, – решил он, – обязательно в ближайшее время. Прямо сегодня. Ну, или завтра. В крайнем случае – послезавтра. Но точно не откладывая надолго». Вообще‑то животных он любил – искренне, без пафоса. Но сейчас всё сложилось в одну дурную комбинацию: похмельный синдром, дурное настроение и этот наглый кошачий взгляд. Именно совокупность этих факторов и привела к небольшому бытовому конфликту.

Тимоха с ненавистью из кустов не сводил глаз с Родиона, отчего тот решил уступить территорию пострадавшему и ретировался к соседнему подъезду. Расположившись на лавочке с максимально возможным комфортом – то есть с минимальным дискомфортом, он стал ждать чуда… Других вариантов у него не было.

***

Выскочив из парадной в некой растерянности после внезапной встречи с Аделаидой, я наткнулся на Родиона, вольготно расположившегося на лавочке, моего одноклассника, но уже давно и глубоко пьющего человека. На аристократически бледном и худом лице в затуманенном взоре читалась глубокая личностная трагедия. Когда-то мы были неразлучны, делили мечты и секреты, а теперь нас разделяла пропасть, вырытая алкоголем и жизненными неудачами.

– Не может быть, явление второе… И у тебя тоже «трубы горят»? Подача водки перекрыта, и в голове трахает и бабахает? – передразнил я Аделаиду Тимуровну, поражаясь этой череде неожиданных встреч.

«Горят, родимые», – тяжело вздохнул Родя. – «А ты, вижу, не рад… А зря. Давненько мы с тобой за одним столом не сидели… Помнишь, как раньше? Как ниточка с иголочкой, везде вместе».

– Как попугаи-неразлучники, – с трагической фальшью в голосе добавил я. – Ты у нас теперь спринтер, протоптал свою синюю тропу и мчишься по ней без оглядки. Опрокинул стакан и в кровать, а мне нужно вкусить каждый миг, прожить его до дна. Я скорее марафонец. Разные у нас с тобой теперь дистанции, – с грустью заключил я, подводя итог нашего совместно прожитого отрезка эпохи. В этой грусти отчётливо и неумолимо чувствовалась ностальгия – тоска по общему прошлому. Звучало это, конечно, пафосно, но что поделать – иногда банальности точнее всего описывают реальность.

– Взгляни на меня с теплотой, но без жалости, – выдавил он. – Спасай, мне тебя сам Бог послал…

– Бахус… бог виноделия…

– Возможно, и он… Лишь бы не Вий, – Родя издал глубокий вздох, сопровождая его легким покачиванием головы, словно пытаясь развеять тени утренних страхов.

– Вий?..

– Да так… Запущенная детская психологическая травма… Мне тогда только шесть лет стукнуло. – неохотно, с сомнением начал Родион, выуживая тягостные воспоминания из потаённого уголка памяти. – Подвыпивший отчим, в один из тех вечеров, когда мать пропадала на смене, вдруг предложил мне сказку почитать на ночь. И не простую, а гоголевского «Вия». Для пущей атмосферности натянул на свою и без того пугающую физиономию мамин капроновый чулок. Свет погасил, оставил лишь налобный фонарик – луч такой узкий, что освещал только страницы да эту… эту кошмарную рожу в чулке. Родион вздрогнул, будто снова очутился в той комнате.

– Проняло меня тогда до костей. Три недели я спал при свете, и каждый ночной поход в туалет превращался в пытку. А теперь, когда перебираю с выпивкой, по утрам, бывает, просыпаюсь в очерченном мелом ритуальном круге, с томиком Гоголя в руках и провалом в памяти.

– Да уж, ну терапия у тебя, братец, – усмехнулся я. – Как говаривали мудрые римляне в седой древности: «Similia similibus curantur» (лат.) – подобное лечится подобным.

– Может, мне к психологу уже пора обратиться?

– Да нет, уже всё безнадёжно до неприличия, скорее к психиатру, а, возможно, и экзорцист понадобится.

– Языками зацепились, а поприветствоваться рукопожатием забыли, – переключился Родя с неприятной темы и протянул мне дрожащую, как осенний лист, руку. Наконец поймав эту трепещущую ладонь, я крепко сжал ее в дружеском приветствии… В этот момент в сумке вдруг предательски звякнуло.

– Джекпот! Водка! – радостно выдохнул Родион, и в мутных глазах его затлела нежданная надежда.

– Увы, лишь утешительный приз, – сказал я, вкладывая в его ладонь смятую пятисотрублевую купюру. – А это – на серьезное дело, – добавил я, аккуратно похлопав по сумке, будто запечатывая негласную договорённость.

– Ничего, и в ранний час есть где взять, была бы звонкая монета. Отличный самогон, живой, он руки создателя помнит, а водка что – мёртвая синтетика… Тьфу, – сплюнул Родион. – Как кубинская ручная сигара против сигаретки с ментолом.

– Цель в жизни поменяй… помогу, – предложил я изменить линию его судьбы, направить по иному, более правильному руслу. – Пьянство – непозволительно дорогое хобби, непомерно бьющее по карману и по душевному равновесию.

– Согласен… Пить дорого… А не пить совсем уныло, – грустно улыбнулся он. – Нет жизненных ориентиров, понимаешь? Совсем никаких. Не вижу смысла в существовании человечества как такового. Для чего вообще влачим мы свое жалкое существование в этом жестоком и неуютном мире? – спросил он и бессильно пожал плечами. И в этом жесте, в этом мимолетном просвете сквозь мутную завесу перегара и философской хандры, я вдруг уловил проблеск серьезности, робкое касание почти отрезвления.

– Эко тебя с бодуна-то сильно приложило, – усмехнулся я, увидев выразительную картину внутреннего хаоса. Этот редкий феномен: разум медленно тонет в вязком болоте интеллектуальной депрессии, а тело, напротив, вопило на грубом языке похмелья, требуя немедленного праздника – желательно с оркестром и бесплатным буфетом. – Якорь… – протянул я задумчиво. – Тебе нужно срочно найти хотя бы маленький, но надежный жизненный якорь – чтобы зацепиться в этом, в общем-то, благосклонном мире, не дать себя унести…

– Куда?.. В океан забвения, – перебил он меня, скривившись, будто от вкуса прокисшего пива.

– Да хоть в пучину беспросветного уныния… Хоть в самую жопу небытия… Не суть, – махнул я рукой с таким видом, будто пытался развеять последнюю иллюзию. – Просто попробуй жизнь поменять. А то ведь так и потонешь в этом… В этом всём.

– В этой вязкой тине пагубных привычек… Поздно… И тошно жить… – отмахнулся Родион от моих наставлений. – А когда трезвый – стыдно. А пьяному легче, но всё равно бессмысленно. Понимаешь, бес‑смыс‑лен‑но! Последнее слово он разложил по слогам. – И главный вопрос: зачем?

Я заглянул в печаль его глаз, какая бывает у звёзд, падающих в безмолвную ночь, оставляя за собой лишь тускнеющий след.

– А вот это, дружище, вопрос на миллион! – Я прищёлкнул пальцами. Только вот веками человечество бьётся над этим вопросом, и в ответ – лишь гулкое эхо догадок. Одни твердят, что в нас – искры божественного пламени, и жизнь – лишь горнило, где мы очищаемся от порочной примеси. Очистился – воссоединился с Творцом, нет – изволь на второй круг шлифовки, пока не выжжешь калёным железом всю налипшую скверну. Другие же видят в нас разумных паразитов, осознанно творящих зло, но не имеющих сил побороть свою тёмную природу. Ну, а большинство просто дрейфуют по воле волн, не утруждая себя тяжкими раздумьями.

Я сделал паузу, подбирая слова точнее.

– Мне кажется, каждый сам находит для себя причину, для чего он должен жить. Кто‑то – чтобы любить. Кто‑то – чтобы страдать. Кто‑то – чтобы просто дышать и наблюдать, как листья падают с деревьев.

Родион молчал, в его глазах отражались и сомнения, и усталость, и – едва уловимо – искра того самого разума, что не желает мириться с ответами-заплатками.

– Самое горькое проклятие, которым одарил нас всевышний, пусть и не всех, но, смею надеяться, большинство, – это разум. Этот дар обрекает на мучительное осознание тошнотворной бессмысленности нашего бытия. Кочану капусты проще: солнце светит – и ладно… – Родион изрёк это с тяжёлым вздохом, в котором угасал последний проблеск мысли.