Проза жизни или формула счастливого бытия

Проза жизни или формула счастливого бытия

Глава 1. Толи чудо толи везение…

Место, события и персонажи, населяющие эту историю, – лишь причудливый плод разгоряченного воображения автора. Любая попытка примерить на себя личину одного из героев или, тем более, натянуть ее на создателя, обречена на фиаско. Помните: хрустальная туфелька Золушки покорится лишь той единственной ножке, для которой была создана.

Все провинциальные городки

В объятьях схожести томятся,

Но души жителей, как огоньки,

Неповторимостью искрятся.

И пусть порок один на всех –

В вине беспамятство искать,

У каждого свой грех, свой смех,

Своя судьба – не угадать.

Суббота. Предрассветная мгла. 4:30. Двор за окном взорвался душераздирающим кошачьим воплем, эхом прокатившимся по каменному ущелью многоэтажек. «Весна… Куклачёв1 тебя забери», – проворчал я, допивая последний глоток бодрящего кофе. Телефон коротко звякнул, возвещая о прибытии машины через пятнадцать минут. Пора, закинув сумку на плечо, я вышел из квартиры.

***

Аделаида Тимуровна не спала. Она слонялась по старой квартире, пропитанной запахом валидола и вчерашних щей. К своим шестидесяти пяти годам она почти растратила остатки былого лоска. Когда-то, в юности, до тридцати лет, она купалась в обожании. Мужчины кружили вокруг, как пчёлы вокруг цветущего куста. «Мир к ногам», – романтически обещали они. К сорока её привлекательность вышла на ровное плато, к пятидесяти покатилась вниз. Плавно, но уверенно. А к шестидесяти – всё. Осталась одна. Одиночество. Тяжёлое, плотное, как ватное одеяло. Жажда внимания – острая, почти физическая. А ещё – слабоумие, подкрадывающееся на цыпочках, смешанное с приступами спутанного сознания. И страх. Животный, липкий, всепоглощающий страх перед старением. Перед морщинами, которые уже не скрыть. Перед зеркалом, которое стало безжалостным судьёй. Гремучий коктейль из одиночества, страха и размывающейся реальности привёл к расстройству личности. А вместе с ним – навязчивая идея. Безумие, облечённое в простую мысль: удивить. Шокировать. Пусть даже слегка напугать мужчину. Хоть кого-нибудь. Хоть тень того, кто когда-то смотрел с обожанием. Хоть отблеск того света, который когда-то горел в чужих глазах.

– Я ещё ого-го! Я ещё зажгу! – шептала она, подбадривая себя, готовясь к самому решительному шагу. Обнажиться перед мужчиной казалось самым простым выходом, и это наваждение с каждым днем душило все сильнее. Где-то в глубине души она понимала, что больна, и, побродив по просторам интернета, диагностировала у себя лёгкую форму женского эксгибиционизма2, но к врачам обращаться не стала. Впервые за последние годы у неё появилась долгожданная цель. Выйти на улицу она пока не решалась, значит, действовать нужно было на своей территории, в квартире.

Шальные мысли бешеной белкой закрутились в голове. Первая попытка с курьером провалилась. Пока она дрожащими руками развязывала пояс халата, молодой человек, явно неготовый к подобному перформансу, молниеносно ретировался, не дав Аделаиде довести дело до кульминации.

Судьба подкинула второй шанс с немолодым, но колоритным сантехником, носившим роскошные густые усы а-ля Якубович, придающие ему особый шарм. Он явился по заявке из ЖЭКа, чтобы заменить вводной кран.

– Сегодня или никогда, – твёрдо решила она.

Из кухни доносился металлический лязг разводного ключа – будто оркестр из труб и гаек разыгрывал увертюру к чему‑то неизбежному.

– Чаю не желаете? – томно промурлыкала Аделаида, облачённая лишь в костюм Евы. В руке дрожала фарфоровая чашечка – нелепый символ цивилизованности в океане первородного греха. А ложечка… О, эта ложечка! Её позвякивание наполняло пространство апокалиптическим набатом. Последний звонок перед концом света.

Зрелище оказалось столь обескураживающим, что слесарь оцепенел – будто заглянул в бездну глаз Горгоны Медузы3. Усы его взъерошились, точно иглы у испуганного ежа; дыхание, казалось, вовсе остановилось. Лицо, бледное до синевы, тронутое тенью надвигающегося удушья, выдавало немую растерянность: рот медленно распахнулся, словно тёмная пещера.

Он судорожно втянул воздух – резко, со свистом, будто утопающий, наконец‑то добравшийся до поверхности. Поморгал, зажмурился так, что заломило виски, и твёрдо решил: сегодня больше не открывать глаза. Ни за что. А потом! – разорвал эту тягучую, застывшую тишину отчаянным воплем:

– Выведите слепого!.. Ну кто‑нибудь!

Помощь не пришла, его услышали только стены. Он вслепую начал неуклюже искать инструмент, то запихивая его в ящик, то роняя, то бесцельно доставая обратно. Кое-как собрав своё немудрёное имущество, слесарь, не открывая глаз, пошевелил кончиками усов – улавливая нужное направление. Сквозняк едва ощутимо тянул в сторону спасительной двери. Маршрут построен. Свободной рукой ощупывая пространство перед собой, он ринулся к свободе. В голове спутанно мелькали противоречивые мысли: «Напьюсь… Брошу пить… Бухну как в последний раз… Пора завязывать…»

На пороге, заикаясь, он промямлил:

– К… к… ключ забыл… За… завтра зайду… Доделаю…

И пулей вылетел за дверь.

Аделаида, ничуть не смутившись произведённым эффектом, лениво прикрыла дверь, на губах её играла торжествующая улыбка. «Бедный, бедный слесарь, – подумала она, прислонившись к косяку. – Не увядающая, а ослепляющая красота… Впрочем, – она вздохнула, – в следующий раз дверь надо запирать».

Три дня Аделаида Тимуровна парила на крыльях необъяснимой радости. Но к исходу недели тоска, словно липкий саван, вновь окутала её, пробуждая щемящее желание повторить неуловимое. Словно ужаленная, она набрала номер управляющей компании и, не дав себе времени на раздумья, выпалила в трубку возмущенным фальцетом: «Водоподача безобразнейшая… Я на вас в прокуратуру жаловаться буду!» Взволнованная и полная нетерпения, чтобы хоть как-то скрасить тягостное ожидание, Аделаида Тимуровна вставила в проигрыватель старенький компакт-диск с любимой песней и начала танцевать по комнате. Несмотря на то, что её движения были ограничены из-за боли в коленях, она продолжала кружиться, самозабвенно подпевая солисту, используя в качестве импровизированного микрофона тюбик с мазью от боли в суставах:

«Потому что нельзя, потому что нельзя,

Потому что нельзя быть на свете красивой такой.

Потому что нельзя, потому что нельзя,

Потому что нельзя быть на свете красивой такой…»

Спустя томительный час в дверь раздался настойчивый стук.

– Войдите, – нараспев произнесла она, наспех скидывая цветастый халат.

На пороге стоял сантехник. Он был другим – слегка подвыпившим и не таким обаятельным, как предыдущий. Мужчина долго хлопал маленькими глазками на опухшем лице, свободной рукой периодически протирая их. Долго силился что-то сказать, но лишь беззвучно шлепал губами.

– Извините… обознался, – прохрипел он наконец, пятясь к лестнице с грацией речного рака.

Быстрые и гулкие шаги прогромыхали по лестнице. Аделаиду Тимуровну захлестнула волна ликующего восторга.

Но спустя два месяца в управляющей компании забили тревогу. Сантехники и электрики, словно пораженные внезапным просветлением, бросали пагубную привычку и массово увольнялись. На бесконечные жалобы Аделаиды Тимуровны сначала перестали реагировать, а затем и вовсе пригрозили принудительным лечением в психиатрической клинике.

***

Аделаида, продолжая бесцельно ходить по квартире, всё сильнее ощущала непреодолимое желание обнажиться. Напольные часы пробили полпятого утра, за окном протяжно протрубил кот, словно призывая её к действию. Распахнув входную дверь, она уверенно шагнула в сумрак лестничной площадки, готовая открыться всему миру. Быть может, кто-то из забытых богов, а может, и сам Сатана, внимал ее безумной мольбе. Двумя этажами выше хлопнула дверь, нарушая тишину предрассветного безмолвия.

– Только бы мужчина, – взволнованно прошептала она.

На 3-м этаже меня ждал сюрприз, Аделаида Тимуровна – бабушка-эксгибиционистка. Томным скрипучим голосом она выдала фразу: «Безобразнейшая водоподача, колонка трахает и бабахает…» При этом элегантно распахнула банный халат, обнажив тело 65-летней женщины.

– Идите в баню, – возмутился я. – Тоже мне «Пыльная роза» – и проскочил мимо.

***

Родион с трудом разлепил веки. Внутри бушевал не просто огонь – адский котел, а руки будто налились свинцом, потеряв чувствительность. С усилием подняв их на уровень глаз, он с изумлением обнаружил, что побелевшими костяшками вцепился в огромный, потускневший от времени медный крест – фамильную реликвию, принадлежавшую ещё его бабушке.

– Черт меня забери! – вырвалось у него.

На одних волевых, преодолевая земное притяжение, с большим усилием ему удалось оторвать верхнюю часть тела от пола. Огляделся. Он лежал в неровном круге, очерченном мелом. Рядом валялась разорванная упаковка с надписью «Мелок от тараканов „Машенька“» и потрёпанный томик Гоголя.

– Опять «Вия»4 лишку перечитал, – пересохшими губами практически без звука прошептал он. – Пора прикрыть литературный кружок и, главное, сворачивать с пьяной дорожки, – уже в третий раз на этой неделе пообещал себе Родион. Правда, последние три дня он помнил отрывками, а вчерашний вечер стёрся начисто. Данных ранее клятв он, разумеется, не помнил.

Тихонько, с передышками, словно старик, одолевающий лестничный пролёт, Родион добрался до кухни. Потушил внутренний пожар прохладной водой из крана. На столе среди грязной посуды, окурков и хлебных корок, за надкусанным и высохшим огурцом пряталась она – стограммовая стопка, до краев наполненная прозрачной, как слеза Менделеева, водкой. С трудом веря своей удаче, вцепившись в стопку двумя руками, Родион начал одновременное движение рук и головы навстречу друг друга. Состыковав емкость с ротовой полостью, преодолевая чувства тошноты и стыда, он влил содержимое внутрь. Водка смыла с души липкий страх, но тревога осталась лежать камнем на сердце. Тяжёлым, неумолимым, как гиря.

«Вот ведь парадокс, – подумал Родион, глядя на опустевшую стопку. – Водка горькая во рту, а на душе – сладкая истома. Словно жизнь, сдобренная иллюзией».

Он горько усмехнулся – звук вышел хриплый, надломленный, будто треснувшее стекло.

«Для полного душевного равновесия нужно ещё грамм двести… Не меньше… По чуть-чуть, с паузами. К вечеру, глядишь, и оклемаюсь», – размышлял Родион. – «На воздух, на поиски…»

Часы на кухне прокуковали 4:30 – с таким надрывным скрипом, будто сами удивлялись, что ещё идут. Сверив время с разбитым смартфоном, Родион отметил: «Однако спешат». Пальцем поддел латунную крышку ходиков и неторопливо, с сознанием важности момента, отвёл стрелку на пять минут назад. «В этой жизни нам спешить точно некуда», – подумал он. Накинув ветровку и кое-как втиснув ноги в изношенные кроссовки, он вышел за дверь.

У подъезда, преграждая путь, стоял рыжий соседский кот Тимоха, нагло и с презрением глядя на него своими зелёными очами.

Родион, не колеблясь, грубо отпихнул кота ногой и двинулся навстречу брезжущему рассвету. Не от физической боли, а от глубочайшего унижения Тимоха разорвал сонную тишину пронзительным воплем.

– Тссс, – прошипел Родион, прикладывая указательный палец к губам, пытаясь унять обиженного кота. – Тише ты, поднимешь всю округу, а заодно и свою хозяйку! Нинка та еще стерва… – Он запнулся, чувствуя, как краска стыда заливает его щеки от собственной низости.

Осознав аморальность своего поступка, он дал себе клятвенное обещание искупить грех сосиской, но позже. Вообще-то животных он любил, но уж больно наглая рожа была у кота, а тут ещё и похмельный синдром. Именно совокупность этих двух факторов и привела к небольшому бытовому конфликту. Тимоха с ненавистью из кустов не сводил глаз с Родиона, отчего тот решил уступить территорию пострадавшему и ретировался к соседнему подъезду. Расположившись на лавочке с максимально возможным комфортом – то есть с минимальным дискомфортом, он стал ждать чуда… Других вариантов у него не было.

***

Выскочив из парадной в некой растерянности после внезапной встречи с Аделаидой, я наткнулся на Родиона, вольготно расположившегося на лавочке, моего одноклассника, но уже давно и глубоко пьющего человека. На аристократически бледном и худом лице в затуманенном взоре читалась глубокая личностная трагедия. Когда-то мы были неразлучны, делили мечты и секреты, а теперь нас разделяла пропасть, вырытая алкоголем и жизненными неудачами.

– Не может быть, явление второе… И у тебя тоже «трубы горят»? Подача водки перекрыта, и в голове трахает и бабахает? – передразнил я Аделаиду Тимуровну, поражаясь этой череде неожиданных встреч.

«Горят, родимые», – тяжело вздохнул Родя. – «А ты, вижу, не рад… А зря. Давненько мы с тобой за одним столом не сидели… Помнишь, как раньше? Как ниточка с иголочкой, везде вместе».

– Как попугаи-неразлучники, – с трагической фальшью в голосе добавил я. – Ты у нас теперь спринтер, протоптал свою синюю тропу и мчишься по ней без оглядки. Опрокинул стакан и в кровать, а мне нужно вкусить каждый миг, я скорее марафонец. Разные у нас с тобой теперь дистанции, – подытожил я с грустью.

– Взгляни на меня с теплотой, но без жалости, – выдавил он. – Спасай, мне тебя сам Бог послал…

– Бахус… бог виноделия…

– Возможно, и он… Лишь бы не Вий, – Родя издал глубокий вздох, сопровождая его легким покачиванием головы, словно пытаясь развеять тени утренних страхов.

– Вий?..

– Да так… Запущенная детская психологическая травма… Мне тогда только шесть лет стукнуло. – неохотно, с сомнением начал Родион, выуживая тягостные воспоминания из потаённого уголка памяти. – Подвыпивший отчим, в один из тех вечеров, когда мать пропадала на смене, вдруг предложил мне сказку почитать на ночь. И не простую, а гоголевского «Вия». Для пущей атмосферности натянул на свою и без того пугающую физиономию мамин капроновый чулок. Погасил верхний свет, оставив лишь луч налобного фонарика, выхватывающий из мрака лишь страницы книги и кошмарную маску в чулке. Проняло меня тогда до костей. Три недели я спал при свете, и каждый ночной поход в туалет превращался в пытку. А теперь, когда перебираю с выпивкой, по утрам, бывает, просыпаюсь в очерченном мелом ритуальном круге, с томиком Гоголя в руках и провалом в памяти.

– Да уж, ну терапия у тебя, братец, – усмехнулся я. – Как говаривали мудрые римляне в седой древности: «Similia similibus curantur» – подобное лечится подобным.

– Может, мне к психологу уже пора обратиться?

– Да нет, уже всё безнадёжно до неприличия, скорее к психиатру, а, возможно, и экзорцист понадобится.

– Языками зацепились, а поприветствоваться рукопожатием забыли, – переключился Родя с неприятной темы и протянул мне дрожащую, как осенний лист, руку. Наконец поймав эту трепещущую ладонь, я крепко сжал ее в дружеском приветствии… В этот момент в сумке вдруг предательски звякнуло.

– Джекпот! Водка! – радостно выдохнул Родион, и в мутных глазах его затлела нежданная надежда.

– Увы, лишь утешительный приз, – сказал я, вкладывая в его ладонь смятую пятисотрублевую купюру. – А это – на серьезное дело, – добавил я, аккуратно похлопав по сумке.

– Ничего, и в ранний час есть где взять, была бы звонкая монета. Отличный самогон, живой, он руки создателя помнит, а водка что – мёртвая синтетика… Тьфу, – сплюнул Родион. – Как кубинская ручная сигара против сигаретки с ментолом.

– Цель в жизни поменяй… помогу, – предложил я изменить линию его судьбы, направить по иному, более правильному руслу. – Пьянство – непозволительно дорогое хобби, непомерно бьющее по карману и по душевному равновесию.

– Согласен… Пить дорого… А не пить совсем уныло, – грустно улыбнулся он. – Нет жизненных ориентиров, совсем нет. Не вижу смысла в существовании человечества как такового. Для чего вообще влачим мы свое жалкое существование в этом забытом богом мире? – спросил он и бессильно пожал плечами. И в этом жесте, в этом мимолетном просвете сквозь мутную завесу перегара, я вдруг уловил проблеск серьезности, робкое касание почти отрезвления.

– Эко тебя с бодуна-то приложило, – усмехнулся я. – Значит, не всё еще потеряно, если совесть сквозь мрак пробивается. Веками человечество бьётся над этим вопросом, и в ответ – лишь гулкое эхо догадок. Одни твердят, что в нас – искры божественного пламени, и жизнь – лишь горнило, где мы очищаемся от порочной примеси. Очистился – воссоединился с Творцом, нет – изволь на второй круг шлифовки, пока не выжжешь калёным железом всю налипшую скверну. Другие же видят в нас разумных паразитов, осознанно творящих зло, но не имеющих сил побороть свою тёмную природу. Ну, а большинство просто дрейфуют по воле волн, не утруждая себя тяжкими раздумьями.

– Самое горькое проклятие, которым одарил нас всевышний, пусть и не всех, но, смею надеяться, большинство, – это разум. Этот дар обрекает на мучительное осознание тошнотворной бессмысленности нашего бытия. Кочану капусты проще: солнце светит – и ладно… – Родион изрёк это с тяжёлым вздохом, в котором угасал последний проблеск мысли.

– Не… пожалуй, капуста, она дождю больше рада, – возразил я. – О, а вот и такси приехало, извини, мне пора. А вопрос твой, дружище, сложный, многогранный. Тут на бегу не ответишь, нужно присесть за стол да как следует покумекать.

***

Такси замерло у подъезда, и, бросив взгляд на водителя, я осознал свою ошибку – дверью ошибся. Но пересаживаться на заднее сиденье казалось уже верхом неловкости. На меня уставилось грубое, словно вырубленное топором из замшелого пня лицо. Волосы на голове, взбитые в подобие незамысловатого птичьего гнезда, явно никогда не знали ласки расчески, да, пожалуй, и прикосновения собственной руки.

«Чистый леший, – промелькнуло в голове, – значит, все-таки они существуют…»

В ответ на мое приветствие таксист подмигнул левым глазом, на что правый, словно в отместку, непроизвольно просигналил трижды. Левый обиженно выпучился и злобно завертелся. В этот самый миг я понял: кукушка навсегда покинула это гнездо на его голове и назад уже не вернется.

«Покатились колесики», – нараспев проворковал он, повернув ключ зажигания.

Машина плавно тронулась.

– Музыку не желаете? – спросил водитель, обернувшись с лукавой улыбкой.

– Желаю, прежде всего, вашей предельной внимательности, – ответил я, – а музыка… Пусть будет. Я не против.

– Запевай! – скомандовал он с вызовом, не терпящим возражений. – Вячеслав Малежик, сейчас так уже не умеют! – Выкрутив громкость на максимум, наполняя салон хрипловатым, щемящим голосом:

"Двести лет кукушка мне жить накуковала,

Что меня обрадует, знала наперёд.

Hо двести лет, кукушечка, ах, как же это мало!

Hакукуй один хотя бы, но медовый год!

Hакукуй один хотя бы, но медовый год!…"

Вел он машину ровно и уверенно, тихонько напевая себе под нос. Я успокоился и даже отметил два позитивных момента: какая-никакая, но всё же славянская внешность таксиста и второй… шансон здесь точно звучать не будет.

Первые утренние лучи подсвечивали золотом трубы и крыши мимо проносящихся домов. Кажется, движешься ты – и тебе навстречу стремиться весь мир.

Апрельское солнце еще не обжигало, но уже ласково согревало, нежно касаясь кожи, как дыхание весны.

***

Мысли хороводом закружились в голове, словно осколки калейдоскопа. Мне двадцать семь, и после того, как бабушка покинула этот мир, прошло почти четыре года. Я остался один – круглый сирота, если не считать бывшей гражданской жены, упорхнувшей год назад на поиски новой гавани. И вот сегодня я мчусь навстречу деду, внезапно и стремительно ворвавшемуся в мою жизнь. Всё моё детство и юность прошли под крылом бабушки. В детстве я звал её баба Настя. Просто, тепло, по-домашнему. А повзрослев – Анастасия Георгиевна. Так положено. Так правильно. Язык сам выговаривал это сочетание – строгое, весомое, с отчётливым привкусом взрослой жизни. Но это – снаружи. Внутри она навсегда осталась всё та же баба Настя. Та самая… Родители ушли рано, оставив после себя лишь автомобильную катастрофу в памяти да блёклые фотографии. Она была для меня всем: и матерью, и отцом, и бабушкой с дедушкой в одном лице. Где-то на далёком севере обитали ещё предки по материнской линии, занятые воспитанием других внуков. Так что, наверное, я не совсем сирота, не такой уж и круглый. Где-то были у меня двоюродные сёстры или братья, но связь была разорвана. Ни я, ни они меня не искали. Что ж, это так по-русски: вариться в тесном кругу семьи, не выглядывая за его пределы. А на все мои вопросы о деде баба Настя отмахивалась, лукаво поблескивая глазами: «Космический он у нас засланец!» – иногда, впрочем, заменяя последнее слово на более крепкое словцо – «засранец». – «Деньги шлёт, и слава Богу…»

Но три дня назад привычный ход вещей нарушил визит элегантного незнакомца. В мой скромный антикварный магазинчик с претенциозным названием «Лавка Древностей» вошел пожилой, но на удивление крепкий мужчина лет семидесяти. Чисто выбритое лицо, словно карта старинных земель, было исчерчено харизматичными морщинами. Копна седых, но еще густых волос венчала голову. Во взгляде плескалась ясность ума, редкость в его возрасте.

Вслед за ним на крыльце замаячили два грузчика, с трудом втаскивающие огромный деревянный ящик. Их бормотание перемежалось ругательствами.

– Осторожно, мать вашу!.. – предостерег мужчина. – Вы не гроб несёте, а стекло!

Он так тяжко вздохнул, будто под грузом неподъемных воспоминаний.

– Н-да… Не те нынче грузчики, ох не те. Раньше-то, бывало, – глаза его затуманились благостной дымкой минувших дней, – матерые ребята, после стаканчика горячительного… Слона затащат! На десятый этаж! Без лифта! Пианино – как пёрышко! И лишь на пятом – перекур. Обязательный. С остограммиванием. И – ни единой царапины! Ни на пианино, ни на слоне, ни на грузчиках…

Он снова тяжело вздохнул, наблюдая за нынешними носильщиками.

– А эти… – он усмехнулся беззлобно. – Едва от машины отошли – уже ноги подкашиваются. Лица багровые. Пыхтят, как загнанные ёжики.

Мы с Ритой переглянулись, испытывая смешанные чувства недоумения и легкого любопытства.

– Да ставьте же вы его! – простонал незнакомец, в отчаянии махнув рукой. – Вот, – протянул он им новую двухтысячную купюру. – Возьмите, бедолаги, молочка попейте.

– Что там у вас? – не удержался я, заинтригованный этой странной комичной сценой.

– Не яйца Фаберже, но кое-что по вашему профилю. В основном фарфор: изделия мейсенской, берлинской и нюрнбергской мануфактур.

– На комиссию всё возьмем. Если продать не удастся, выкупим выборочно, после проверки на подлинность и отсутствие криминального прошлого.

– Ни то ни другое. Просто хочу заполнить пустоту вашего магазинчика.

– Это шутка? – вырвалось у Риты, моей помощницы. От крайнего изумления она даже приоткрыла свой очаровательный ротик. Мне пришлось деликатно сомкнуть его одним мягким касанием снизу до щелчка.

– Серьезен как никогда. Вот опись содержимого, – он протянул мне каталог. Бережно перелистнув страницу, он обвел кружочком позицию № 12: чайная пара Кузнецовского фарфорового завода. – А это лично вам, Маргарита, подарок, – произнес он, глядя на бейджик моей помощницы. – Важно не только что мы пьем, но и из чего, – подчеркнул он, кивнув на фаянсовую кружку с изображением милой собачки в обрамлении сердечка, которую она держала в руках.

– А что с ней не так?

– Нужно соответствовать окружающим вас вещам, быть в тесной гармонии с ними, – обвел он взглядом пространство и мягко улыбнулся.

– Я просто… очень собак люблю, – зарделась Рита, потупив взгляд.

– Это сколько угодно, но не на работе. Дресс-код никто не отменял.

Затем он протянул мне паспорт:

– Вот мои документы.

Фамилия кольнула неожиданным узнаванием. Надо же, однофамильцы… Но когда в памяти всплыло отчество отца, все шестерёнки встали на свои места с щелчком неминуемой правды.

– Да, Артём… Я твой дед, – произнес он взволнованно, и в голосе прозвучала дрожь, словно он долго сдерживал эти слова. – Ты, пожалуйста, выдохни. Притормози свои эмоции. Разговор предстоит долгий, непростой, и не здесь. В субботу приезжай пораньше…

Он положил визитку на прилавок.

– Вот адрес. Буду ждать. Не приедешь – пойму. А это мне уже не нужно, – он махнул рукой на пыльный ящик. – Раньше собирал, интерес был. А сейчас – обуза одна: или обнесут, или пришибут… Село у нас глухое.