Проза жизни или формула счастливого бытия

Причина радикально опасных помыслов? Слабоумная старушка — фанатичная блюстительница качества линолеума на лестничных площадках.

Она обошла все этажи дома с линейкой и лупой. Замеряла диаметр сучков на линолеуме, имитирующем паркет. Фиксировала. Составляла протоколы.

— Это же третий сорт! — восклицала она с негодованием. — Одни сучки!

Он терпеливо объяснял: сучки — всего лишь рисунок, художественный замысел, призванный придать уют общественному пространству. Она же в ответ извлекала из недр своей сумки .потрёпанные советские ГОСТы и рукотворную таблицу:

— У вас трёхкратное превышение допустимого количества сучков на квадратный метр! — заявляла она, тыкая пальцем в столбцы цифр, словно в доказательства его вины.

Он выкладывал ей доводы — чёткие, выверенные, с доказательствами. Демонстрировал сертификаты на высокий класс износостойкости при различных нагрузках, документы о пожарной безопасности напольного покрытия, санитарно‑гигиенические заключения, протоколы лабораторных испытаний — всё по полочкам, всё с подписями и печатями.

А в ответ — хамское, примитивное: «Сам дурак». Словно плевок на свежевымытый пол.

И ведь что обидно: у врача в психбольнице есть весомый аргумент шприц с галоперидолом — средство радикальное, но действенное. Укол — и буйный пациент затихает, мир восстанавливается, порядок торжествует. А у него — только слово. Одно‑единственное, бессильное слово против этой стены наглой, беспросветной глупости.

И самое досадное — он знал: никакие новые факты, никакие рациональные доводы уже не помогут. Перед ним находилась не оппонентка, а неприступная крепость, чьи ворота наглухо заперты от любых доводов разума.

Он невольно бросал взгляд на забытый слесарный молоток, валявшийся на подоконнике. Тот лежал там давно — ещё с прошлой недели, когда чинили шкаф в углу. Тяжёлый, основательный, с удобной деревянной ручкой…

Несколько раз он вставал, будто бы размяться, и всякий раз оказывался возле подоконника. Рука сама тянулась — сначала просто коснуться, потом погладить шершавую поверхность ручки, затем сжать её в ладони. Молоток оказался на удивление увесистым, словно ждал своего часа.

Мысли были недобрые. В голове сами собой складывались картины: вот он берёт инструмент, вот делает шаг вперёд…

— Кхе-кхе, — деликатно напомнила о себе Аделаида, выдергивая Льва Борисовича из пучины воспоминаний в реальность.

— Да уж... Та еще работенка, — протянул он, выплывая из тягостного омута недавнего прошлого.

Лев Борисович машинально сложил из заявления гражданки Попковой А. И. бумажный самолётик и отправил его в полёт. Плавно покачивая крыльями, облетев кабинет, он мягко приземлился у ног Аделаиды.

— А слесари у вас, наверно, ко всему привыкшие? — неожиданно спросила посетительница, глядя на самолётик с непонятной улыбкой.

Лев Борисович хмыкнул, провёл рукой по седеющим вискам, скользнул взглядом по захламлённому столу — стопки бумаг, полупустая кружка, сломанный степлер, фотография в потрёпанной рамке — и уставился в окно.

— Пьют как не в себя, каждый день… — произнёс он глухо, словно разговаривал сам с собой. — Здесь полный дурдом, никакое молоко за вредность не спасёт… Только горькая, без неё никак.

Лев Борисович осушил кружку одним огромным глотком — так, будто пытался разом выпить не только содержимое, но и всю безысходность этого места: и бесконечную череду бессмысленных распоряжений, и споры пьяных слесарей, и собственную усталость, въевшуюся в кости.

– Можно я разденусь?

— Да пожалуйста, сколько угодно, — пробормотал он, тяжело, но вместе с тем как-то нежно опуская голову на стол, тихо засопев.

— Шарага, а не контора, — зло выплюнула Аделаида и, хлопнув дверью, вышла вон.

***

Аделаида Тимуровна пребывала в смятении: все конторы по управлению домами не работали ни в субботу, ни в воскресенье. После трёхчасовой экскурсии по городу она вернулась ни с чем.

Два молодых человека из соседнего подъезда показались ей прощальным подарком перед, возможно, скорым переездом. Это был последний шанс выступить на сцене в родных пенатах.

Надев маску благодушия, она заговорила с ними, как голубка: «Мальчики, милые, умеете ли вы чинить кран? У меня подкапывает, и я буду очень благодарна, если вы мне поможете. Хотите, деньгами, хотите, водочки налью».

Родион, помотал головой, слева направо, а потом наоборот и с деланой скорбью изрек: «Меня еще в детстве проклял один «черный сантехник». Сколько ни бился, а с водопроводным ремеслом так и не сладил. Даже в простейшем – шланги у смесителя заменить – и то провал, обязательно хоть где-нибудь, да закапает, словно слезы мои горькие.»

Вадим наоборот убедительно заверил Аделаиду Тимуровну: «Я-то на все руки мастер, любую работу по дому могу сделать. Если надо, и оградку на кладбище покрашу».

Аделаида рассмеялась: «Мне оградку пока рано, заржавеет, пока меня ждёт».

Вадим смутился: «Извините, признаю, шутка неудачная. Вы нас с Родькой ещё переживёте».

Родион возразил: «На правах самого молодого, из нас троих я предпочел бы уйти из этого мира самым последним».

Вадим попросил: «Мне бы комнату у вас снять на месяц-два, максимум три. Оплату гарантирую. Правда, Нинка всю зарплату забрала перед тем, как выставить. Придётся до аванса подождать, а кран я бесплатно сделаю, ну, плеснете грамм 150, для настроения».

Аделаида, не веря в свою удачу, поманила Вадима рукой: «Догоняй, только смотри не обмани».

Родион прошептал: «Ты куда? Она же «Ку-Ку,» по квартире голая ходит».

Вадим бросил на прощание: «Уж лучше бабка голая, чем маньяк с кухонным ножом». С этими словами он взвалил на плечо баул, содержащий его скромные пожитки, и неспешно последовал за ней.

***

Наталья Борисовна вышла из подъезда и устало опустилась на лавочку рядом с Родионом.

— Еда в холодильнике, суп горячий на плите, — произнесла она вымученно, глядя куда‑то вдаль, за гаражи, за пределы этого унылого дворового пейзажа.

Потрепала его по чистой, но лохматой шевелюре — жест, в котором смешались и нежность, и раздражение.

— Подстричься тебе надо, — добавила без особой надежды.

— Ты забыла, у меня фобия на стрижки, — отозвался Родион, почесав затылок. — Спасибо твоему сожителю. Насильно подростка наголо обстричь — это надо додуматься.

Наталья Борисовна вздохнула и возразила:

—Ну ты вспомнил, когда это было… а потом Коля же офицер, а ты гриву до плеч отпустил. Сколько по‑хорошему мы тебя просили голову в порядок привести, а ты упирался. Хотя… — она запнулась, будто нащупывая слово, — согласна, непедагогично вышло.

Родион возмутился:

— Прапорщик — это не офицер.

Наталья Борисовна, деликатно коснувшись указательным пальцем брови своего сына, произнесла с легким оттенком иронии:

— Кто старое помянет, тому глаз вон. Ты к нам заходи, Коля, всегда тебе рад. Правда, правда.

Родион обречённо вздохнул:

— Хватит поддерживать иллюзию большой и дружной семьи, мама. Но за помощь спасибо, я правда ценю.

Мать завелась:

— Хватит мне зубы заговаривать. На работу, когда устроишься?

— С работой Артём обещал помочь, — невозмутимо ответил Родион. — А вон, кстати, и он сам. Артём, привет, можно тебя на минутку? — неуверенно замахал он зазывающим жестом.

«Почти проскочил», — грустно подумал я, закрывая дверь такси, и с вожделением смотрю на свой подъезд. — Добрый вечер, Родион, Наталья Борисовна, — по возможности бодрым и трезвым голосом ответно поприветствовал я соседей.

— Видок у тебя, прямо скажем, аховый, — констатировала Наталья Борисовна, окидывая меня взглядом, полным укоризны.

Двухдневные возлияния оставили на моем лице неизгладимый отпечаток.

— У него собственный магазин, — возразил матери Родя.

— Скорее, пункт приема стеклотары, — язвительно подметила Наталья Борисовна. — С таким лицом больше никуда не возьмут.

— Вы несколько преувеличиваете масштабы трагедии. Мое сегодняшнее состояние — досадное исключение из правил. Просто я сегодня обрел деда, вернее, он меня. Ну и, разумеется, отметили это эпохальное событие.

— Похоже, всю дедову пенсию пропили, включая похоронные. Жил себе старик, горя не знал, пока внучок-алкаш на голову не свалился. Прощай, тихая старость!

— Я не алкаш, я максимум пьяница по большим праздникам. Пью исключительно от избытка чувств. А алкоголик — он и в горе, и в радости прикладывается.

— Ох, батюшки, да вам всегда в радость, — парировала мать Родиона, демонстративно уперев руки в боки.

— Считаю дальнейшую дискуссию беспредметной. Разрешите откланяться. С вашего позволения убываю в направлении дома с целью принять водные процедуры и предаться сну. День выдался, мягко говоря, насыщенным. Родион, завтра в 8:30 у моей машины, — заключил я, резко развернулся и, собрав остатки самообладания, направился к своему подъезду.

***

Чисто выбритый, причесанный и аккуратно одетый Родион ждал у машины.

— Трезв?

— Абсолютно, — уверенно ответил он.

— Садись, по дороге проинструктирую, введу в курс дела. Работа нехитрая, больше руками, мозг может отдохнуть, — начал я. — Придется вспомнить уроки труда.

— Скворечник сколотить?

— Почти. Из пяти старых, рассыпающихся комодов нужно сделать три. Заказ от кафе «Прованс», им для интерьера, покрасят сами, главное, чтоб целые и крепкие. В общем, работа рутинная: где‑то подклеить, где‑то подстругать, ящики местами поменять, зачистить под покраску. Ничего героического. Только, чур, без фанатизма, без творческих порывов.

Знаешь, старое дерево — оно ведь с историей, с биографией. Коварное, хитрое. Словно живой организм — дышит, помнит, таит в себе что‑то. Закружит в вихре опилок — и вместо комода выйдет… ну, скажем, Буратино. А на говорящую деревянную куклу нынче спроса нет.

Разучились люди в чудеса верить. Подавай им бездушный и молчаливый комод — чтоб стоял и не возражал.

Правда, есть у меня один знакомый столяр, — задумчиво протянул я, — с деревом говорящий. Прежде чем операцию какую с доской проделать, обязательно с ней поговорит, погладит, успокоит. Если чувствует — сноровом, строптивая, — в сторону отложит. Уверяет, что они ему тоже отвечают, иногда попадаются говорливые, про лес, про белок рассказывают. Тридцать лет у станка, а все пальцы на месте, редкость в его профессии.

— Наверняка пьющий, — подметил Родион.

— Трезвый он к станку и не подойдет, — вынужденно согласился я. — Вот и думай: то ли дерево с ним говорит, то ли он сам с собой.

— А вообще, Буратино сделать было бы здорово, это даже лучше собаки, — мечтательно выдал Родион, импровизированно вытянув пальцами свой кончик носа, после короткого задумчивого молчания.

— Ты только при Рите такое не ляпни, она на собаках помешана… Безоговорочно и навсегда.

— С деревянной живой куклой и выпить, и поговорить можно, а с собакой только монолог вместо диалога, — продолжал Родька развивать неосуществимую фантазию.

— Горючая жидкость с легковоспламеняющимися материалами — это нарушение техники безопасности, а если твой Буратино еще спьяну закурит… Тогда всё, можно в мангале хоронить, — шутливо возразил я.

— Только пиво или красненькое, не крепче, — настаивал Родион. — Ликерчика нальешь, а он веточки распустил, ожил, после второй — листочки, а с третьей рюмочки уже цветочки зацвели.

— Тебе живых людей, что ли, мало?

— Я про одиночество в эмоциональном плане. Вокруг полно народу. С кем выпить — всегда найдётся. А вот с кем не только выпить, но и по душам поговорить… Таких раз, два — и обчёлся.

Один я. Как на льдине. Дрейфую...

Вот ты вроде в соседнем подъезде живёшь. А как на другой планете. Между нами световые годы, не метры.

Раньше понятно — жена, игра в семью… А сейчас… Сейчас одни дежурные фразы остались. «Привет». «Как дела?» «Пятьсот рублей устроит?» И всё. Откупился и побежал. По своим важным делам.

Ты не подумай, я тебя не виню. Ни в чём не виню. Просто… Помнишь, как раньше? Мы же с тобой как сиамские близнецы. Не разлей вода. Море на двоих выпили.

— Просто я остановился, Родь, чтоб не захлебнуться, — с грустью ответил я. — А вообще, ты прав, пора собрать прежнюю гвардию, тряхнуть стариной. Предлагаю на майские праздники на природу с ночевкой: костер, палатка, все дела… У деда лодку возьмем. Собирай всех, кто сможет. Но, чур, ты не пьешь!

— Сейчас не дождешься! — скрутив фигу, сунул мне под нос Родя.

— Не отвлекай от дороги! — рявкнул я, с трудом сдерживая раздражение. — Ты же помнишь уговор? Ни капли на работе.

— Удовлетворения от работы — как от каторги, один лишь пот да скрежет зубов, и единственная награда в конце пути — праздник.

— Но чтобы этот праздник ослепил фейерверком, а не угас жалкой искрой бенгальского огня, он должен быть редок и долгожданен, как сорванный джекпот. Размытый по будням, он теряет свою остроту, превращаясь в серую, безвкусную кашу жизни, – парировал я, притормозив у светофора.

— Для нас, профессионалов, подготовка к празднику – это ежедневная тренировка, неустанная шлифовка мастерства, – бросил Родион, с вызовом вперив в меня взгляд.

— Сказка о потерянном времени… Неделя в беспамятстве, а в памяти — лишь первые мутные мгновения после двух рюмок, — ответил я, выдержав его тяжелый взгляд.

— Зелёный, поехали… Зря потерянное время — это когда тебе за полтинник, приковылял в больницу за полчаса до приема, талончик на 12:00, а к врачу попал в полчетвертого. А он тебе в ответ: «Голова болит? Да у всех болит! Давление высокое? Так в вашем возрасте — это нормально! Суставы не гнутся? Вес сбросить надо! Вот вам рецепт, купите таблеток… Следующий!» - Родион расхохотался собственной черной шутке. - Не, я так точно не хочу! Лучше коротко, но ярко, как падающая звезда.

— Доживем — увидим, что ты запоешь в пятьдесят… И главное, Родион, в «литроболе» чемпионов не бывает, у них вместо наградных пьедесталов — надгробия на кладбище, с коротеньким пробегом между двумя датами, — поставил я точку в споре.

Магазин был уже открыт. За прилавком Марго прихлебывала ароматный кофе из тонкой фарфоровой чашки, аристократично оттопырив мизинчик. Увидев нас, она удивленно вскинула брови, внимательно, по очереди, окинула нас взглядом и возмущенно воскликнула: — Веселый дуэт «С бутылкой по жизни» после продолжительной паузы снова воссоединился! Артем, ты что, запил?

— Привет, компаньон! Третьей будешь? Хотя это не вопрос, это приказ! Освобождай тару, — наигранно заплетающимся языком протянул я, указав на чашку с недопитым кофе.

Родион незамедлительно поддержал мою инициативу, добавив: «Приветствую, Марго, твоя красота по-прежнему впечатляет! Артем, налей ей штрафную до краев!»

Маргарита растерянно захлопала ресницами, немного помолчала, затем с грохотом поставила чашку на блюдце и сердито отрезала: — Ну знаете!.. Только не в мою смену!

— Да тише ты, тише, никто и не думал, это Родя у нас завязал с зелёным змием, — примирительно выпалил я, отчаянно замотав головой из стороны в сторону.

— Пока временно, жизнь — штука сложная, ещё посмо́трим, — с лукавой усмешкой поправил меня Родион и, широко улыбнувшись, добавил: — Краснодеревщика вызывали?

— После двух бутылок красного вы все краснодеревщики, с красными лицами на деревянных ножках, — сменив гнев на милость, шутливо ответила она.

— Злая ты, Марго, вроде муж о тебе заботится, вкусно кормит, вон как налилась, как спелое яблочко, где надо поправилась, похорошела, добрей должна стать, — неудачно преподнес комплимент Родька.

Уши Марго вспыхнули красным, глаза сузились.

— Ты бы в свои карманы, Родя, свинца или камней набивал, а то тебя с твоей нездоровой анорексией ветром на провода унесет, — недобро процедила она сквозь зубы.

— Если где-то прибыло, значит, где-то убыло, так гласит закон равновесия вселенной, — не удержался и влез в их перепалку я.

— Артем… от тебя не ожидала.

— Прости нас, дураков, не выспались и несем всякую чушь.

— Потому что нельзя быть на свете красивой такой…- нараспев добавил Родька, вспомнив слова песни, которая постоянно доноситься из-за стенки соседней квартиры смеженного подъезда.

— Проехали, — примирительно сказала она, придирчиво рассматривая себя в старинном ростовом зеркале.

Пройдя через заднюю дверь, мы вышли во двор магазина к старой конюшне из красного осыпающегося кирпича. Открыв старый амбарный замок, я пригласил Родиона внутрь.

— Ну вот они, «инвалиды-опорники», ждут чудесного воскрешения, — кивнув головой в сторону сиротливо прижавшихся к стене вереницы старых мещанских комодов со сдержанной отделкой, щерившихся на нас пустыми дырами от выдвижных ящиков, затянутыми сеткой паутины. В углу «донорские органы», — показал я груду выдвижных ящиков, молдингов и ведерко с ручками для комода. Инструменты, струбцины на верстаке. Клей, гвозди в ящике. По четыре тысячи за комод, за три дня надо управиться. Будут вопросы — я в магазине. В выходные думал сам заняться, да дед неожиданно свалился, а Ритка к матери завтра на неделю уезжает. Ещё собаку свою на меня повесит. Вся надежда на тебя.

Родион подошёл к комоду — тот стоял, словно усталый старик, смиренно принявший свою судьбу. В его скособоченной позе читалась тихая покорность времени: один ящик чуть выдвинут, как будто комод чихнул и так и остался, не найдя сил задвинуть его обратно. Родион медленно открыл верхний ящик, закрыл глаза, глубоко вдохнул и замер. Он, словно опытный дегустатор, мысленно разложил аромат букета на составляющие и тихо прошептал: «Густой, насыщенный, как тёмный мёд, выдержанный долгие годы, с едва заметной горчинкой времени».Он провёл ладонью по изгибам столешницы — пальцы скользили по невидимым шрамам лет, по впадинкам и бугоркам, хранящим память о чьих‑то руках, о чужих жизнях, о забытых вещах. и вожделенно произнес: «Только дерево может оставаться красивым даже после смерти».

— Ты меня пугаешь, «Папа Карло», ты смотри собутыльника себе из комода не сотвори, — обеспокоенно выдавил я. — Такой махине ведро портвейна нужно, чтобы напиться.

— Такой бюджет я точно не осилю. Зарублю как-нибудь в пьяной драке, — рассмеялся Родион. — Давай просто причешем этого «покойника».

— Ну вот и славно, договорились.

Вдруг зазвонил телефон.

— О, это Рита звонит, лень идти десять шагов. — Алло.

— Артем, зайди, тут клиент беспокойный.

У прилавка, нервно переминаясь, топтался сутулый, неказистый мужичок, пряча глаза в пол. Украдкой бросив на меня мимолетный взгляд, он спросил тихим, заискивающим голосом: «Вы главный? Тогда мне к Вам».

— Внимательно слушаю.

— Вот у меня тут заявление —- медленно и неуверенно протянул мне сложенный листок — Хочу еще раз отметить что никто не виноват.

Я развернул:

Заявление

Владельцу антикварного магазина "лавка древностей"

Прошу вернуть семейную реликвию серебряные карманные часы марки "Павел Буре" по недоразумению, без злого умысла проданные Вам моей супругой Горопахой Т.В.

P.S. прошу отметить что в данном инциденте никто не виноват.

С уважением Горопаха А.С.

Она сожалеет и раскаивается, — пролебезил гражданин Горопаха, голос его звучал угодливо и вкрадчиво.

— Дело в том, что часы уже проданы, увы, — отрезала Рита, картинно разведя руками, демонстрируя пустоту.

— Это невозможно, это семейная реликвия, — заикаясь от