Проза жизни или формула счастливого бытия

– Не… пожалуй, капуста, она дождю больше рада, – возразил я. – О, а вот и такси приехало, извини, мне пора. А вопросы твои, Родион, сложные, многогранные. Тут на бегу не ответишь, нужно присесть за стол да как следует покумекать.

***

Такси замерло у подъезда, и, бросив взгляд на водителя, я осознал свою ошибку – дверью ошибся. Но пересаживаться на заднее сиденье казалось уже верхом неловкости. На меня уставилось грубое, словно вырубленное топором из замшелого пня лицо. Волосы на голове, взбитые в подобие незамысловатого птичьего гнезда, явно никогда не знали ласки расчески, да, пожалуй, и прикосновения собственной руки.

«Чистый леший, – промелькнуло в голове, – значит, все-таки они существуют…»

В ответ на мое приветствие таксист подмигнул левым глазом, на что правый, словно в отместку, непроизвольно просигналил трижды. Левый обиженно выпучился и злобно завертелся. В этот самый миг я понял: кукушка навсегда покинула это гнездо на его голове и назад уже не вернется.

«Покатились колесики», – нараспев проворковал он, повернув ключ зажигания.

Машина плавно тронулась.

– Музыку не желаете? – спросил водитель, обернувшись с корявой улыбкой.

– Желаю, прежде всего, вашей предельной внимательности, – ответил я, – а музыка… Пусть будет. Я не против.

– Запевай! – скомандовал он с вызовом, не терпящим возражений. – Вячеслав Малежик, сейчас так уже не умеют! – Выкрутив громкость на максимум, наполняя салон хрипловатым, щемящим голосом:

"Двести лет кукушка мне жить накуковала,

Что меня обрадует, знала наперёд.

Hо двести лет, кукушечка, ах, как же это мало!

Hакукуй один хотя бы, но медовый год!

Hакукуй один хотя бы, но медовый год!…"

Вел он машину ровно и уверенно, тихонько напевая себе под нос. Я успокоился и даже отметил два позитивных момента: какая-никакая, но всё же славянская внешность таксиста и второй… шансон здесь точно звучать не будет.

Первые утренние лучи подсвечивали золотом трубы и крыши мимо проносящихся домов. Кажется, движешься ты – и тебе навстречу стремиться весь мир.

Апрельское солнце еще не обжигало, но уже ласково согревало, нежно касаясь кожи, как дыхание весны.

***

Мысли хороводом закружились в голове, словно осколки калейдоскопа. Мне двадцать семь, и после того, как бабушка покинула этот мир, прошло почти четыре года. Я остался один – круглый сирота, если не считать бывшей гражданской жены, упорхнувшей год назад на поиски новой гавани. И вот сегодня я мчусь навстречу деду, внезапно и стремительно ворвавшемуся в мою жизнь. Всё моё детство и юность прошли под крылом бабушки. В детстве я звал её баба Настя. Просто, тепло, по-домашнему. А повзрослев – Анастасия Георгиевна. Так положено. Так правильно. Язык сам выговаривал это сочетание – строгое, весомое, с отчётливым привкусом взрослой жизни. Но это – снаружи. Внутри она навсегда осталась всё та же баба Настя. Та самая… Родители ушли рано, оставив после себя лишь автомобильную катастрофу в памяти да блёклые фотографии. Она была для меня всем: и матерью, и отцом, и бабушкой с дедушкой в одном лице. Где-то на далёком севере обитали ещё предки по материнской линии, занятые воспитанием других внуков. Так что, наверное, я не совсем сирота, не такой уж и круглый. Где-то были у меня двоюродные сёстры или братья, но связь была разорвана. Ни я, ни они меня не искали. Что ж, это так по-русски: вариться в тесном кругу семьи, не выглядывая за его пределы. А на все мои вопросы о деде баба Настя отмахивалась, лукаво поблескивая глазами: «Космический он у нас засланец!» – иногда, впрочем, заменяя последнее слово на более крепкое словцо – «засранец». – «Деньги в помощь шлёт, и слава Богу…»

Но три дня назад привычный ход вещей нарушил визит элегантного незнакомца. В мой скромный антикварный магазинчик с претенциозным названием «Лавка Древностей» вошел пожилой, но на удивление крепкий мужчина лет семидесяти. Чисто выбритое лицо, словно карта старинных земель, было исчерчено харизматичными морщинами. Копна седых, но еще густых волос венчала голову. Во взгляде плескалась ясность ума, редкость в его возрасте.

Вслед за ним на крыльце замаячили два грузчика, с трудом втаскивающие огромный деревянный ящик. Их бормотание перемежалось ругательствами.

– Осторожно, мать вашу!.. – предостерег мужчина. – Вы не гроб несёте, а стекло!

Он так тяжко вздохнул, будто под грузом неподъемных воспоминаний.

– Н-да… Не те нынче грузчики, ох не те. Раньше-то, бывало, – глаза его затуманились благостной дымкой минувших дней, – матерые ребята, после стаканчика горячительного… Слона затащат! На десятый этаж! Без лифта! Пианино – как пёрышко! И лишь на пятом – перекур. Обязательный. С остограммиванием. И – ни единой царапины! Ни на пианино, ни на слоне, ни на грузчиках…

Он снова тяжело вздохнул, наблюдая за нынешними носильщиками.

– А эти… – он усмехнулся беззлобно. – Едва от машины отошли – уже ноги подкашиваются. Лица багровые. Пыхтят, как загнанные ёжики.

Мы с Ритой переглянулись, испытывая смешанные чувства недоумения и легкого любопытства.

– Да ставьте же вы его! – простонал незнакомец, в отчаянии махнув рукой. – Вот, – протянул он им новую двухтысячную купюру. – Возьмите, бедолаги, молочка попейте.

– Что там у вас? – не удержался я, заинтригованный этой странной комичной сценой.

– Не яйца Фаберже, но кое-что по вашему профилю. В основном фарфор: изделия мейсенской, берлинской и нюрнбергской мануфактур.

– На комиссию всё возьмем. Если продать не удастся, выкупим выборочно, после проверки на подлинность и отсутствие криминального прошлого.

– Ни то ни другое. Просто хочу заполнить пустоту вашего магазинчика.

– Это шутка? – вырвалось у Риты, моей помощницы. От крайнего изумления она даже приоткрыла свой очаровательный ротик. Мне пришлось деликатно сомкнуть его одним мягким касанием снизу до щелчка.

Серьезен, как судья на последнем заседании. – Вот опись содержимого, – произнёс он, бережно протягивая каталог.

Пальцы его, бледные, с тонкими синими прожилками, бережно перелистнули страницу. На мгновение замерли, будто прислушиваясь к шороху бумаги, а затем – вот оно! – обвели кружочком позицию № 12: «Чайная пара Кузнецовского фарфорового завода».

– А это лично вам, Маргарита, – добавил он, бросив короткий взгляд на бейджик моей помощницы. – Подарок.

Маргарита вздрогнула, будто её неожиданно окликнули из-за спины. В руках она держала фаянсовую кружку – невинное творение легкой керамической промышленности Китая: милая собачка в обрамлении сердечек, будто сошедшая со страниц детского альбома для раскрашивания.

– Важно не только что мы пьём, – он сделал паузу, многозначительно подняв карандаш, – но и из чего.

– Что с ней не так? – спросила она, взглянув на чашку в руке.

– Нужно соответствовать окружающим вас вещам, быть в тесной гармонии с ними, – обвел он взглядом пространство и мягко улыбнулся.

– Я просто… очень собак люблю, – зарделась Рита, потупив взгляд.

– Это сколько угодно, но не на работе. Дресс-код никто не отменял.

Затем он протянул мне паспорт:

– Вот мои документы.

Фамилия кольнула неожиданным узнаванием. Надо же, однофамильцы… Но когда в памяти всплыло отчество отца, все шестерёнки встали на свои места с щелчком неминуемой правды.

– Да, Артём… Я твой дед, – произнес он взволнованно, и в голосе прозвучала дрожь, словно он долго сдерживал эти слова. – Ты, пожалуйста, выдохни. Притормози свои эмоции. Разговор предстоит долгий, непростой, и не здесь. В субботу приезжай пораньше…

Он положил визитку на прилавок.

– Вот адрес. Буду ждать. Не приедешь – пойму. А это мне уже не нужно, – он махнул рукой на пыльный ящик. – Раньше собирал, интерес был. А сейчас – обуза одна: или обнесут, или пришибут… Село у нас глухое.

– Приеду, – после короткой паузы отрезал я.

– Буду ждать, – ответил он, повернулся и вышел, оставив меня наедине с вихрем чувств. Незнакомец… Или уже дед?

…И вот я еду по грунтовке в село Воронково на встречу к деду…

За окном, как ожившая хроника давно ушедшей эпохи, неспешно сменяли друг друга перелески, уступая место просторным, заброшенным полям, где юная поросль берез робко тянулась к солнцу вперемешку с мрачными хвойниками. Словно призраки из прошлого, проплывали мимо сонные деревеньки, сиротливо прильнувшие к дороге в поисках защиты. Несколько покосившихся изб с провалами крыш, зияющими словно раны, и слепыми глазницами наспех заколоченных горбылем окон источали тягучую, щемящую скорбь по прежней утраченной жизни. И незаметно для себя я провалился в вязкую, обволакивающую негу под властью Морфея…

«Ку-ка-ре-ку!» – прокукарекал водитель с такой неподражаемой петушиной интонацией, что звук буквально ввинтился в ухо, насильно вырвав меня из объятий сладостного забытья. Я вздрогнул и приоткрыл один глаз. Водитель сиял. Улыбка его разливалась от уха до уха, обнажив белесые зубы, а между ними зияющие чёрные щели. Точь-в-точь как клавиши расстроенного рояля, забытого в пыльном углу какого-нибудь сельского клуба. «Конечная», – торжественно добавил он с интонацией конферансье. В голове, будто назло, запрыгал куплет: «…На клавишах, на клавишах, на клавишах души».

Глава №2. Дед и другие немногочисленные жители села.

Денис Андреевич возвышался на резном крыльце старинного купеческого дома, словно капитан на мостике корабля. Кирпичный полуподвал, увенчанная мезонином крыша и опоясанный огромной стеклянной верандой крепкий дом, смотрел на речку, что серебряной змейкой вилась вдоль села и исчезала в изумрудной чаще леса. Новая обшивка стен, выкрашенная в нежный оттенок теплого серого, гармонировала с брусничной сталью крыши, а резные наличники на окнах, казалось, дышали стариной и мастерством. Этот дом, словно дерзкий, солнечный мазок на холсте старой деревни, искрился свежестью среди потемневших от времени избушек.

– Утро доброе, Денис Андреевич, – произнес я, зачарованный увиденным, – не дом, а живая история, памятник культурного наследия!

– Здравствуй, Артём, спасибо, что приехал, – ответил он с улыбкой, – а насчёт памятника – упаси боже, тут без разрешения и гвоздя не забьешь.

– Хотелось бы увидеть это великолепие изнутри.

– Ну, тогда проходи на веранду, я там стол накрыл. Позавтракаешь с дороги, да и по чуть-чуть выпьем, чтоб разговор ладился.

– Семь утра – рановато для спиртного.

– Питие должно быть в лучах солнца, дабы помыслы оставались светлы и чисты, а дух преисполнялся благодати и добродушия. Ибо, как гласит народная мудрость: «Вино и солнце – день чудесный». А вечерние возлияния – прямой путь к непотребствам, бытовым дрязгам и поножовщине. Статистика – вещь неумолимая, – заключил он, словно подводя итог научной диссертации. – Да и разговор у нас долгий предстоит, одним днем не управимся.

Стол для завтрака был слишком богато накрыт, я выставил из сумки две бутылки французской водки.

– Хороша, – причмокнул губами дед, – но цена, брат, несусветная. За воду со спиртом, что дубовой бочки не нюхала, дерут как за десятилетний коньяк.

– Сам бы ни в жизнь не купил – презент, – отозвался я. – Вот и пригодился. Сам-то я больше по коньячку, но он хорош в кругу закадычных друзей, под душевный разговор. А для сближения с людьми малознакомыми, пусть даже и родственниками, водочка – самое то. Сближает, знаете ли…

– Резонно, – согласился дед. – Только разливай понемногу, дай организму время настроиться на волну откровений.

– Ну, за знакомство, и давай на «ты», – произнес он тоном, не терпящим возражений, и опрокинул рюмку залпом.

Закусили, помолчали, давая алкоголю шанс проложить первые мостки к взаимопониманию.

– Я, Артём, не стану оправдываться и тонуть в извинениях. Время было сумасшедшее: Союз рухнул, занавес взвился, мир распахнулся, а тут пелёнки, быт… Не выдержал, оказался слаб духом. Заманили меня заокеанские дали. И понесло Дениса по свету. Что сделано, то сделано, назад не вернуть. Когда прилетал мать хоронить, встретился с сыном, твоим отцом, но не сложилось, не простил он меня.

– Цветы на могилу родителей в годовщину ты приносишь? – спросил я, жадно ища ответ на терзавший меня вопрос.

– Да, живого потерял, а после смерти обрёл… Вот такой парадокс, – тихо ответил он.

– Я тоже два дня готовился к обвинительной речи о трудном детстве без отцовской руки. Но всё это нужно оставить в прошлом. Сегодняшний день – нулевая точка отсчета наших взаимоотношений… Начнем отсюда, а там – как пойдет, – заключил я, стараясь придать голосу уверенность.

– Согласен. Кредит доверия я исчерпал, больше не подведу, – кивнул дед, в его глазах промелькнула тень раскаяния.

– Твой товар почти весь реализовал, твою долю могу наличными, могу переводом.

– Я же говорил, мне не надо. Мне моих сбережений с излишком, много ли старику нужно… Думаю, еще и правнуку останется, – возразил дед, отмахиваясь рукой.

Рюмочка за рюмочкой, и беседа потекла рекой, искрясь дедовым юмором и приправленная колоритными заграничными байками. Незаметно завтрак перерос в обед, а истории всё лились и лились.

Внезапный стук в дверь, и, не дождавшись ответа, в комнату протиснулся мужчина лет шестидесяти. Лысина его поблескивала в лучах солнца, а редкие волосы были тщательно зачесаны назад. На носу криво восседали очки в старомодной оправе с толстенными линзами, непомерно увеличивающими глаза, делая их похожими на огромные блюдца из японских аниме. Под мышкой он держал видавшую виды деревянную шахматную коробку, а за пояс заткнул потрёпанную синюю тетрадь.

– День добрый, Денис Андреевич, смотрю, у вас гости, – проскрипел незнакомец.

– А… Пепка. Здравствуй… Проходи, ко мне внук приехал, Артёмом зовут. Ты вовремя, на вторую бутылку всегда третьего не хватает… чтоб разговор разогнать, – приветствовал гостя дед. – Знакомьтесь, это мой сосед, Пётр Мамченко, поэт и тракторист. Хотя нет, наоборот: тракторист и поэт. Потому что тракторист из него хоть какой-то, а поэт… никакой.

Кивнув в знак приветствия, я пожал загрубевшую крепкую руку тракториста, в котором поэта разглядеть было невозможно.

– Садись за стол, а шахматы на комод водрузи, не до них сегодня, – пригласил дед, разливая водку по рюмкам. Выпили за знакомство. Молча закусили.

– Стихи пишете? – спросил я, обращаясь к Петру, заполняя неловкую паузу.

– Ещё при советской власти начал, да не печатали нигде. Считал себя диссидентом. Власть сменилась, цензура ушла, а всё равно не издают, – вместо Пепки ответил дед, сочувственно качая головой.

– Стихи сейчас не в моде, романы со страстями подавай, – скорбно добавил Пётр, махнув рукой.

– Ну давай прочти нам что-нибудь, только не длинное, повесели нас с внуком, – попросил дед, лукаво подмигнув мне. Он достал синюю тетрадь из-за пояса, открыл нужную страницу, прокашлялся и выдержал небольшую театральную паузу, чтобы настроить себя эмоционально. Затем, сильным и громким голосом, он начал декламировать:

"Здравствуй друг мой МТЗ-80, конь железный,

Как распашем полюшко,

Да засеем хлебушком.

Эх жалко только одуванчики…"

– Да это ж танка! – оцениваю я услышанное, но улыбку сдержать не в силах.

– МТЗ-80 – трактор, а Т-34 – танк! Вы, молодежь, совсем разницы не чуете, – укоризненно качает головой Пепка.

– Танка – это пятистишие японское, поэзия, – продолжаю я, стараясь придать голосу серьезность.

– Ах, вот почему на Руси меня не поняли и отвергли! Скажи, Артём, у тебя есть знакомые трактористы из страны восходящего солнца? Вы же в своих интернетах все как родные, а я бы им эти строки посвятил.

– К сожалению, нет, вы первый тракторист в моей жизни, – отвечаю я.

Дед взял тетрадь открыл посередине и зачитал:

поэма "стена и маляр"

Стена сказала маляру,

Помажь меня и подшпаклюй,

Я огражу тебя от бед,

На много-много-много лет.

Мы с Ним прыснули звонким искренним смехом, удержать его внутри было просто невозможно.

– Да ну вас… Это заказ был на день строителя. – обиженно пробубнил Пётр. – Хватит скалиться, наливайте уже.

– Отчего же у вас в селе такая тишь? Ни людей не видать, ни псов не слыхать, – вопросил я у стариков, разливая «сорокоградусную» по стопкам.

– Так ведь нас, коренных, всего двое и осталось, – с грустью отозвался дед. – Третий был Валентин, да год назад на рыбалке утоп…

– Не иначе как Вальку-рыбака водяной к себе прибрал… Точно говорю, – перебил его Пепка. – Ссора у них вышла. Обидел он водяного, хоть и не со зла, а по нечаянности. Валек сам мне сказывал, пока жив был. Дело было в августе позапрошлого года. Поплыл он, значит, на рыбалку, на дальнюю заводь, с похмелья. Потому и пивка с собой две полторашки прихватил.

– Короче говоря, пьяный был, – подытожил дед.

– Да что для Валька те полторашки? Так, горло промочить, – возразил Петр. – Якорь бросил аккурат посреди заводи, удочку закинул, сидит, пивко попивает, туманом закусывает, – заглотив кусок колбасы, Пепка громко причмокнул от удовольствия губами и продолжил: – Туманы наши утренние, скажу тебе, Артем, целебные, с похмелья – самое то! Ну, с пива Вальку по нужде сильно и приспичило. К берегу плыть лень, заводь-то большая. Ну, встал он да прямо с лодки в воду и зажурчал. Зажмурился от удовольствия. Тишина, покой… Только на берегу, за туманом, птицы тихонько щебечут. И вдруг – стук снизу в дно лодки…

БАМ! БАМ! БАМ! – громко постучал по столу кулаком Пепка, окинув собеседников тревожным взглядом из-под запотевших от волнения стекол очков.

– Опускает медленно Валентин голову, а из-под воды рожа страхолюдная, – выдержав театральную паузу, взволнованным голосом продолжил Петр, – вся в пиявках, глаза как у жабы, вместо волос водоросли, а струя Валькина точно в центр бьет меж глаз… Как с якоря снялся, как дома очутился, не помнит. Три дня ни капли в рот… И к реке ни ногой.

Дед захохотал, приглаживая серебристую шевелюру. – Да… С бодуна свою собственную харю в отражении не признал! Улыбнуться надо было своему отражению! «От улыбки станет всем светлей», как в мультике про Крошку Енота поется. Ты, Артём, поди, на других мультфильмах вырос, – обернулся он ко мне.

– Да я, можно сказать, пропитан духом советской мультипликации! От Чебурашки до Серой Шейки – всё отсмотрено, вдоль и поперёк. Бабушка у меня была старой школы, не признавала ничего, кроме нашего, родного, – возразил я, с лёгкой усмешкой. – Дисней для меня – так, факультатив по выходным.

– Эх, если б всё так просто, – Пепка понизил голос, придав ему таинственности. – После того случая отвернулось рыбацкое счастье от Валька. Жор дикий, а у него – ни поклёвки. Сеть поставит – одни коряги. То лодка течь даст, то весло сломается. Он и подношение Водяному сделал – пол-литра беленькой в заводь вылил. А для Валентина водку мимо рта пролить – всё равно что палец себе отрезать. И прощения в полнолуние у реки вымаливал – ничего не помогло. Не ловится рыба, хоть топись… Запил он тогда жутко. Полгода к реке не подходил, а по весне поутру в чистое оделся, сел в лодку и уплыл… Так и сгинул, только лодку ниже по течению нашли, – трагично закончил свой рассказ Пепка, – наливай, Артем, выпьем, не чокаясь… Помянем. А на майские дачники подъедут, закипит жизнь в селе потихоньку…

Солнце, догорев за кромкой леса, бросало на веранду последние багровые отблески. Пепка, свернувшись калачиком в кресле, мирно посапывал, обнимая себя за плечи. Мы с дедом, погруженные в жаркий спор об искусстве, держали в руках кружки с давно остывшим чаем.

– Передвижники, там всё понятно: тон, цвет, композиция, а что ваша абстракция? Это грязная палитра в раме на стене, – возбуждённо доказывал мне дед, размахивая вилкой в воздухе, словно водил кисточкой по незримому холсту.

– Передвижники прекрасны для своего времени, но с появлением цветной фотографии реалистичное изображение натуры утратило актуальность. Теперь «Рожь» Шишкина украшает этикетки водочных бутылок. Искусство должно развиваться вместе с прогрессом, иначе оно так и застынет в виде наскальных рисунков, – парировал я. – Импрессионисты не побоялись отойти от монументальной академической живописи. Мане, Дега, Сезанн, Ван Гог, наш Коровин – сколько гениальных шедевров, это был настоящий прорыв!

– Да, шаг, ну два, три, Пикассо, Дали… Но дальше – тупик. Малевич своим чёрным квадратом поставил жирную точку. Всё, дальше некуда экспериментировать, табу! – упрямо твердил дед.

– Не точку, а прорубил окно в новые измерения искусства, – не сдавался я. – Неужели среди современных художников никто не вызывает у тебя симпатии?

– Ну почему же, Бато Дугаржапов, к примеру, очень талантлив, – признался дед.

– Да, но в последних работах он упрощает формы, что свойственно наивному искусству, импрессионизм смешивается с абстракцией. Но работы всё равно прекрасны, притягивают взгляд, – добивал я деда.

– Он мастер, всем всё доказал… Может себе позволить и похулиганить, – не сдавался дед.

—Хорошо. На этом и закончим. Правда у каждого своя, а истина где-то посередине, – примирительно добавляю я.

– Ну и славно, а то расшумелись на ночь глядя. Чай давно остыл. Пора спать, комната в конце коридора, там уже постель застелена.

– Я планировал вечером домой.

– Дома тебя никто не ждёт, ложись, а завтра в гости поедем на местное капище, не пожалеешь, – зевая, не терпящим возражений голосом заявил дед.

– Я с вами, – не открывая глаз, пробубнил Пепка.

– Куда уж без тебя, – вставая из-за стола, сонно помахав всем ручкой промямлил Денис Андреевич. – Всё, отбой. Спать, спать, спать…

Утро выдалось не по-весеннему тёплым. С чашкой ароматного кофе я вышел на веранду. На дубовом резном столе лежала мятая бумажная салфетка со строфами, написанными карандашом неровным корявым почерком:

Я сахар в кружку положу,

Чаинки вихрем закружу.

Глотни отвар…

И разгадай вселенную мою.

– Ну точно японские корни, – подумал я, наблюдая за окном, как Пётр на реке прикручивает мотор к лодке.

– Ну что, готов? – Я вздрогнул, не услышав, как дед подошёл сзади.

– Куда мы? – вопросом на вопрос спросил я.

– В гости к московскому шаману.

– А разве такие бывают? – повернув голову к деду, удивился я.

– Коренной москвич, книжек по эзотерике начитался, квартиру бабкину продал, к нам приехал, место силы нашёл, землянку выкопал и живёт там с курицей. Три дома в селе купил для последователей, но пока никто не приехал, – ухмыльнулся дед.

– Да, иногда много читать вредно.

– Это точно, одевайся потеплей и выходи, – поторопил меня Андреевич.

– Готовы? – спросил Пётр и дёрнул стартер японского мотора. Ямаха весело заурчала.

– Умеют самураи не только стихи писать, – перекрикивая гул, показываю на лодочный мотор.

После села река петляла по густому лесу, ветки деревьев с молодой весенней зеленью склонялись к воде, иногда нежно, а то и хлестко поглаживали нас по головам. Небольшие островки, зарастающие молодым папоротником, рассекали русло на две части, постоянно заставляя Петра делать выбор: плыть налево или направо. Из прибрежных камышей с кряком взлетали вверх напуганные утки, недовольные внезапным появлением гостей. Встречный весенний ветер холодил голову, выгоняя остатки вчерашнего хмеля. «Как же здесь хорошо», – думал я.

Пётр заглушил мотор и на остаточной энергии ловко припарковал алюминиевую «казанку» к деревянным мосткам. Место и в правду было потрясающим, вокруг большой поляны тесно жался дремучий ельник, не смея переступить незримую черту, а в центре, широко раскинув ветви, высился огромный вековой дуб. В его тени стоял грубо сколоченный стол и две лавки, во главе стола в потрёпанном холщовом шезлонге вальяжно восседал с тёмным, прокопчённым от дыма костров лицом мужичок неопределённого возраста от 40 до 50 лет в бухарском национальном халате, местами испачканном птичьим помётом, и низко натянутой папахе, украшенной по периметру разно видовыми птичьими перьями. На спинке шезлонга сидела чёрная курица, периодически что-то выклевывая в густом меху его головного убора.

– С утра вас жду, не соврала Чернушка, – скосив глаза на курицу, улыбнулся шаман. – Садитесь за стол, уха уже на подходе.

– Уха с похмелья – то, что организму надо, – довольно облизнулся Пепка.

Дед представил нас друг другу:

– Это Артём, мой внук, а это Эдик.

– Просто Шаман, – перебил деда Эдуард. – Очень приятно, рад знакомству.

– Взаимно, – коротко бросил я.