Проза жизни или формула счастливого бытия

— Куда уж без тебя, — вставая из-за стола, сонно помахав всем ручкой промямлил Денис Андреевич. — Всё, отбой. Спать, спать, спать…

Утро выдалось не по-весеннему тёплым. С чашкой ароматного кофе я вышел на веранду. На дубовом резном столе лежала мятая бумажная салфетка со строфами, написанными карандашом неровным корявым почерком:

Я сахар в кружку положу,

Чаинки вихрем закружу.

Глотни отвар…

И разгадай вселенную мою.

— Ну точно японские корни, — подумал я, наблюдая за окном, как Пётр на реке прикручивает мотор к лодке.

— Ну что, готов? — Я вздрогнул, не услышав, как дед подошёл сзади.

— Куда мы? — вопросом на вопрос спросил я.

— В гости к московскому шаману.

— А разве такие бывают? — повернув голову к деду, удивился я.

— Коренной москвич, книжек по эзотерике начитался, квартиру бабкину продал, к нам приехал, место силы нашёл, землянку выкопал и живёт там с курицей. Три дома в селе купил для последователей, но пока никто не приехал, — ухмыльнулся дед.

— Да, иногда много читать вредно.

— Это точно, одевайся потеплей и выходи, — поторопил меня Андреевич.

— Готовы? — спросил Пётр и дёрнул стартер японского мотора. Ямаха весело заурчала.

— Умеют самураи не только стихи писать, — перекрикивая гул, показываю на лодочный мотор.

После села река петляла по густому лесу, ветки деревьев с молодой весенней зеленью склонялись к воде, иногда нежно, а то и хлестко поглаживали нас по головам. Небольшие островки, зарастающие молодым папоротником, рассекали русло на две части, постоянно заставляя Петра делать выбор: плыть налево или направо. Из прибрежных камышей с кряком взлетали вверх напуганные утки, недовольные внезапным появлением гостей. Встречный весенний ветер холодил голову, выгоняя остатки вчерашнего хмеля. «Как же здесь хорошо», — думал я.

Пётр заглушил мотор и на остаточной энергии ловко припарковал алюминиевую «казанку» к деревянным мосткам. Место и в правду было потрясающим, вокруг большой поляны тесно жался дремучий ельник, не смея переступить незримую черту, а в центре, широко раскинув ветви, высился огромный вековой дуб. В его тени стоял грубо сколоченный стол и две лавки, во главе стола в потрёпанном холщовом шезлонге вальяжно восседал с тёмным, прокопчённым от дыма костров лицом мужичок неопределённого возраста от 40 до 50 лет в бухарском национальном халате, местами испачканном птичьим помётом, и низко натянутой папахе, украшенной по периметру разно видовыми птичьими перьями. На спинке шезлонга сидела чёрная курица, периодически что-то выклевывая в густом меху его головного убора.

— С утра вас жду, не соврала Чернушка, — скосив глаза на курицу, улыбнулся шаман. — Садитесь за стол, уха уже на подходе.

— Уха с похмелья — то, что организму надо, — довольно облизнулся Пепка.

Дед представил нас друг другу:

— Это Артём, мой внук, а это Эдик.

— Просто Шаман, — перебил деда Эдуард. — Очень приятно, рад знакомству.

— Взаимно, — коротко бросил я.

Из большой корзины дед, словно фокусник из котелка, достал сначала скатерть, затем столовые походные приборы, тарелки из нержавеющей стали и такие же стопки, сыр, колбасу, хлеб и в финале, вместо кролика, литровую бутыль самогона. Настоянную по рецепту Петра с громким названием «Слеза Комбайнера».

— Первую надо обязательно выпить под холодные закуски, а дальше под горячее, — торопливо разливая самогон по стопкам, со знанием знатока заявил Пётр.

— Небольшой ритуал, — Эдик поводил чёрным пером над столом, что-то бормоча себе под нос. — Теперь можно.

Все дружно выпили и уставились на меня, застывшего с поднятой стопкой в воздухе.

Чем выше я поднимал стопку, тем дальше поднимался тошнотворный комок по пищеводу вверх к горлу, опуская руку вниз, откатывала и тошнота.

— Не могу, — выдавил я. — Желудок с рюмкой как сообщающиеся сосуды: опустеет один, опустошится и другой.

— Надо резко, на опережение, — посоветовал Пепка. — Вливай и не дыши, первая уляжется, а дальше легче пойдёт.

Зажмурившись, я буквально выплеснул содержимое в горло, следом отправил клюквенный морс, чтоб ополоснуть раздражённые вкусовые рецепторы.

«— Слишком много в тебе света, Артём, таким в нашем тёмном мире жить нелегко», — произнёс Шаман.

— Мы с Денисом Андреевичем тоже на светлой стороне, тоже за мораль и этику, — с укоризной посмотрев на Шамана, заявил Пепка тоном, не терпящим возражений.

— В тебе, Пётр, едва лучина тлеет, у Андреевича свечной огарок догорает, а у него, — перстом указав на меня, — канделябр аж на семь свечей.

Я, не моргнув глазом, позволил себе ироничную ремарку, да ещё и с лёгким поклоном:«Освещаю путь во мраке».

— Выгоришь ты быстро изнутри, если свет не погасишь, — продолжал Шаман.

— Почему как лучина? Я церковь сельскую помогаю восстанавливать, — не сдавался Пётр.

— Богов вы измыслили по образу и подобию своему, воздвигли им храмы земные, а Ему то не надобно. Купола золотом кроете, иконостасы пышные ставите — всё то от гордыни людской, тщеславия ради. Боги ваши в зеркалах обитают, а истинный Бог — что? — Шаман обвел нас по очереди пронзающим взглядом. Он — кристально чистый свет, незамутнённый, без примеси. А где свет, там и тень. Мы же — порождения тени, нам к свету нельзя, испепелит он нас, выжжет дотла.

— Чем во мраке непроглядном сидеть, лучше мотыльком на свет костра, — шутливым тоном возразил я, не отводя взгляда от пляшущих языков пламени костра.

— Вот и порхаете потом с тлеющими крылышками, вроде и светло вокруг вас, да недолго, пока крылья не догорят.

Я покачал головой, наигранно тяжело выдохнул и с грустью произнёс: — Напишут про меня некролог в газете… В разделе «Прощание»: «Скончался от переизбытка просветления». А друзья потом будут вспоминать: «Ну, он всегда был слишком ярким для этого мира…»

— Как у Маяковского: «Светить всегда, светить везде, до дней последних донца, светить — и никаких гвоздей! Вот лозунг мой и солнца!» — грянул в мою поддержку Пётр, ткнув себя кулаком в грудь, а затем пронзил небо указательным перстом, будто лично давал указания светилу.

— Сам не одобряю, но выбор ваш уважаю, — примирительно признал Эдик.

— А ну, освобождай центр стола, — зычно крикнул дед, снимая уху с костра. — Дошла, родимая.

Разложили по тарелкам пахучую, с репчатым луком и укропом.

— Выпивай да налетай, — скомандовал Пепка, разливая самогон.

Вторая зашла лучше, лишь слегка ударив в нос.

После нескольких ложек рыбного бульона в животе наступил мир и покой.

— А ты чего себе рыбы не положил? Одной воды с картошкой в тарелку наплескал, — обратился ко мне дед.

— Медицина у нас пока на должном уровне, не хочу рисковать. Был уже горький опыт, — я заглянул в бездну печальных воспоминаний и начал свой рассказ: — Поужинал я рыбкой, но неудачно. Кость застряла поперек горла. Час мучился, обглодал все хлебные корки, но ей хоть бы что. Пришлось вызывать скорую.

Через полчаса приехали двое молодых ребят — парень и девушка. Они сразу спросили: «Вы корку хлебную глотали? Это должно помочь».

— Разве стоило вам ехать? Могли бы и по телефону этой гениальной идеей поделиться. Я и коркой пробовал, и мякишем. В общем, хлеб в доме закончился, но кость как сидела, так и сидит. Даже воду пить больно. Нужно вынимать хирургически.

— Мы не умеем, — ответили они после паузы, смущенно опуская глаза и переминаясь с ноги на ногу, как школьники, пойманные за курением в туалете.

— Ну что же, — говорю я им. — Поехали тогда в больницу.

— Сегодня дежурного врача-отоларинголога нет на месте.

— А хирург? — спрашиваю я без особой надежды.

— Он скажет, что это не его дело, — равнодушно отвечает медработник, разглядывая внимательно то потолок, то свои ноги.

— Он же клятву давал… — возмущаюсь я, и в голосе моём зазвенела та самая укоризна, с которой пророк обличает грешников. — Или он, быть может, свято чтит трудовой кодекс? Более свято, нежели Гиппократову клятву?

Они усмехнулись, переглянулись и одновременно пожали плечами.

— Ладно, — с трудом выдохнула девушка, словно преодолевая внутреннее сопротивление. Было видно, что она сомневается: «А вдруг прилетит сверху?» — Собирайтесь, поедем в областную больницу, если местная не примет.

— Не стоит, — отмахнулся я. — Нечего беспокоить светил из-за какой-то рыбной кости. Полтора часа тряски в уазике туда-обратно… Нет уж, увольте. Давайте, попробуйте сами. У всех когда-то бывает этот "первый раз".

Спустя мучительные десять минут безуспешных раскопок в своих необъятных чемоданах они, с оттенком горького поражения в голосе, констатировали: пинцета нет.

«Подождите, сейчас принесу, только протрите спиртом», — предлагаю им вариант.

«Спирт есть, не переживайте», — успокоил меня парень.

Меня усадили на стул под люстру, хорошо, что не привязали. Девушка светила фонариком с телефона, а парень, с видом хирурга-самоучки, полез мне в рот с пинцетом, будто на минное поле.

— Ага, вот она! Вижу, вижу! — воскликнул он, и тут его рука предательски задрожала, а пинцет, кажется, принялся считать мои зубы.

— Стоп, братья по несчастью! — взмолился я, хватая его за руку. — Меняйтесь ролями. Теперь ты светишь, она орудует. А то мне после вашего «сеанса» прямая дорога к дорогостоящему стоматологу.

И надо же такому случиться, мой дом огласился ликованием, когда кость наконец извлекли на свет божий. Они, кажется, готовы были пуститься в пляс с этой злополучной костью в руках.

— Да уж, — с сочувствием протянул Шаман.

— Я понимаю, что молодым опыта набираться где-то надо, но лучше на других, — заключил я, делясь горьким плодом пережитого.

— За медицину, — провозгласил дед, поднимая стопку.

«Слушайте, братцы, — затянул Пепка, — даже плохой врач, бывает, во благо действует. Курьез, а? — начал повествование захмелевший Пепка, всё глубже погружаясь в хмельную пучину воспоминаний. — Вот вам история — из тех, что не выдумаешь, хоть тресни. Было это, когда наш колхоз уже корчился в предсмертных судорогах. Ну, знаешь, как бывает: техника — хлам, люди — тени, а надежда — как дырка от бублика. И вот, представь, движок с лебёдки — р-раз! — и срывается. Прямо на ногу Валерке, нашему механику. Такой вопль огласил окрестности, что стёкла в избах задрожали, а на дальнем пастбище бык цепь стальную порвал и в лес, ошалевший, умчался. Два дня всем миром искали, как сквозь землю провалился. Ну да ладно, отвлекся я. Повезли Валерона в районную больницу, в дорогу, чтоб не надрывался от боли, влили пол-литра доброго самогона. Привезли, значит, в состоянии «тёпленький и весёлый». А травматолог у нас был… особый. Грешен, любил приложиться. С утра — врач как врач, а к концу смены — в стельку. Один мычит невнятно, другой понять не может. Медсестра в крик: «Рентген нужен срочно!», а травматолог ей в ответ: «Да на кой ляд мне твой рентген, я и так вижу — ушиб, гипсуй к чертям и домой!». Так и сделали. А как сделали, так и срослось — криво-косо. Стал Валерон калекой. Десять месяцев по больничным койкам провалялся, а потом группу инвалидности получил. Травматолог, видать, совесть заела, посодействовал, как мог. Был Валерон, а стал «одноногий Сильвер».

— «Сильвер», потому что… — скосил на меня вопросительный взгляд Пепка.

— Я знаю, кто такой «Сильвер» — одноногий пират из романа Стивенсона «Остров сокровищ».

— Я знал, что мой внук — начитанный и умница, — гордо произнёс дед, выпячивая грудь с такой торжественностью, будто только что получил орден за особые заслуги перед отечеством.

— Извини, Артём, с твоего позволения продолжу — все на работу, а он на лавочке, костыль к забору прислонит, сидит, бражку пьёт, на солнышке греется. И ведь не просто греется, а с достоинством, с осознанием собственной значимости. Кто мимо идёт, он им гордо: «Имею право, инвалид». — Пепка хмыкнул. — А уж как он о травматологе том отзывался… Слушай, Артём, ты только представь: «Редкой души человек, — говорил, — побольше бы таких в больнице. Я бы с ним даже в разведку!» — Вот так и вышло: был Валерка — стал Сильвер.

Тогда больше травматолога только нарколог пил, — добавил дед, отодвигая пустую тарелку.

— Ну, с ним-то понятно, он должен знать болезнь изнутри, — вставил я, наполняя опустевшие стопки. — А дальше-то что с «Сильвером» стало?

— Уехал в город, к сестре на шею сел, так и не слезает. — ответил Пепка.

— Ну, за врачей, — предложил дед.

Мы выпили.

— Мне бы вашего друга на три ночи в полнолуние, он бы потом джигу танцевал! «Он темный, ему проще помочь», — произнес Шаман, закусывая.

— Ему и инвалидом хорошо, — возразил Пётр, допивая остатки ухи через край тарелки.

— У меня в Москве сосед был, Геной «Многолетником» за глаза звали, — Шаман усмехнулся, вспоминая. — Пятьдесят пять лет мужику, а энергии — как у юнца, будто время над ним не властно. Здоровьем своим трясся аки Кащей над златом: диеты, йога, бег по утрам — ЗОЖ в квадрате. Чуть кольнет где — бегом в поликлинику, врачей до смерти запугал. Семьей не обзавелся, детей не нажил, все стресса боялся, жил для себя, любовался собой, как Нарцисс на свое отражение. Мечтал до ста лет дотянуть, да еще и книгу о своем бессмертии написать.

— Темный сразу понятно, из ваших, — вставил Петр.

— Слишком черен, сплошной мрак в душе. Это и для меня перебор. — не согласился Эдуард.

— Как к одиннадцати туз, — пьяным голосом промурлыкал Пепка.

— Соседка, вечно уставшая от пьяных выходок мужа, ставила Геннадия в пример: «Вот, мол, золото, а не мужик! Не пьет, не курит – мечта!». Да только мечта эта обернулась кошмаром. Однажды подкараулил ревнивый муж Генку на лестничной площадке, опьянённый не только вином, но и злобой. Замахнулся было, да не успел. Генка, перепуганный до смерти, шарахнулся в сторону, оступился… и полетел в бездну лестничного пролёта. Компрессионный перелом, страшный ушиб спинного мозга – приговор. Три года Генка прикован к постели, парализован. Живёт, а вернее, существует, в заточении собственного тела. Сердце, проклятое, бьётся ровно и сильно, жизнь теплится, будто издеваясь. Лежит горемыка, мечтает о смерти, как о спасении, вот она – злая ирония судьбы.

Мы выпили молча, погрузившись в свои мысли. Повисшую тишину разорвала курица, с громким кудахтаньем и хлопотам крыльев взлетев на стол и опрокинув миски с недоеденной ухой.

— Тфу, дура напугала, — выругался дед.

Небольшая перепалка деда с чернушкой окончательно выдернула меня из небытия и развеяла дурные мысли из моей головы, как ветер дым от костра.

«— Пора, а то мне еще до города два часа пилить», — сказал я.

Мы попрощались, выпили на посошок и тронулись в обратный путь. За руль сел дед, ругая изрядно захмелевшего Пепку: «Мерин ты двухстопочный, с литра на четверых так окосел».

Такси показалось вдали на краю села. «— Будем прощаться», — говорю я, крепко пожимая руку Деда Дениса. Мы смотрели друг другу в пьяные глаза, в которых читалась и радость встречи, и боль расставания, и надежда, что все у нас еще впереди.

Неожиданно Пепка крепко обнял меня со словами, произнесенными дрожащим пьяненьким голосом: «Не бросай Нас Артем, приезжай, будем ждать тебя каждый день». Я обнял его в ответ. Через его плечо я смотрел на деда и улыбался, а он улыбался в ответ.

А в голове навязчиво напевал крошка-енот:

«От улыбки хмурый день светлей,

От улыбки в небе радуга проснется.

Поделись улыбкою своей,

И она к тебе не раз еще вернется».

Глава № 3. Дом, дом… милый дом.

Родион проспал с завтрака субботы до обеда воскресного дня. Похмельный сон был неспокойным и прерывистым. С трудом поднявшись, он размял задеревеневшее тело, окатил себя контрастным душем, сбрил щетину, пригладил растрепанные волосы, облачился в чистое, поставив чайник, и почти ощутил себя вернувшимся к жизни.

В этот момент в замке щелкнул ключ, и на пороге возникла Наталья Борисовна, мать Родиона. Ее взгляд скользнул по захламленной квартире, унаследованной Родионом от бабушки, и, водрузив на стол неподъемные пакеты, она изрекла: «Ну и свинарник!»

— Иисус тоже родился в хлеву, — произнес Родя, стараясь придать своему голосу оттенок смирения и вид святого праведника.

— Только я не дева Мария, и не через непорочное зачатие тебя родила, а от конкретного мудака, — резко ответила Наталья Борисовна.

— Получается, я не виноват. Все мои пороки — не более чем печальный итог наследственных факторов и, быть может, каких-нибудь генетических казусов, — с напускной учёностью изрёк Родя, явно гордясь тем, что сумел ввернуть в разговор пару мудрых слов из области генетики и психологии. — Эх, мама, мама… Надо было тебе, право слово, поосмотрительнее выбирать спутника жизни. Подумать как следует, взвесить все «за» и «против», а не бросаться в омут неустойчивых социальных связей с головой.

Наталья Борисовна молчала. Взгляд её скользил по сыну, словно по диковинному, но до крайности неудобному биологическому феномену. В этом взгляде читалось всё: и смиренное принятие непостижимых загадок мироздания, и горькая уверенность, что иные эволюционные эксперименты лучше бы и вовсе не начинать — пусть остаются незавершёнными, дабы не плодить лишних недоразумений.

— Лучше бы тебя цыгане в детстве украли, ей-богу, — тяжело, с тоской вздохнула Наталья Борисовна, пытаясь скрыть раздражение. — Отревела бы своё, мысленно попрощалась — и жила бы дальше спокойно. А теперь… Теперь до самой смерти ты меня мучить будешь.

— Да, цыгане — это хорошо, — с энтузиазмом подхватил Родя, мгновенно переключившись на новую тему. — У них большая часть мужского населения не вовлечена в трудовую деятельность. Только танцуют и песни поют у костра… Мечта, а не жизнь! — Он мечтательно закатил глаза, явно воображая себя в роли свободного кочевника.

«— Иди на улицу подыши, балабол», — примирительно сказала Наталья Борисовна, осознавая, что ее аргументация в данном диспуте не находит должного отклика. — Я убираться буду.

У подъезда на лавочке сидел Вадим, сожитель Нинки. Взгляд его был прикован к тлеющей сигарете, зажатой меж пальцев, будто он пытался вычитать в призрачном танце дыма ответы на мучившие его вопросы. Поздоровавшись, Родион плюхнулся рядом, заметив у лавочки большую клетчатую сумку с пожитками.

– Нинка выставила? – участливо поинтересовался он. – Что на этот раз учудил?

Вадим, казалось, не расслышал вопроса. Подняв на Родиона печальный взгляд, он выпалил: – Не одолжишь сотню тысяч?

— Ого, ты никак свадьбу с Нинель сыграть собрался? Извини, но такой суммой я не располагаю.

– Да какая там свадьба! – Вадим махнул рукой. – Тут дело такое… долг по коммуналке горит. У нас с Нинкой уговор: она на кухне колдует, а я за квартиру плачу. А зарплата у меня небольшая, три раза красиво погулял — и пусто. Раз не заплатил, два, а там как снежный ком. Короче, доставал квитанции и просто сжигал.

— И ритуальный танец исполнял у погребального костра, — философски продолжил Родя. — Да ты у нас еще, оказывается, пироман. Надо было контору жечь, квитанции — это полумеры.

— Исполняй хоть с бубном, хоть без... Это не поможет. Я наивно полагал, что отсутствие квитанции аннулирует и обязательства по платежу. Нет бумажки — нет и долга. Однако вчера произошло неожиданное событие: был отключен свет. А сегодня — газ. Почти год я жил в неведении, наслаждаясь жизнью, но вчера мои иллюзии были разрушены... — Затянувшись жадным глотком дыма от догорающей сигареты, он бросил взгляд на Родиона.

— Нинка отходит быстро, как похмелье после рассола. Мне бы где‑нибудь пересидеть месяц — а там, глядишь, и простит. Может, у тебя?.. Что скажешь?

— Не вариант, я лунатизмом страдаю, по ночам я могу ходить по квартире, в том числе с опасными предметами вроде ножа. Утром я обнаруживаю лишь следы своей активности, например, вспоротые подушки.

— Да ты точно гонишь, — прищурился Вадим. В его взгляде плескалось столько недоверия, что им можно было бы наполнить бассейн для скептиков.

Родя кивнул на открытое окно своей квартиры, где тенью мелькал силуэт матери.

— Вот поэтому матушка моя навещает меня строго в дневные часы. Как в учреждении: «Посещение строго с 9:00 до 18:00». Перед визитом — обязательный звонок.

— Так я на ночь закрываться буду, — не сдавался Вадим.

— А вдруг по пьянке забудешь? — Родя покачал головой. — А мне потом срок в психушке мотать. Знаешь, как там говорят? «Лунатик — это не диагноз, это стиль жизни. Но жить с ним — уже диагноз».

***

Аделаида всерьез задумалась о переезде. Соседи и раньше не питали к ней особой симпатии, а теперь и вовсе принялись перешептываться и бросать насмешливые взгляды вслед.

— Жалкие, заскорузлые души! — с презрением думала Аделаида. — Ни полета, ни проблеска вдохновения. Где им принять Музу, способную окрылять не только поэтов и художников, но и самых обыденных людей. Ее кредо — одна для всех!

Выбор нового места – дело тонкое. Благополучный район, конечно, важен, но главное – под чьим началом будет дом. Рассудительный и чуткий начальник, слесари – крепкие красавцы со стальными нервами, да улыбчивые, слегка застенчивые электрики – вот главные критерии. Хотя бы два из трех должны сойтись.

В приемный день она распахнула дверь конторы с броской вывеской ООО УК "Уютный дом".

— Мне бы к начальнику, — обратилась она к хрупкой девушке-диспетчеру.

— По коридору прямо, — не поднимая глаз и продолжая барабанить по клавишам, отрезала та.

Дверь с табличкой "Заместитель директора по работе с населением. Лев Борисович Пичуга" едва приоткрылась, выпуская в коридор миниатюрную старушку. Голову ее покрывал цветастый платок, поверх которого нелепо восседал бесформенный вязаный берет, напоминавший залежалую коровью лепешку. – Умаялся начальник, настрадался… Заснул, бедняга… За всех у Левушки душа болит, – прошептала она сочувственно. – Чутка обожди, дай отдохнуть.

Аделаида Тимуровна ждать не стала. Решительно переступив порог кабинета, она с гулким стуком захлопнула за собой дверь — так, что дремавший за столом пятидесятилетний лысоватый мужчина вздрогнул всем телом. Он оторвал от столешницы багровую, будто варёный рак, голову и уставился на незваную гостью мутным, заплывшим глазом. Второй глаз был наглухо запечатан прилипшим к щеке мятым листом бумаги формата А4.

– Здесь вам не психбольница, а серьезное учреждение… Целый день городские сумасшедшие идут и идут… Там на вывеске что написано? "Желтый дом"?

– Нет… "Уютный", – спокойно ответила Аделаида.

— Сразу видно, адекватная женщина, — прохрипел он, отхлебывая из пивной кружки некое подобие «ирландского кофе» по собственному рецепту: семьдесят процентов коньяка, остальное — неважно, хоть чай из пакетика. — Вот послушайте, — оторвал лист от лица он и зачитал:

заявление

Прошу принять срочные меры. Мой сосед сушит в подвале картошку, включая огромный вентилятор под моей квартирой от сильного ветра из-под пола срывает обои со стен, сижу под одеялом на диване как на айсберге.

Попкова А.И.

— Что это… Записка из сумасшедшего дома, что ли?

– Весеннее обострение, – констатировала Аделаида с усталой усмешкой.

— Я здесь для того, чтобы чинить... трубы, стены, а не лечить души! — взорвался Лев Борисыч. — Мне бы самому кто помог...

В глубине души он давно поставил на человечестве жирный крест — без апелляции, без надежды, без права на помилование. На пенсии он видел себя в глуши: хутор, домик, забор, тишина. Чтобы ни картошки, ни соседей, ни этих бесконечных жалоб. Только покой. Одиночество. И, может, бутылка.