Проза жизни или формула счастливого бытия

— После двух бутылок красного вы все краснодеревщики, с красными лицами на деревянных ножках, — сменив гнев на милость, шутливо ответила она.

— Злая ты, Марго, вроде муж о тебе заботится, вкусно кормит, вон как налилась, как спелое яблочко, где надо поправилась, похорошела, добрей должна стать, — неудачно преподнес комплимент Родька.

Уши Марго вспыхнули красным, глаза сузились.

— Ты бы в свои карманы, Родя, свинца или камней набивал, а то тебя с твоей нездоровой анорексией ветром на провода унесет, — недобро процедила она сквозь зубы.

— Если где-то прибыло, значит, где-то убыло, так гласит закон равновесия вселенной, — не удержался и влез в их перепалку я.

— Артем… от тебя не ожидала.

— Прости нас, дураков, не выспались и несем всякую чушь.

— Потому что нельзя быть на свете красивой такой…- нараспев добавил Родька, вспомнив слова песни, которая постоянно доноситься из-за стенки соседней квартиры смеженного подъезда.

— Проехали, — примирительно сказала она, придирчиво рассматривая себя в старинном ростовом зеркале.

Пройдя через заднюю дверь, мы вышли во двор магазина к старой конюшне из красного осыпающегося кирпича. Открыв старый амбарный замок, я пригласил Родиона внутрь.

— Ну вот они, «инвалиды-опорники», ждут чудесного воскрешения, — кивнув головой в сторону сиротливо прижавшихся к стене вереницы старых мещанских комодов со сдержанной отделкой, щерившихся на нас пустыми дырами от выдвижных ящиков, затянутыми сеткой паутины. В углу «донорские органы», — показал я груду выдвижных ящиков, молдингов и ведерко с ручками для комода. Инструменты, струбцины на верстаке. Клей, гвозди в ящике. По четыре тысячи за комод, за три дня надо управиться. Будут вопросы — я в магазине. В выходные думал сам заняться, да дед неожиданно свалился, а Ритка к матери завтра на неделю уезжает. Ещё собаку свою на меня повесит. Вся надежда на тебя.

Родион подошёл к комоду — тот стоял, словно усталый старик, смиренно принявший свою судьбу. В его скособоченной позе читалась тихая покорность времени: один ящик чуть выдвинут, как будто комод чихнул и так и остался, не найдя сил задвинуть его обратно. Родион медленно открыл верхний ящик, закрыл глаза, глубоко вдохнул и замер. Он, словно опытный дегустатор, мысленно разложил аромат букета на составляющие и тихо прошептал: «Густой, насыщенный, как тёмный мёд, выдержанный долгие годы, с едва заметной горчинкой времени».Он провёл ладонью по изгибам столешницы — пальцы скользили по невидимым шрамам лет, по впадинкам и бугоркам, хранящим память о чьих‑то руках, о чужих жизнях, о забытых вещах. и вожделенно произнес: «Только дерево может оставаться красивым даже после смерти».

— Ты меня пугаешь, «Папа Карло», ты смотри собутыльника себе из комода не сотвори, — обеспокоенно выдавил я. — Такой махине ведро портвейна нужно, чтобы напиться. Не меньше.

— Такой бюджет я точно не осилю. Зарублю как-нибудь в пьяной драке, — рассмеялся Родион. — Давай просто причешем этого «покойника».

— Ну вот и славно, договорились.

Вдруг зазвонил телефон.

— О, это Рита звонит, лень идти десять шагов. — Алло.

— Артем, зайди, тут клиент беспокойный.

У прилавка, нервно переминаясь, топтался сутулый, неказистый мужичок, пряча глаза в пол. Украдкой бросив на меня мимолетный взгляд, он спросил тихим, заискивающим голосом: «Вы главный? Тогда мне к Вам».

— Внимательно слушаю.

— Вот у меня тут заявление —- медленно и неуверенно протянул мне сложенный листок — Хочу еще раз отметить что никто не виноват.

Я развернул:

Заявление

Владельцу антикварного магазина «лавка древностей»

Прошу вернуть семейную реликвию серебряные карманные часы марки «Павел Буре» по недоразумению, без злого умысла проданные Вам моей супругой Горопахой Т.В.

P.S. прошу отметить что в данном инциденте никто не виноват.

С уважением Горопаха А.С.

Она сожалеет и раскаивается, — пролебезил гражданин Горопаха, голос его звучал угодливо и вкрадчиво.

— Дело в том, что часы уже проданы, увы, — отрезала Рита, картинно разведя руками, демонстрируя пустоту.

— Это невозможно, это семейная реликвия, — заикаясь от волнения, выкрикнул Горопаха. — Вы должны их вернуть. С этими словами он извлёк белоснежный платок, аккуратно промокнул им вспотевший от напряжения лоб и затем громко высморкался, что свидетельствовало о его крайнем эмоциональном состоянии.

— Мы Вам ничего не должны, разбирайтесь со своей женой, — с несвойственной ей жестокостью добила растерянного мужичка Рита.

— Она не виновата, это было короткое помешательство.

— Почему она не пришла на другой день и не выкупила их? — спросил я, пытаясь заглянуть в его бегающие глаза.

— Денег у неё уже не было она купила себе сапоги. — виновато пробубнил Горопаха, скукожившись телом на один размер, так что верхняя одежда повисла на нем мешком.

— Один знакомый шаман как-то обронил, что я, дескать, человек светлый. Что ж, быть посему. Я готов переговорить с клиентом, он мой старый приятель, объясню всю щекотливость ситуации и выкуплю часы обратно, поступившись собственной выгодой. Давайте встретимся завтра в это же время. Приносите деньги, и я верну вам часы.

— Денег нет, — прошелестел он, потупив взгляд.

«Светлый-то светлый, да не до такой степени», — продолжил я. — «Мы дали вашей супруге наличными пятнадцать тысяч рублей. Пусть вернет сапоги в магазин. Полагаю, если вы пойдете вместе, сумеете убедить продавца».

— Это исключено. Она их уже носит и категорически не согласится отдать, но, повторяю, она не виновата.

— А кто виноват? Может, вы, раз не в состоянии купить жене сапоги? – язвительно вмешалась Марго.

— Нет… — робко мотнул он головой. — Обстоятельства непреодолимой силы.

— То есть вы хотите остаться с сапогами и с часами?

— Был бы бесконечно признателен, – прошептал он, и в голосе его мелькнула робкая надежда на чудо.

— Но мы коммерческая организация, а не благотворительный фонд, живем с прибыли. У Маргариты двое детей и собака, их тоже кормить надо, — отрезал я, в голосе прозвучала сталь.

— Никто не виноват, понимаю… Просто часы дороги сердцу как память, а так, конечно, вашей вины нет… — бормотал он, словно оправдываясь.

— Хорошо, — отрезал я, стараясь придать голосу ледяную твердость, — светлый, так светлый. Семь дней отпашете в собачьем приюте «Хвостики». Будете клетки драить, псов мыть, да и вообще всё, что прикажут. И тогда часы ваши.

— Но я… я не люблю собак, — с некоторой долей отчаяния пролепетал Горопаха, инстинктивно сжимаясь в комок и рефлекторно жмуря глаза от безысходности.

— Полюбите! — рявкнула Рита так, что у Горопахи, кажется, сердце остановилось. — Или жена вместо вас, мне без разницы.

— Мы вместе, — промямлил он, смиренно принимая приговор.

Забегая вперед, скажу… Неделю спустя я торжественно возвращал им часы. В приюте о чете Горопах отзывались исключительно тепло. Они не только отработали повинность, но и продолжили помогать «Хвостикам», а в итоге даже взяли одного бездомыша к себе домой. Да, всё-таки я светлый…

Глава №4. О собаках, а также их хозяевах.

Мир собачников – не просто сообщество, это вселенная, обособленная каста со своими неписаными законами и устоявшимися ритуалами. Подобно стае разномастных псов, эта вселенная бурлит кипучей энергией, сплетая воедино преданность и противоречия, любовь и легкое безумие. Каждый владелец – это отдельная галактика, со своими представлениями о воспитании, кормлении и, конечно же, дрессировке. Одни фанатично следуют новейшим методикам, другие опираются на опыт дедов, а третьи попросту пускают все на самотек, искренне веря в природную мудрость своей собаки.

И вот среди этого хаоса человеческих мнений и собачьих инстинктов рождается сложная, порой комичная, порой трогательная связь. Конфликты неизбежны: лай по ночам, выкопанные клумбы, украденные со стола лакомства – всё это лишь малая часть испытаний, которые ложатся на плечи владельца. Но даже в моменты отчаяния, когда кажется, что проще отдать питомца в добрые руки, в глазах собаки можно прочитать такую преданность и любовь, что все обиды тут же забываются.

Ведь в конечном счете быть владельцем собаки — это не просто обязанность, это призвание. Это умение видеть в животном не просто друга, но и партнера, компаньона, отражение собственной души. Это готовность принимать все его недостатки и любить его таким, какой он есть — с его задорным лаем, мокрым носом и неутолимой тягой к приключениям. И именно в этом дивном сплаве безусловной любви, ангельского терпения и глубокого понимания и рождается то самое, ни с чем не сравнимое волшебство, которое из поколения в поколение заставляет нас открывать двери наших сердец этим преданным лохматым созданиям.

Чтобы приобщиться к этому культу, необходимо, как минимум, иметь четвероногого идола и быть готовым яростно защищать свою веру от посягательств неверных. Главный догмат, не требующий доказательств: собаки рождены для счастья. Во всем остальном — разброд и шатания.

В городских джунглях собаководы сбиваются в небольшие стаи, ведомые негласным принципом: дружат собаки — дружат и их хозяева. Захватив облюбованный клочок земли, будь то кусочек парка, сквера или заброшенного пустыря, они ревностно оберегают его от чужаков.

Меня в этот пестрый мир привел черно-белый кобель породы бордер-колли по кличке Махно, принадлежавший моей компаньонке Маргарите. Время от времени, а точнее, довольно часто, по разным поводам: то поездка к матери в другой город, то визит к сестре на море, а иногда и вовсе без видимой причины, Маргарита оставляла своего пса на мое попечение.

Махно был удивительно умным и ласковым созданием, и несколько дней или даже неделя в его обществе были для меня истинным подарком. Он словно заряжал меня солнечной энергией, привносил дисциплину в мою жизнь и просто скрашивал серые будни одиночества. В собачьем мире я был человеком без роду и племени, обладателем некоего подобия вида на жительство. Меня приветливо принимали, но без права голоса в жарких спорах о выборе корма или о том, какой ветеринар — светило медицины, а кто — шарлатан.

***

Перед отъездом семья Риты устроила Махно долгие, почти ритуальные проводы. На лавочке перед моим подъездом, тесно прижавшись друг к другу, они присели на «дорожку», по очереди крепко обняв пса.

— Запоминай, Махно: Артёма не бросать, погулял — привёл домой, — наставляла Рита, глядя на пса с той серьёзностью, с какой обычно дают важнейшие поручения доверенным лицам. Только вот в её голосе не было ни стали, ни парадного блеска — скорее та тихая, почти стыдливая просьба.

Артём, слушай, — это она уже ко мне, и тон её тут же сменился, как у опытного дипломата, переходящего от доверительного полушёпота к протокольной чёткости. В этом переходе чувствовалась целая философия: мол, с псом — по-хорошему, с человеком — по уставу.

— Сладости ему не давать — это раз. Репейники вычёсывать — это два. И вообще, каждый день — фото или видеоотчёт. Без отговорок.

Мы с Махно стояли рядышком, каждый по-своему принимая этот регламент. Я — с видом человека, которому только что вручили не пса, а целый свод правил к нему. Махно же склонил голову чуть набок, будто взвешивал каждое слово: мол, «ну ладно, раз уж так положено — буду блюсти порядок». И в этом его терпеливом согласии было столько собачьего достоинства, что мне вдруг стало спокойнее: с таким напарником любые инструкции по плечу.

— Ну всё, пора. Не навсегда прощаемся, неделя пролетит — и не заметим, — поторопил Риту муж, Аркадий, поглядывая на часы с той нервной поспешностью, с какой люди обычно сверяют время перед поездом, который, как им кажется, вот-вот уйдёт без них, даже если до отправления ещё полчаса.

Машина пыхнула задними фонарями и скрылась за поворотом, оставив после себя лёгкий запах бензина и ощущение внезапной пустоты. Пес немного занервничал, бросая тревожные взгляды то на меня, то вслед отъехавшему автомобилю — словно пытался удержать ускользающую связь с привычным миром. В этих быстрых, почти виноватых переглядах читалось: «А точно всё в порядке? А вдруг это какая-то случайность, и меня забыли по ошибке?»

— Ну что, «Нестор Иванович»? — успокаивающе обратился я к Махно, нарочно придав голосу ту самую небрежную уверенность, какая бывает у ветеринара перед болезненной процедурой. — Чего стоять столбами на опустевшей улице, прогуляемся в городской сад? Там хоть и не райские кущи, зато есть лавочки, голуби и прочие радости, способные отвлечь от тревог даже самого озабоченного пса.

— В сад, так в сад, — сам ответил я за пса и шагнул вперёд, делая вид, что точно знаю, куда иду, и что этот маршрут — не случайное шатание, а продуманный маршрут опытного следопыта. Махно покосился на меня с лёгкой иронией — мол, ладно, веди…

Вечерний сад, немноголюдный, радушно встретил нас весенней свежестью молодой листвы, щебетом птиц, плеском фонтана и буйством красок ранних цветов на клумбах. Мы словно растворились в окружающей нас красоте: я — в ярких лепестках цветущих тюльпанов, Махно — в сложном мире запахов.

Идиллию разорвал резкий окрик:

— Стойте!!!

Махно замер первым. Я, замешкавшись, споткнулся о него, едва не потеряв равновесие.

— Немедленно уберите собаку!!! Дайте пройти! — истерично прокричала пожилая дама.

— Проходите, не бойтесь, я держу его на коротком поводке, — спокойно отозвался я, стараясь вложить в голос уверенности. — Здесь достаточно места. Даже если пёс внезапно сойдёт с ума и решит вас атаковать, я легко его удержу. Он не такой большой и злобный, каким рисует его ваше воображение… Да и вообще, подозреваю, что он скорее попробует вас облизать, чем укусит. У него к людям какая-то трогательная вера в лучшее — даже к тем, кто на него кричит.

— Повторяю: уберите собаку! — раздражённо повторила дама, поджав губы.

— Куда? Не в клумбу же нам с цветами лезть.

— Да хоть в фонтан полезайте… Только с глаз моих долой!

— В фонтан?.. Топиться?.. Вы что, Тургеневым увлекаетесь? — вырвалось у меня, и я тут же понял, что говорю излишне резко, но остановиться уже не мог. Потрепав Махно по мохнатой голове, я добавил с нарочитой серьёзностью: — Только я не Герасим, а вы, извините, не очень соответствуете образу барыни, да и он на «Му-Му» точно не отзывается.

Дама вспыхнула, будто я поднёс спичку к сухой траве.

— Какое нахальство!

— Давайте успокоимся, и с целью снижения уровня эмоционального напряжения прошу вас проявить сдержанность и говорить тише, я не глухой…

Она сглотнула, собралась с мыслями и решилась на откровение:

— Любая собака… — голос дрогнул, — любой пёс вызывает во мне ледяной ужас. В детстве… овчарка. Вцепилась. Шрамы остались не только на теле. В голове тоже.

Она глубоко вдохнула и добавила почти шепотом:

— Вот такие дела.

— Простите нас. Зря я тут про Тургенева… Но и вы немного резковато начали… — Я судорожно подбирал слова, чтобы не звучали как назидательная проповедь, а ложились точно в сердце:

— Знаете, я сейчас вдруг подумал: никто не обязан любить собак. Но так уж сложилось, что они уже не первое столетие живут бок о бок с нами, и этого не изменить. Нужно смириться с этим, даже если не согласны, а свои страхи оставить в прошлом. Тем более, той злобной овчарки давно нет в живых, а вы здесь, стоите передо мной. Это ли не ваша победа? — попытался я ободрить ее, добавляя голосу побольше убедительности.

— Вы психолог? — в глубине ее глаз, словно отступающая волна, угасал былой испуг, а на губах проклюнулась робкая улыбка.

— Нет… Я зооадвокат, — бросил я с такой невозмутимостью, что даже Махно на секунду задумался: а что, разве бывает такая профессия?

Напряжение рассеялось, и нас накрыла волна смеха — лёгкого, почти невесомого, но такого действенного, что все мрачные предчувствия и тревоги улетучились, будто их и не было вовсе, словно кто-то зажег лампочку в тёмной комнате, и сразу стало видно, что никаких чудовищ там и в помине нет. Махно, уловив эту перемену, радостно фыркнул и мотнул головой — мол, вот теперь другое дело, теперь можно и по жизни шагать, не озираясь на каждую тень.

Женщина постояла, будто примеряясь к самой себе, — словно за эти несколько секунд нужно было заново научиться быть просто человеком, без брони из тревог, — и сделала шаг. Один. Несмелый. Потом ещё.

— Ну вот, — сказал я. — Уже лучше.

Она кивнула, и в этом кивке было столько благодарности, сколько бывает у человека, который только что понял: мир не ополчился против него.

— У вас такие тяжелые сумки, позвольте нам вас проводить и помочь донести.

После секундного колебания, когда в её голове, наверное, промелькнули все возможные «а вдруг неудобно», «а вдруг я навязываюсь», она протянула мне пятилитровую бутыль с водой.

— Но мне идти довольно далеко, — предупредила она, словно извиняясь за то, что отнимает у нас время.

— Пустяки, мы все равно гуляем.

За непринуждённой беседой о погоде и здоровье мы дошли до места назначения. Говорили о пустяках, а оттого становилось как-то спокойнее: будто эти самые пустяки и были тем самым клеем, который склеивает день, чтобы он не рассыпался на тревожные кусочки.

— Спасибо вам огромное, дальше я сама, — сказала она уже у подъезда, и голос её звучал спокойнее, чем в начале пути. — А его можно погладить? — неуверенно спросила она, протягивая руку, будто спрашивала разрешения не у меня, а у самого мира.

— Смелее, — улыбнулся я.

Она медленно приблизилась, ее взгляд был прикован к Махно, который терпеливо ждал, не предпринимая попыток сблизиться. Робко протянулась рука, и время замерло в томительном ожидании. Махно, чуткий к тончайшим колебаниям души, лишь невесомо коснулся ее ладони влажным носом.

На ее лице отразилось удивление, а затем — тихая радость. — Он… он такой добрый, — прошептала она, и я почувствовал, как стена между ними начинает рушиться.

— Как приятно… Может, и мне стоит завести собаку?

— Только маленькую… Не пожалеете.

— Ну вот, «Нестор Иванович», в нашем приходе пополнение. Пора домой, на сегодня добрых дел хватит, — сказал я скорее для того, чтобы пёс расслабился и перестал внутренне напряжённо сверять каждый мой шаг с неким тайным регламентом хорошего пса.

Махно замер на полшага, потом одарил меня преданным взглядом — в нём читалось и «я всё слышал», и «да, пора», и даже лёгкое «а можно ещё чуть-чуть погуляем?», спрятанное где-то между ресницами и подрагивающим кончиком уха.

Мы двинулись в сторону дома — не спеша, без суеты, будто каждый из нас теперь нёс в себе маленький, но твёрдый факт: сегодня мы сделали что-то хорошее.

Город неожиданно, будто специально для нас, включил старые ретрансляторы — и из них полилась картавая песня. То ли динамики состарились и теперь хрипели на каждой ноте, то ли солист был с дефектом речи.

Твори добро на всей земле

Твори добро другим во благо

Не за красивое спасибо…

***

Разбудил меня пес, тыча своим мокрым носом мне в руку. На смартфоне холодно светилось: 06:00.

— «Нестар», ну что за пунктуальность! Жаль, что ты жаворонок, а не сова, — пробормотал я, глядя на него с укоризной сквозь пелену недосыпа.— В тебе нет ни капли человеческого разгильдяйства.

Пёс лишь моргнул — с видом существа, которому неведомы человеческие метания.

Я неохотно покинул тёплую постель — словно шагнул из мира грёз в суровую реальность.

Утреннюю тишину парка «Ёлочки» рвали в клочья сварливые крики ворон, не поделивших объедки пиццы, да редкий шелест проносящихся мимо машин.

Утренний ритуал начался с кивка и сдержанного «доброе утро», адресованного постоянным посетителям парка. Навстречу, понуро волоча ноги, брели владельцы собак: зевая и уткнувшись носом в землю, они покорно следовали за своими питомцами, которые, напротив, демонстрировали железную целеустремлённость, натягивая поводки. За ними бодро шествовали спортивные бабушки с лыжными палками. Они двигались в скандинавском стиле с упорством олимпийских марафонцев на дистанции «пять кругов до омоложения».

В шесть тридцать утра здесь собирался один и тот же контингент — как прихожане в церкви, только без исповеди и кадила. Густые ели вдоль петляющих тропинок создавали иллюзию непроходимой чащи.

И вдруг, словно из сказки, из-за поворота навстречу выпорхнула незнакомая пара: высокая стройная девушка с водопадом волос цвета зрелой пшеницы, увенчанная милым личиком с вздёрнутым носиком и пленительными васильковыми глазами, лучащимися бездонной синевой. На золотистом поводке, игриво повизгивая, семенил пушистый белоснежный комочек с нежными персиковыми отметинами – очаровательная ши-тцу, девочка по имени Коко. (Это я узнал позже.)Она бежала так, будто весь парк был устроен исключительно для её удовольствия, а мы все — лишь статисты в её личном утреннем спектакле.

Махно, припав к земле, стараясь не напугать незнакомок, вилял хвостом, выражая дружелюбие.

— Ой… А вы нас не съедите? — ангельским голоском, полным легкой тревоги, обратилась ко мне незнакомка.

— Что вы, что вы! Наш диетолог категорически запретил нам корейскую кухню.

— Но Коко — ши-тцу! Она китаянка, а не кореянка…

— Я имел в виду корейское национальное блюдо «кянджангук», где главный ингредиент — собачье мясо.

— Боже мой, неужели такое возможно! — мелодично воскликнула она, театрально прикрыв васильковые глаза изящной рукой. — Я слышала, что в Африке есть племена людоедов… Но чтобы милых, преданных пушистиков… Это за гранью! Ненавижу корейцев! — сверкнув ледяным взглядом, возмутилась прекрасная незнакомка.

— Надо признать, сейчас корейцы активно борются с пережитками прошлого. Не от хорошей жизни они начали есть собак.И уверен, ели только самых злых, — попытался я смягчить суровый приговор корейскому народу. — А вот «Нестор Иванович» — почти вегетарианец, — представил я своего лохматого спутника. — У него на котят аллергия, от кузнечиков изжога. Махно опустил уши в притворной печали и сделал ангельские глазки — такие наивные, будто всю жизнь только и делал, что раздавал бездомным котятам бутерброды с маслом.

— Какое чудное имя для собаки, — удивилась она.

— Так-то он Махно, — внес поправку я. — Как батька Махно, — добавил я, заметив ее замешательство.

Она напряглась, покопавшись, но так и не найдя нужной информации в файлах своей памяти, сдавшись, лишь очаровательно пожала плечиками: — Нет… не слышала.

.

«Не так умна, как чертовски хороша», — промелькнуло у меня в голове. — Нестор Иванович Махно́… — я нарочито растянул имя, словно предлагая ей попробовать его на вкус. — Знаменитый анархист, бунтарь с левых окраин, гремевший в Гражданскую… — развернуто пояснил я, втайне надеясь, что эхо истории хоть что-то ей скажет.

— Не-е, не слыхала никогда про него. Это что, в 1917-м было? Да моей бабушки и на свете-то тогда не было.

— Значит, даты знает и считает быстро, не всё так безнадежно, — подумал я про себя, но вслух произнес:

— Вы правы, незачем ворошить пыль времен. Будем жить сегодня. Меня зовут Артем.

— Дарья… Можно Даша. — Она легонько дернула поводок, представляя свою любимицу: — А это Коко. — Как Шанель, — добавила она.

— Я понял, что не в честь курицы, — сыронизировал я, игриво подмигнув правым глазом.

— Мы в этот район переехали недавно… Никого не знаем.

— Уже знаете нас, — продемонстрировал я джентльменский кивок. Хорошо, что каблуками не щёлкнул — а то вышло бы уж чересчур по-театральному. — Тут есть одно негласное правило: до шести утра в парк не заходить, — понизив голос до таинственности, проинструктировал я.

— Почему? — удивилась она, и в её глазах мелькнуло то самое сомнение, с каким люди слушают городские легенды — наполовину не веря, наполовину уже готовясь поверить.

— На рассвете здесь выгуливают самых неадекватных и агрессивных собак, — раскрыл я тайну, которую открывали только достойным, и даже сам себе в этот момент показался чуть более авторитетным.

— Плохих собак не бывает, — сказала она с обезоруживающей искренностью.

Я вздохнул:

— Хорошо, переформулирую. Речь о безответственных владельцах, не сумевших правильно воспитать своих питомцев, что привело к проявлению нежелательного поведения у собак.

— Немного запутанно… Но звучит уже лучше. Спасибо огромное, что предупредили. А можно мы завтра с вами?

— Безусловно, с большим удовольствием, — я улыбнулся, наблюдая за тем, как питомцы установили между собой дружеский контакт, быстро сформировав некую форму привязанности. В этот момент я удивился, насколько сложны человеческие социальные взаимодействия по сравнению с прямолинейной и интуитивно понятной коммуникацией собак.