Последний Контакт

Чтобы, если нас всё-таки найдут, было куда идти. А сейчас… для начала выбираем “зоопарк” – в надежде на микроклимат.

Он оглядел Кулупа и Астру так, как оглядывают экипаж перед решением, и сказал уже почти официально:

– Как капитан в небе, так и тут. Командование принимаю на себя.

Кулуп ничего не ответил. Только чуть качнул головой: ладно, веди.

Флюкс повернулся к шкафу:

– Планшет, проси перевести нас в так называемый зоопарк.

Планшет ответил тем же деловым голосом:

– Запрос сформирован. Передаю местной стороне.

И дальше случилось самое удивительное: никто не бегал, никто не устраивал собрания, никто не спорил. Прошла примерно минута – может чуть больше – и няшка вдруг ожила.

Она уже была одета. Как она успела – они не заметили: секунду назад наверху на шкафу был почти неподвижный силуэт, и вот она уже на полу, быстрыми лёгкими шагами идёт к выходу. Никакого театра. Просто решение – и действие.

Няшка посвистела коротко, как сигнал. Потом ещё раз – чуть длиннее. И, будто ответив на этот свист, где-то снаружи в путях откликнулось тонкое металлическое пение.

Через пару минут к входу подкатил состав: несколько низких вагончиков, знакомых уже по их “самоходному дивану”, только тут они были чуть раздельнее, проще, как маленькие маршрутки на рельсах.

Няшка открыла дверь, показала: садитесь.

Они распределились в два вагончика – иначе бы просто не влезли со скафандрами. В одном устроились Флюкс и Кулуп; во втором – Астра, и няшка села рядом с ней, как будто это действительно экскурсия и она – гид.

Кулуп, когда поезд тронулся, вдруг почувствовал себя неловко. Его “лекция о чёртях” и “информационном вирусе” застряла в голове, как заноза. Он посмотрел в окно, потом на Флюкса и тихо сказал:

– Странно. Я наговорил… а она… будто и не касается.

Флюкс коротко ответил:

– Может, не касается.

В соседнем вагончике Астра сидела, ещё чуть “на смешке”, но уже спокойнее. Няшка показывала ей достопримечательности – не словами, а жестами: то на подвесные дорожки между стволами, то на маленькие домики внизу, то на

парники-сады, висящие под настилами. И всё время насвистывала вместо лекции – короткими мелодиями, будто у каждой вещи здесь был свой мотив.

Состав шёл мягко, поворачивая на стрелках без толчков. За окнами проплывали рельсы, лестницы, площадки, тени гигантских стволов и редкие фигурки няшек на верхних дорожках. Город то раздвигался, то снова сгущался, и у Флюкса не уходило чувство, что они едут не “куда-то”, а по чьей-то аккуратно собранной модели мира.

Астра махнула Флюксу через окно – мол, смотри, – и засмеялась уже тише, почти по-домашнему. Няшка рядом с ней тоже посвистела, как будто это был ответ на смех: не “понимаю/не понимаю”, а просто “вижу”.

И поезд, везущий их “в зоопарк”, катился дальше по детской железной дороге, которая почему-то была самым серьёзным транспортом в их жизни за последние сутки.

Зоопарк и правда оказался просторным. На фоне местной “детской” архитектуры это был целый зоопарк-сити: отдельные “вольеры”, и каждый по размеру – как тот планетарий, из которого они выехали. Состав не просто “подвёз к воротам” – он ехал и ехал между зданиями, как по отдельному городу, только без суеты и без толпы.

Гигантские секвойеподобные деревья стояли вокруг стеной, и весь зоопарк лежал в их тени. Свет был ровный, мягкий, без резких бликов – вечное утро здесь стало ещё тише, как будто и небо уважало этот странный парк.

Планшет у Астры по дороге научился кое-как переводить свист няшки-гида. Проблема была в том, что перевод получался… очень человечески-неполезный.

– “Это восхитительно”, – бодро сообщал планшет.

– “Это сногсшибательно”.

– “Это просто кайф”.

– “Прикинь, да”.

Иногда он честно добавлял:

– Непереводимо. Песенный фрагмент.

И Астра, которая ехала с гидом в одном вагончике, то хихикала, то устало закатывала глаза: словарь выходил почти “эллочки людоедочки” – либо эмоции, либо песни, либо что-то, что в слова не укладывается.

На весь длинный-предлинный зоопарк они разглядели только одну настоящую “экспозицию”.

В тени между двумя крупными строениями стоял вольер – закрытый, с решёткой. Внутри ходила птица. Очень большая. Длинноногая, сухая, хищная по силуэту – как будто собрана из одних рычагов. Она не металась и не билась, просто стояла и смотрела куда-то мимо путей, но в её неподвижности было что-то тяжёлое, грустное: не “животное в клетке”, а существо, которому некуда деть взгляд.

Няшка-гида посвистела коротко, и планшет перевёл одним словом:

– “Преступник”.

Флюкс и Кулуп переглянулись. Астра перестала улыбаться.

Состав остановился прямо напротив этого вольера, как будто это и было “место назначения” на первом шаге. Няшка-гида спрыгнула на землю и посвистела куда-то в сторону. Через минуту подошла другая няшка – поменьше, деловитее, без экскурсионной расслабленности. Она приблизилась к астронавтам и начала их… обнюхивать. Именно так: близко, внимательно, короткими движениями головы, как будто проверяла не запах, а метку.

– Выясняет, преступники мы или нет, – шутливо и тревожно предположил Кулуп.

Флюкс только хмыкнул в шлем – шутка была слишком близко к правде, чтобы смеяться.

Вторая няшка, закончив, махнула: идём. И повела их пешком в сторону, подальше от вольера. Они шагали по дорожке между рельсами и корнями, мимо низких каменных будок и каких-то хозяйственных шкафов, пока не дошли до ворот.

Ворота были гигантские по местным меркам. Няшка остановилась, оглядела их – скафандры, мешок, рост – и сделала тот самый жест “пролезет / не пролезет”, как оценивают багаж в узком коридоре. Потом решительно открыла створку и махнула внутрь.

За воротами оказалась компрессионная камера.

Не “страшная”, не “военная”, а просто технологическая: толстые стенки, герметичная дверь, мягкое свечение. Они вошли, дверь закрылась. Был короткий шум – не угрожающий, а рабочий, как у нормальной системы. Давление менялось ощутимо даже сквозь костюмы – по тому, как иначе зазвучала комната, как иначе стал слышен собственный голос.

Потом открылась вторая дверь.

За ней было помещение с земной температурой и земным давлением. Настоящим. Тёплым. Ровным. И от этого почему-то стало не легче, а ещё страннее: как будто им показали, что “можно” – и это “можно” не случайно.

Обстановка напоминала тот планетарий – только без телескопов. Те же шкафы высотой в пару земных этажей, те же крепления и настилы, всё заточено под древолазов: лестницы, полки, площадки на разных уровнях, проходы, где удобно маленьким, цепким телам. Никаких “кроватей” в человеческом смысле – скорее пространство, где можно устроиться где угодно, если ты привык жить вертикально.

Няшка снова посвистела. Планшет у Астры бодро сообщил:

– “Это… восхитительно”.

И впервые за долгое время Кулуп не нашёл, что сказать.

Астра, едва сняв шлем, сразу поняла, что тут “по-земному” не только цифрами на табло.

Воздух был плотный и спокойный. Кислород – нормальный, человеческий. И главное

– никаких запахов леса. Ни смолы, ни сырой коры, ни пыльцы, ни влажной земли,

которой там, снаружи, казалось, пропитан даже металл рельс. Здесь воздух был как в хорошо обслуживаемом модуле: чуть суховатый на вдохе, ровный, будто пропущенный через фильтры.

Астра втянула носом глубже, прислушалась к ощущениям и сказала:

– Тут стерильно. И влажность… где-то шестьдесят процентов. Прямо “как дома”.

Она посмотрела на Флюкса и Кулупа:

– Снимайте шлемы. Деваться некуда.

Флюкс и Кулуп помедлили – просто по привычке, как перед шагом в воду, – но потом сняли тоже. И почти сразу у них, как по команде, исчезла последняя опора.

Флюкс сел у стены и сполз вниз, вытянув ноги, будто кто-то выключил у него внутри мотор. Кулуп добрался до ближайшего угла, прислонился к шкафу и закрыл глаза. Не драматично – просто потому что сил не было держать их открытыми.

Минуту все трое молчали так, как молчат люди после длинного перехода, когда слова кажутся лишним расходом энергии.

– Мы прошли километров пятьдесят сегодня, – наконец заметил Флюкс. Голос у него

был тихий, не жалующийся – скорее удивлённый тем, что организм вообще это сделал.

Астра только кивнула и, не вставая, устроилась на полу, поджав ноги. Ей вдруг стало всё равно, что это “не кровать” и “не мебель”. Хотелось одного – лежать.

Няшка в этом помещении словно перешла в другой режим. Не “гид”, не “астроном”, не “кошачья тень на шкафу” – а очень деловитая помощница. Она прошла куда-то за перегородку и вернулась с настоящими подушками и одеялами.

Подушки она аккуратно разложила рядом с каждым, словно отмечая, где чьё место. Одеяла не стала тащить наверх к настилам и полкам – там всё было высоко и для них действительно травмоопасно. Она просто расстелила их прямо на пол, как делают для усталых гостей в доме, где не принято усложнять.

Зато внизу – у стены – оказался настоящий камин. Камень, ниша, решётка. Няшка достала деревяшки, сложила их удивительно аккуратно и принялась разжигать огонь… обыкновенными спичками.

И делала это так осторожно, словно боялась взрыва: поднесла – отдёрнула руку, поднесла снова – чуть наклонила голову, как будто следила за самым опасным экспериментом в своей жизни. Но спичка вспыхнула, и у неё получилось с первого раза.

Флюкс, уже лёжа на одеяле, приподнял голову и заметил почти сонно:

– Ещё и когти кошачьи…

Он увидел, как из пальца няшки выдвинулся тонкий коготь – не для угрозы и не для красоты, а как инструмент. Она буквально настрогала мелких стружек для розжига: несколько быстрых движений – и на деревяшках появилась светлая кучка, как у человека с ножом, только нож был встроен в палец.

Огонь взялся мягко. Потрескивание было самым земным звуком за весь день.

Астра закрыла глаза и вдруг впервые за долгое время почувствовала не

напряжение, а простую вещь: тепло на лице.

И в этом тепле, среди чужих шкафов в пару этажей и странной “мебели для древолазов”, они наконец позволили себе провалиться в отдых – потому что сейчас, хотя бы на час, всё было решено за них.

Огонь в камине взялся ровно, без дыма, как будто тут жгли не деревяшки, а инструкцию. Треск был таким земным, что мозг на секунду решил: всё, мы дома, просто шкафы почему-то в два этажа – и тут же вспомнил про “преступника” в решётке и про компрессионную камеру. Флюкс лежал на одеяле, уткнувшись затылком в подушку, и смотрел в огонь так, будто пытался выжечь им последние сутки. Кулуп сидел боком у стены, с закрытыми глазами, но по тому, как он держал плечи, было видно: он не спит, он “на паузе”. Астра устроилась ближе к теплу и слушала тишину – стерильную, без лесных запахов, как в хорошем модуле, только с чужими лестницами и настилами для древолазов. И где-то в этом уюте пряталась мысль, что “уют” тут сделан намеренно. Не случайно. Как в зоопарке.

Свист пришёл не сразу. Сначала – будто вентиляция дала короткий тон, проверила себя и замолчала. Потом – второй. Потом – целая фраза, но не словами, а птичьим набором: чисто, складно, с идеальной паузой там, где у человека была бы запятая. Астра открыла глаза и увидела её: ту самую, из планетария – астронома, которая раньше слушала их сверху, с лежанки на шкафу, как будто “ушла

вниманием” в другое место. Сейчас она сидела тоже высоко – на полке у стены, подтянув хвост и сложив когти, и смотрела вниз огромными глазами спокойно, как на приборы, которые наконец перестали дёргаться. В полумраке камина стебельки с фасеточными глазами едва-едва мерцали – не дискотекой, а аккуратной, почти рабочей индикацией: я здесь; я вас вижу; я записала.

И вдруг она заговорила. Не по-человечески – и от этого стало хуже. Она не строила новых фраз, она воспроизводила их: как лирохвост воспроизводит бензопилу, только тут бензопила была… их собственная реальность.

– Вни-ма-ни-е! – пропела она Кулуповым тенором, но с птичьим “щелчком” на

гласных, будто слово было не словом, а командой для шкафа. – Ци-ви-ли-за-ци-я… воз-рас-том… два… мил-ли-ар-да… лет…

Астра дёрнулась и машинально потянулась к планшету, как к кресту на груди. Планшет, будто только этого и ждал, ожил и сам подстроил громкость – как тогда в обсерватории, когда он орал про “гуманное размещение” и “просторные вольеры”.

– …глубоко… собо-ле-зну-ет… жи-те-лям… даль-не-го… ко-смо-са, – допела няшка и

аккуратно наклонила голову, как будто проверила, дошло ли.

Флюкс сел резко, будто его дёрнули за нитку.

– Она… она сейчас сказала это? – прошептал он.

Няшка не ответила. Она сделала короткий “служебный” свист – и продолжила, совершенно без эмоций, как принтер:

– Вам… пред-ла-га-ет-ся… про-жи-ва-ни-е… на… вы-бор: в зо-о-пар-ке… ли-бо… в

об-сер-ва-то-ри-и…

Кулуп открыл глаза и посмотрел вверх так, как смотрят на прибор, который внезапно начал цитировать твою переписку.

– Она повторяет фразы, – сказал он тихо. – Как ворона. Только… ворона у нас

обычно ворует блестяшки, а не протоколы цивилизации.

Няшка, будто услышав слово “протокол”, оживилась: фасеточные стебельки дрогнули, и она выдала следующий кусок – уже голосом планшета, идеально попав в ту самую бодрую “службу поддержки”:

– Про-то-кол… мо-е-го… бра-та… по ра-зу-му… рас-шиф-ро-ван… за де-сять…

се-кунд! – и тут же, не меняя позы, снова стала “птицей”: – О-жи-дай-те… даль-ней-ших… ин-струк-ци-й.

Планшет в руках Астры пискнул и радостно перевёл свистовое послесловие так, будто это экскурсия:

– “Это… восхитительно”.

– Заткнись, – сказала Астра планшету так искренне, как не говорила людям уже

давно.

Няшка наклонила голову ещё сильнее. Потом очень тихо, почти шёпотом, но всё тем же безупречно-птичьим способом произнесла:

– Со-об-ща-ем… что… в зо-о-пар-ке… про-стор-ны-е… во-лье-ры…

И замолчала.

Тишина стала такой плотной, что её можно было резать когтём и строгать стружку для розжига.

Флюкс медленно перевёл взгляд на камин, потом на дверь, потом на шкафы, потом снова наверх.

– Это, – сказал он наконец, – самое страшное попугайство, которое я видел в

жизни.

Няшка, как будто поймала слово “страшное” как интересный звук, повторила его – но не смыслом, а формой: “стра-шно-е”, отстукивая слоги языком о нёбо, как о клавишу. Потом добавила – уже совсем тихо, почти ласково, и настолько не к месту, что от этого стало смешно и жутко одновременно:

– …при-кинь… да…

Планшет тут же услужливо подтвердил:

– “Это просто кайф”.

Кулуп закрыл лицо ладонью.

– Всё, – сказал он в ладонь. – Мы официально находимся в вольере с

демонстрацией речевых функций.

Няшка посмотрела на него внимательно, как на объект наблюдения, и вдруг – впервые – сделала что-то своё, не цитату: коротко посвистела, совсем не похоже на человеческую речь. Планшет замялся, подумал и вывел:

– Непереводимо. Песенный фрагмент.

Астра выдохнула – нервно, почти смешком.

– Вот. Вот оно. – Она кивнула вверх. – У неё, видимо, две кнопки: “официальное

оповещение” и “песня”. И обе одинаково опасны.

Няшка, будто согласившись, аккуратно слезла по шкафу вниз – цепляясь когтями без шума – подошла к камину, поправила одну деревяшку так, чтобы огонь горел ровнее, и снова забралась наверх. Там, на своей высоте, она устроилась как раньше – явлением, а не участником.

И уже почти в сон, когда тепло опять стало просто теплом, а не частью чужого эксперимента, Флюкс вдруг понял самое неприятное: она не “пугает” и не “играет”. Она делает ровно то, что умеет птица, когда хочет быть полезной.

Она приносит вам ваш собственный язык – как палку. И ждёт, что вы начнёте играть.

Шипение барокамеры они услышали раньше, чем увидели дверь. Не то чтобы в зоопарке было тихо – камин трещал, где-то в вентиляции работало что-то очень серьёзное, как будто всё помещение держали “на правильном дыхании” – но барокамера шипит так, что сразу понимаешь: кто-то сейчас войдёт, и у этого “кто-то” есть доступ к кнопкам.

Дверь в торце зала отъехала без скрипа. Сначала показалась пустота шлюза: белая, стерильная, будто кусок земной лаборатории вшили в инопланетную скалу. Потом из этой пустоты выкатилась вещь, от которой Кулуп невольно сел ровнее.

Трёхколёсный велосипед.

Не “велосипед” как у нас, а что-то между грузовой тачкой и детским

трёхколёсником: низкий, широкий, с очень честной рамой, с большим передним колесом и двумя задними, а сверху – платформа-корзина, притянутая ремнями. На платформе стояли металлические контейнеры с крышками и что-то мягкое в тканевом мешке. Всё это выглядело настолько бытово, что мозг на секунду выдал абсурдное: сейчас она привезла им пельмени.

За велосипедом вышла она – та самая, “астроном”. Поднялась в зал как ни в чём не бывало, поставила трёхколёсник на тормоз (тормоз был! – Кулуп это отметил отдельно, как моральную опору), поправила ремни и, не глядя на землян, очень деловито вытянула из корзины первый контейнер. Движения у неё были как у человека на ночной кухне: спокойно, уверенно, без театра. И от этого было одновременно смешно и страшно: ты не ждёшь домашней рутины от существа, которое вчера молча слушало тебя с высоты шкафа.

– В целях… гуманного… размещения… – пропела она вдруг голосом планшета, но с

птичьими паузами, как будто ставила точки когтем. – Вам… предлагается… проживание… на выбор…

Флюкс хмыкнул – коротко, не выдержал.

– Она снова это.

Няшка наклонила голову и продолжила, уже явно “по делу”, только “дело” у неё звучало как уведомление системы:

– …в зоопарке… либо… в обсерватории, – и тут же добавила неожиданно ласково,

как если бы это значило “приятного аппетита”: – Сообщаем… что в зоопарке… условия… значительно… лучше.

Она сняла крышку.

Запах ударил такой земной, что Астра на секунду закрыла глаза. Не потому что вкусно, а потому что мозг не любит, когда ему дают “дом” там, где он не должен быть. Пахло чем-то крахмальным, тёплым, чуть сладковатым и… рыбным

одновременно. То есть, если честно, пахло как столовая на корабле, где повар старается.

– Некоторым видам нужны специфические параметры, – пропела няшка Кулуповым

тенором, выговаривая “пара-мет-ры” так бережно, будто это еда. – Это… логично.

И поставила перед ними три плоских миски. Очень простых. Идеально моющихся. Почти вызывающе нормальных.

Кулуп посмотрел на миски, на её когти, на трёхколёсник, на барокамеру и обратно

– как инженер, который пытается найти, где тут скрыт подвох, и не находит, а от

этого тревога только растёт.

– А “ожидайте инструкций” будет? – спросил он машинально, и сам понял, что

говорит с птицей, которая умеет цитировать, но не обязана отвечать.

Ответ пришёл мгновенно, радостно и совершенно не туда:

– Дальше: ожидайте инструкций, – пропела она тем же тенором и… подтолкнула

миску чуть ближе к нему. – Ожидайте… инструкций.

То есть буквально: ешь.

Флюкс рассмеялся, уже не удержался. Смех у него вышел короткий, сухой – как у человека, которого наконец выпустили из слишком долгого напряжения.

– Это, – сказал он, – худшая озвучка ужина в моей жизни.

Няшка, будто поймав слово “ужин” как новый интересный звук, повторила его не смыслом, а формой: “у-жин”, затем подумала и выдала фразу, которая, по её внутренней логике, видимо означала “можно начинать”:

– Просторные… вольеры…

И, чтобы закрепить, постучала когтем по крышке второго контейнера, как по колоколу.

Астра взяла ложку. Ложка была… их. Земная. Не из кости и не из дерева. Металл, знакомый вес, гладкий край. Она посмотрела на няшку – та сидела на корточках рядом с трёхколёсником, хвост аккуратно поджат, и наблюдала так же, как наблюдают за экспериментом: спокойно, внимательно, без ожиданий “понравится/не понравится”.

– Ты нас кормишь как… – Астра поискала слово и сдалась. – …как людей.

Няшка, конечно, выбрала из этого не главное. Она выбрала самое смешное и самое ужасное одновременно: как людей.

– …как людей, – повторила она голосом Астры, с той же интонацией, с той же

усталостью на конце фразы – точней, настолько близко, насколько вообще можно повторить усталость чужого вида. И добавила своим коротким свистом, который переводчик не перевёл – но в свисте почему-то слышалось: ага.

Потом она вдруг дёрнула стебельками фасеток, словно вспомнила ещё одну “полезную” фразу, и выдала торжественно, как тост:

– Цивилизация возрастом два миллиарда лет глубоко соболезнует… – пауза, пауза,

и уже почти шёпотом, совершенно по-домашнему: – …голодным.

Кулуп поперхнулся. Флюкс опять фыркнул. Астра впервые за всё это время улыбнулась по-настоящему – не потому что смешно, а потому что где-то в этой жути вдруг появился нормальный абсурд, который можно пережить.

Няшка тем временем аккуратно собрала пустые крышки обратно в корзину, поправила ремни и, перед тем как уйти, сказала самым бодрым голосом, который у неё вообще получался – голосом планшета-информатора, но с птичьей точностью:

– Дальнейших инструкций… не будет.

И, на всякий случай, добавила, уже своим “вороньим” блоком, как печать на документе:

– Ожидайте.

После чего развернулась, взяла трёхколёсник за раму, и повезла его обратно в барокамеру так спокойно, как будто только что занесла соседям кастрюлю.

Дверь закрылась.

В комнате стало тихо – только треск камина и стук ложек по мискам.

– Я не знаю, что страшнее, – сказал Флюкс, – что она нас кормит… или что у неё

для этого есть транспорт.

Кулуп, не поднимая глаз от еды, буркнул:

– Страшнее всего то, что “ожидайте инструкций” теперь официально значит “кушать

подано”.

Астра кивнула, попробовала ещё раз и тихо сказала:

– Главное, чтобы завтра “просторные вольеры” не означали “добавка”.

Няшка ушла – и тишина сразу стала громче: треск камина, шорох упаковок, редкие короткие “проверил-ли-я-это-на-самом-деле” вдохи. Еда оказалась… не опасной, что само по себе звучало как плохая новость. Кулуп ел медленно, как в

лаборатории: сначала смотрит, потом нюхает, потом делает вид, что это научный жест, а не страх. Флюкс ел так, будто еда – это просто ещё один протокол выживания. Астра, наоборот, ожила: у неё глаза блестели от смеси “мы живы” и “мы в сказке, но сказка странная”.

И вот на этом фоне няшка вернулась – почти бесшумно, как будто воздух здесь был специально приглушённый. Она не принесла новых коробочек и не включила никаких “дальнейших инструкций”. Она просто подошла к стене и открыла одну из дверец шкафа.

Шкаф оказался не шкафом.

Внутри стояла аккуратная, плоская, совсем не “инопланетная” штука:

прямоугольный корпус, матовая панель, над ней – что-то вроде узкого окна, по краю – ряд одинаковых гнёзд. Всё выглядело так, будто кто-то делал компьютер, но очень старательно избегал слов “компьютер”, “порт” и “интерфейс”, чтобы не накликать гостей. На полке рядом лежали сменные носители – тонкие, как книги для детей, и такие же одинаковые.

Няшка повернулась к Астре и сделала жест, который можно было понять даже без переводчика: дай.

Астра, сглотнув, подняла свой планшет. Подняла правильно – двумя руками, как хлеб. Сказала, как будто это всё ещё возможно оформить как вежливый визит:

– Можно?

Планшет тут же, деловито и очень не к месту, пискнул своим ровным голосом:

– Обнаружен локальный терминал. Рекомендация: передать устройство для

синхронизации.

Няшка взяла планшет. Не жадно, не осторожно – спокойно. Так берут чужую вещь, если ты уверен, что она не чужая, а просто временно лежала не там. Потом, не глядя на людей, развернулась и… унесла его.

Кулуп дёрнулся:

– Эй.

Флюкс поднял ладонь: поздно.

Няшка подошла к соседней стене – там была ещё одна дверца, почти незаметная, как в купольном строении в планетарии. Открыла. Внутри – такой же “шкаф”, только побольше, и в нём едва заметно переливалось слабое, сотканное из шестигранников свечение – будто кто-то спрятал внутри холодный улей, который думает.