Последний Контакт

— Даже если коэффициент “в сто раз” завышен ради безопасности, сама идея

остаётся: активное “свечение” в эфире повышает вероятность внешних визитов.

— Арифметика простая. Они сказали: без фона — “примерно раз в миллион лет”.

Если умножить частоту на 100, получится “примерно раз в десять тысяч лет”.

— Десять тысяч лет — это меньше, чем длительность человеческой цивилизации в

привычном смысле слова. То есть такая редкость укладывается в то, что мы просто не успели бы накопить статистику.

— И по нашим наблюдениям космос не выглядит “густонаселённым”: мы не встречали

действующих соседей и не слышали устойчивых, однозначных сигналов.

В помещении повисла тяжёлая тишина — не “мрачная” нарочно, а такая, когда слова вдруг оказываются больше комнаты.

Астра сидела, обхватив пустую чашку ладонями, и смотрела на карты звёздного неба так, будто впервые заметила, что это не “красиво”, а настоящее расстояние. Кулуп молчал, опустив взгляд, как человек, который мысленно прогоняет цифры ещё раз — хотя цифры уже никуда не денутся.

Высоко в дальнем углу няшка оставалась почти неподвижной. Иногда шевелился силуэт. Всё.

Флюкс наконец выдохнул и пробормотал, уже тихо:

— Ну и повороты за последний день…

Он поднял глаза к закрытому разрезу купола — как будто там должна быть ночь, просто задержалась.

— Когда тут ночь-то… — сказал он почти шёпотом. — А её нет…

Он помолчал и добавил, устало, без позы:

— В зоопарк, что ли, пойти спать? Чихать вот не хочется, как Астра… может, там

и правда лучше.

Астра подняла на него глаза — всё ещё красные, но уже спокойные.

— Не “зоопарк”, — сказала она. — Микроклимат.

Кулуп не улыбнулся, но голос у него стал мягче:

— Условия для тех, кто падает с неба раз в… десять тысяч лет. Можно сказать,

нас встретили по инструкции.

И снова наступила тишина: самовар поблёскивал боком, на стенах висели ихние звёзды, а в шкафу жил голос, который только что свёл человеческую гордость к аккуратной дроби и двум нулям.

Кулуп долго молчал после разговора про “микроклимат” и “десять тысяч лет”. Потом, как всегда, сделал то, что у него получалось лучше всего: выбрал один вопрос и вбил его в реальность, как штырь.

Он повернулся к шкафу, где жил голос планшета, и сказал спокойно, но очень прямо:

— Почему они за два миллиарда лет не принялись осваивать космос? Почему у них

такая… как бы помягче… примитивная техника?

Планшет ответил без паузы, ровно.

— Их никогда не восхищала перспектива летать по пустоте в тесных коробках.

— Уточнение: за длительный период они сталкивались с цивилизациями иных

физических режимов, включая “иные измерения” в вашем приближённом языке.

— После этого мотивация “лететь по пустоте” стала ещё менее осмысленной. В их

системе целей это абсурд.

Флюкс прищурился.

— Подожди… “иные измерения”?

Кулуп не дал разговору уйти в сторону — он уже держал следующий вопрос.

— И последний, — сказал он тем же тоном, каким задают вопрос на экзамене.

— А у них деньги есть?

— Нет, — ответил планшет. — У них плановая экономика. План составляет в

основном ИИ. За миллиардные промежутки это стало поведенческим рефлексом: распределение и учёт выполняются почти бессознательно.

Кулуп кивнул, будто услышал подтверждение чему-то, чего сам не мог

сформулировать.

— Тогда почему на аэродроме вся техника старая? Тоже не нужна?

— Иногда нужна, — сказал планшет. — Просто техники в десятки раз больше, чем

требуется в среднем.

— Часть разбирают на запчасти. Остальное простаивает.

Кулуп поднял брови:

— А государства у них есть?

— Нет государств, — ответил планшет. — Нет народов.

— И нет сложного языка в вашем понимании.

— Звуки, которые вы слышите, чаще являются пением, эмоциональными сигналами,

ритмами присутствия.

— Информацию они передают высокоскоростным методом, почти бессознательно: через

люминесценцию в фасетках верхней пары глаз на стебельках.

Повисла тишина. Такая, в которой даже Флюкс не нашёлся сразу, что сказать.

Кулуп наконец произнёс медленно, как будто пробовал фразу на вкус и сам не верил, что она вообще может быть сказана:

— Здрасьте приехали. Рыбоконь какой-то невероятный… суперцивилизация, летающая

на опилках…

Он посмотрел на Астру, потом на Флюкса, потом снова на шкаф.

— И без денег. Без государств. Без языка. И при этом… два миллиарда лет.

Астра тихо фыркнула, но без смеха — как человек, который уже устал удивляться.

Флюкс наконец сказал то, что давно висело в воздухе:

— Может, это и есть главный урок… что “высокое” не обязано быть похожим на нас.

Няшка наверху, на своём шкафу-диване, оставалась почти неподвижной. Только где-то в волосах на секунду едва заметно мерцнули два кончика стебельков — и снова всё стало как прежде: купол, карты неба, самовар, коробочки с едой… и три человека в тесных коробках, которые внезапно узнали, что тесные коробки — далеко не вершина разума.

Кулуп призадумался.

— А диски в ушах, наверное… тепловое зрение? — спросил он уже понимающим тоном.

— Да, — ответил ИИ.

— А спектральный диапазон зрения?

— 320–1100 нм, — ответил ИИ.

— А разделения полов, наверное, вообще нет? — спросил Кулуп каким-то голосом,

как будто поймал нить.

— Нет, — ответил ИИ, — как вы и ожидали.

Кулуп кивнул, и тихо сказал:

— Я просто начинаю понимать, на какую опасность мы наткнулись.

— А как же они размножаются? — не выдержал он. — На фабриках их выращивают?

Партеногенез?

— Нет, — ответил ИИ. — У них физиология в высокой степени идентична нашим

пернатым, но из-за сверхдлительной жизни, в клоаке поочерёдно развиваются то женские, то мужские клетки. Хотя размножение происходит крайне редко. Это уже нюансы, которые мне не сообщили до конца. Объяснили только, что они несут яйцо, которое потом, как кенгуру, перекладывают себе в сумку в районе пупка. Молочные железы у них тоже есть: две сверху и две в сумке, слаборазвитые. Детёныша подкармливают обычной едой сразу после рождения.

— Про какую опасность ты говоришь? — поинтересовался Флюкс.

— Ну, во-первых, мы неудачно сели: там, где корабль, нечем дышать просто из-за

плотности воздуха, а здесь нас не найдут по определению.

Кулуп выдержал длинную паузу.

— А во-вторых… Ты посмотри на всё это “няш-мяш”. На эти детские домики. На это

неприличное для разумного существа вылизывание себя. Что прилично кошке — неприлично человеку, понимаешь? Весь их вид — это просто культурная бомба. Всё это полуживотное блаженство, которое мы тут объективно наблюдаем. Подумай. Это разрыв всех к чертям шаблонов.

Он снова замолчал на секунду, как будто проверял, не перегнул ли, и продолжил ещё тише, но жёстче:

— Это же как специально сделано, чтобы свести, к примеру, молодёжь с ума.

Представляю толпы квадроберов на наших улицах, вылизывающих себя… Все наши ценности оказываются высмеяны. Всё “устойчивое развитие” оказывается сводится к тому, чтобы стать полуживотным, у которого прямой доступ в интернет из мозга. И можно миллиарды лет лежать и вылизывать себя.

— Все концепции — религиозные, материалистические — относительно смысла жизни

оказываются высмеяны практически бессмертными гедонистами-инопланетянами. Ты посмотри на их внешний вид: это как лярвы какие-то, адские существа, образ которых мы сейчас впустим в незрелый и нестабильный человеческий мир. Чем это закончится? Это похлеще несовместимости биосфер. Это вирус информационный.

Кулуп закончил.

Все молчали.

Астра захохотала — так, что сама чуть не подавилась. После всех этих чихов и чаёв она и правда была как пьяна: не “весёлая”, а как будто нервная система решила сбросить лишнее напряжение самым простым способом.

Флюкс, стараясь держаться за рациональность как за поручень, сказал:

— Вообще-то у землян нет пары миллиардов лет. И у Солнца тоже. Нам космос

осваивать надо, нравится это кому-то или нет.

Кулуп посмотрел на него устало и ответил почти без злости — просто как человек, который уже видит перед собой другую шкалу времени:

— Построил купол хоть на соседней планете — и живи себе, вылизывайся.

Широкополосный доступ в мозг всего интернета. Это ужас… Что мы будем писать в отчётах?

Он замолчал, будто собирался, а потом, почти дословно, выплюнул будущий абзац:

— “Няш-мяш хлопали большими ресницами, сказали, что пару миллиардов лет тут

себя пока вылизывают, уже пару тысяч таких, как мы, обезьянок словили из космоса… а теперь все эти обезьянки мертвы, цивилизаций их нет”.

Астра снова хихикнула — уже тише, но не могла остановиться, и вытерла глаза рукавом, как будто смех тоже был разновидностью слёз.

Кулуп продолжил, уже почти шёпотом:

— Тут карантин нужно устраивать хотя бы по этой причине. Возможно, для

человечества лучше, чтобы нас не нашли.

Флюкс повернул к нему шлем, и в голосе у него наконец появилась резкость:

— Если нас и не найдут — найдут няшек. Это вопрос решённый, вариантов нет.

Он кивнул на шкаф, где жил голос, и на весь этот зал с картами и тарелкой.

— Мы уже не можем “не принести” их. Мы можем только решить, как.

Астра продолжала тихо хихикать, как будто её мозг застрял в этом режиме: это слишком нелепо, чтобы плакать. Она смотрела то на Флюкса, то на Кулупа, то в сторону дальнего шкафа, где наверху лежала ихняя астрономка — почти

неразличимая, большая, спокойная, как домашнее животное, которое ничего не доказывает и ни с кем не спорит.

И в этой странной комнате — с самоваром, звёздными картами и человеческими голосами — было слышно, как у каждого по-своему ломается привычная идея о том, что “будущее” обязательно выглядит серьёзно.

Флюкс не сдавался. Он говорил всё тем же ровным, упрямым тоном человека, который пытается удержать мир в рамках “мы — это мы”.

— Чисто биологически мы не потянем их образ жизни, — сказал он. — У нас не так.

Мы не такие.

Кулуп усмехнулся — коротко, без радости.

— А не кажется ли тебе, что они… продукт генной инженерии?

Флюкс моргнул.

— Генной…?

— Которая на Земле запрещена по отношению к людям практически с самого своего

появления, — спокойно добавил Кулуп, как будто продолжал давно начатую мысль.

Флюкс замолчал. Внутри шлема было видно, как он “проваливается” в расчёт: не спорит, не отмахивается — просто перебирает варианты, которые раньше считал невозможными, а теперь вынужден допустить хотя бы как гипотезу.

Астра тем временем продолжала хохотать, уже тихо, сбивчиво — как человек, которого наконец отпустило, и он не может остановиться. Она вытирала слёзы, снова начинала смеяться, снова вытирала, и от этого выглядела совершенно неуместно живой в комнате, где обсуждали два миллиарда лет и “информационные вирусы”.

Кулуп кивнул на неё.

— Да она уже не в себе, — сказал он не злорадно, а почти сочувственно, как

констатацию состояния.

Флюкс посмотрел на Астру, потом на шкаф, откуда недавно вещал “брат по разуму”, потом на закрытый разрез купола.

— Может, — тихо сказал он, — мы все уже не в себе.

И снова повисла тишина, в которой даже смешок Астры звучал не как веселье, а как единственная человеческая защита от слишком большого мира.

— Планшет, скажи, у инопланетян интернет проведён в мозг? — не унимался Флюкс.

Голос из шкафа ответил сразу, без шуток:

— По моей информации, у них наблюдается роевой интеллект естественного

происхождения.

— “Интернет” человечества — искусственная инфраструктура.

— Их световой канал передачи информации низкоскоростной: килобиты в секунду,

возможно — сотни килобит.

Флюкс помолчал, будто примерял эти цифры к Кулуповой картине “широкополосного блаженства”. Потом выдохнул — и подвёл итог, уже вслух, глядя на Кулупа:

— Кулуп, ты при всей своей серьёзности… явно параноик.

Он сделал паузу и добавил, уже тише, как будто самому себе:

— Хотя параноиков на Земле хватает, чёрт побери.

Астра, которая и так была на грани истерического веселья, тут же подхватила, смеясь и вытирая слёзы:

— Чёрт побери! Чёрт побери! Цивилизация лярв!

Она повторяла это как припев, и в её смехе было больше усталости, чем радости — но сейчас именно он держал их троих вместе, в этой обсерватории, где говорили о миллиардах лет так же буднично, как о чае.

— И, по-моему, ты просто обиделся на то, что тебя сравнили с чем-то

примитивным, — добавил Флюкс.

Кулуп посмотрел на него, не споря, и кивнул — неожиданно честно.

«Сейчас ты скажешь: Кулуп, это не SETI, это исповедь. И будешь прав. По SETI я не имею права так говорить. Там нужны сигналы, техносигнатуры, модели, корреляции, повторяемость. А у меня — дрожь в голосе и дурные сравнения.

Но послушай: я не боюсь их как внеземной цивилизации. Я боюсь нас, когда мы это увидим.

У SETI есть тихая вера: если там есть разум, он либо похож на нас, либо хотя бы играет в ту же игру — расширение, связь, обмен, рост. И тогда мы сможем говорить “про технологии”, “про этику контакта”, “про опасности”.

А здесь игра другая. И в этом весь ужас. Они не пытаются побеждать среду. Они не доказывают смысл. Они не строят историю. Они не обещают завтра. Они существуют — и этого им хватает.

Для SETI это просто отсутствие данных. Для религии — это ересь. Потому что вся наша цивилизация — это договор: мы терпим боль, мы терпим несовершенство, мы терпим друг друга, потому что “впереди будет лучше”. Даже самые антисистемные культы всё равно говорят “впереди”: рай, очищение, ступень, развитие, миссия.

А тут как будто вынули слово “впереди” из языка — и ничего не развалилось. И вот это нельзя привезти домой.

Не потому что они нас заразят. Они никого не заражают. А потому что наш собственный мозг — как сухой лес. Ему достаточно искры, чтобы он сам всё сделал. Мы привезём не артефакт и не микроб. Мы привезём возможность: можно жить без оправдания страдания будущим.

И первое, что сделает Земля — не учёные и не дипломаты. Земля сделает религию. Новую. Очень убедительную. “Раз можно — значит надо.” “Раз не обязательно — значит грех продолжать.” “Раз есть форма жизни без устремления — значит устремление было ложью.”

И это будет не философский кружок. Это будет бунт против самой идеи

человеческого общества. Потому что общество держится на устремлении как на болте. Вынь болт — и всё расползётся.

Поэтому да, я звучал убедительно, когда мне указали место в истории, а потом ушли на шкаф себя вылизывать. Потому что в ту секунду я понял: самое опасное здесь — не то, что они делают. Самое опасное — что они не делают. Они не подтверждают нашу необходимость.

И если мы это привезём домой, нам не нужна будет ни их техника, ни их язык, ни их рой. Нам хватит одного вопроса, который начнёт повторяться как молитва: “А зачем?”

Вот почему по SETI я несу бред, а по вере — говорю правду.

Про наш “рай” я могу спорить до хрипоты — я сам не знаю, чем всё заканчивается. Это гипотеза, даже если она звучит красиво.

Рай — это спор. А их выключенное устремление — это факт. И я боюсь не того, что мы привезём доказательство рая. Я боюсь, что мы привезём домой доказательство нашей ненужности. А дальше… дальше Земля сама всё дорисует.

И вот почему лучше пусть нас держат в их зоопарке до редкой миссии, чем отпустят с сувениром, который не весит ничего, но стоит Земли.»

Флюкс сказал это не сразу. Сначала он долго молчал — как он всегда молчал, когда разговор начинал превращаться в красивую речь.

— Кулуп… — начал он и оборвал, как будто проверял звук на языке. — Кулуп

говорит так, будто спорит с небом. Я проще.

Он не смотрел на них. Он смотрел на комнату — на ровные стены “земной

атмосферы”, на аккуратный камин, на эту вежливую, почти офисную клетку.

— “Грех” в нашем обществе делают по одной схеме, — сказал Флюкс. — И в ней

почти не бывает фактов, только метки.

Он поднял палец, будто отмечал пункт в списке.

— Сначала берут вещь, которую можно показать. Что-то видимое. Необязательно

страшное — просто непривычное. Велосипед, музыка, одежда, манера говорить, дружба “не с теми”. Любая мелочь, которую большинство не делает — и поэтому она заметна. На этом этапе всё честно: да, ты едешь. Да, ты слушаешь. Да, ты отличаешься.

Флюкс сделал паузу и продолжил так же ровно:

— Потом к этой мелочи пришивают то, чего проверить нельзя. “Это ведёт к

разврату”. “Это разлагает”. “Это портит душу”. Важно, чтобы утверждение было внутренним — про намерения, про “склонность”, про “заражение”. Тогда ты не можешь опровергнуть. Ты можешь только оправдываться, а оправдания всегда выглядят хуже, чем обвинение.

Он наконец посмотрел на Астру — коротко, как на экран с ошибкой.

— А дальше строят мостик. Не доказательство, а ассоциацию. Липкую, образную,

чтобы мозг сам дорисовал. “Ездит — попой виляет”. “Смотрит — значит уже испорчен”. Мостик может быть идиотским, но он и должен быть идиотским: умное слишком долго проверять, глупое работает мгновенно.

Флюкс усмехнулся без радости.

— И главное: схема замыкается. Если ты говоришь “я не такой” — значит

скрываешь. Если не скрываешь — значит пока. Если “пока” — значит тем более опасно. В такой системе “грехом” можно сделать всё, что угодно, лишь бы оно выбивалось из нормы. Это не мораль. Это техника управления неопределённостью через стыд.

Он кивнул в сторону двери, где иногда шуршало — то ли охрана, то ли барокамера.

— Поэтому няшки для нас будут “чертовщиной” даже без всяких их технологий. Не

потому что они что-то делают с нами. Они вообще ничего не делают. Они просто существуют… иначе.

Флюкс сказал последнее слово так, будто оно было диагнозом.

— Мы привыкли жить на подпорках и называть их смыслом: “устремление”,

“развитие”, “духовность”, как угодно. И мы не признаёмся себе, что это подпорки. Потому что признаться — значит увидеть, что мы шатаемся.

Он помолчал.

— А рядом с ними подпорки выглядят… не обязательными. Не неправильными — просто

не обязательными. И вот это люди терпеть не умеют. Поэтому они сделают то, что умеют лучше всего: объявят это “грехом”, “соблазном”, “порчей”. Не потому что общество рухнет от одного велосипеда. А потому что у морализатора внутри уже всё рушится, и ему нужен внешний виноватый, чтобы не разбираться с собой.

Флюкс сел обратно, будто закончил техническое объяснение.

— Вот и вся “чертовщина”.

Флюкс замолчал на секунду, будто щёлкнул внутри каким-то переключателем. Сутулость ушла, голос стал ровнее.

— Хорошо. Нужно вернуться в челнок и оставить записку с нашими координатами.

Чтобы, если нас всё-таки найдут, было куда идти. А сейчас… для начала выбираем “зоопарк” — в надежде на микроклимат.

Он оглядел Кулупа и Астру так, как оглядывают экипаж перед решением, и сказал уже почти официально:

— Как капитан в небе, так и тут. Командование принимаю на себя.

Кулуп ничего не ответил. Только чуть качнул головой: ладно, веди.

Флюкс повернулся к шкафу:

— Планшет, проси перевести нас в так называемый зоопарк.

Планшет ответил тем же деловым голосом:

— Запрос сформирован. Передаю местной стороне.

И дальше случилось самое удивительное: никто не бегал, никто не устраивал собрания, никто не спорил. Прошла примерно минута — может чуть больше — и няшка вдруг ожила.

Она уже была одета. Как она успела — они не заметили: секунду назад наверху на шкафу был почти неподвижный силуэт, и вот она уже на полу, быстрыми лёгкими шагами идёт к выходу. Никакого театра. Просто решение — и действие.

Няшка посвистела коротко, как сигнал. Потом ещё раз — чуть длиннее. И, будто ответив на этот свист, где-то снаружи в путях откликнулось тонкое металлическое пение.

Через пару минут к входу подкатил состав: несколько низких вагончиков, знакомых уже по их “самоходному дивану”, только тут они были чуть раздельнее, проще, как маленькие маршрутки на рельсах.

Няшка открыла дверь, показала: садитесь.

Они распределились в два вагончика — иначе бы просто не влезли со скафандрами. В одном устроились Флюкс и Кулуп; во втором — Астра, и няшка села рядом с ней, как будто это действительно экскурсия и она — гид.

Кулуп, когда поезд тронулся, вдруг почувствовал себя неловко. Его “лекция о чёртях” и “информационном вирусе” застряла в голове, как заноза. Он посмотрел в окно, потом на Флюкса и тихо сказал:

— Странно. Я наговорил… а она… будто и не касается.

Флюкс коротко ответил:

— Может, не касается.

В соседнем вагончике Астра сидела, ещё чуть “на смешке”, но уже спокойнее. Няшка показывала ей достопримечательности — не словами, а жестами: то на подвесные дорожки между стволами, то на маленькие домики внизу, то на

парники-сады, висящие под настилами. И всё время насвистывала вместо лекции — короткими мелодиями, будто у каждой вещи здесь был свой мотив.

Состав шёл мягко, поворачивая на стрелках без толчков. За окнами проплывали рельсы, лестницы, площадки, тени гигантских стволов и редкие фигурки няшек на верхних дорожках. Город то раздвигался, то снова сгущался, и у Флюкса не уходило чувство, что они едут не “куда-то”, а по чьей-то аккуратно собранной модели мира.

Астра махнула Флюксу через окно — мол, смотри, — и засмеялась уже тише, почти по-домашнему. Няшка рядом с ней тоже посвистела, как будто это был ответ на смех: не “понимаю/не понимаю”, а просто “вижу”.

И поезд, везущий их “в зоопарк”, катился дальше по детской железной дороге, которая почему-то была самым серьёзным транспортом в их жизни за последние сутки.

Зоопарк и правда оказался просторным. На фоне местной “детской” архитектуры это был целый зоопарк-сити: отдельные “вольеры”, и каждый по размеру — как тот планетарий, из которого они выехали. Состав не просто “подвёз к воротам” — он ехал и ехал между зданиями, как по отдельному городу, только без суеты и без толпы.

Гигантские секвойеподобные деревья стояли вокруг стеной, и весь зоопарк лежал в их тени. Свет был ровный, мягкий, без резких бликов — вечное утро здесь стало ещё тише, как будто и небо уважало этот странный парк.

Планшет у Астры по дороге научился кое-как переводить свист няшки-гида. Проблема была в том, что перевод получался… очень человечески-неполезный.

— “Это восхитительно”, — бодро сообщал планшет.

— “Это сногсшибательно”.

— “Это просто кайф”.

— “Прикинь, да”.

Иногда он честно добавлял:

— Непереводимо. Песенный фрагмент.

И Астра, которая ехала с гидом в одном вагончике, то хихикала, то устало закатывала глаза: словарь выходил почти “эллочки людоедочки” — либо эмоции, либо песни, либо что-то, что в слова не укладывается.

На весь длинный-предлинный зоопарк они разглядели только одну настоящую “экспозицию”.

В тени между двумя крупными строениями стоял вольер — закрытый, с решёткой. Внутри ходила птица. Очень большая. Длинноногая, сухая, хищная по силуэту — как будто собрана из одних рычагов. Она не металась и не билась, просто стояла и смотрела куда-то мимо путей, но в её неподвижности было что-то тяжёлое, грустное: не “животное в клетке”, а существо, которому некуда деть взгляд.

Няшка-гида посвистела коротко, и планшет перевёл одним словом:

— “Преступник”.

Флюкс и Кулуп переглянулись. Астра перестала улыбаться.

Состав остановился прямо напротив этого вольера, как будто это и было “место назначения” на первом шаге. Няшка-гида спрыгнула на землю и посвистела куда-то в сторону. Через минуту подошла другая няшка — поменьше, деловитее, без экскурсионной расслабленности. Она приблизилась к астронавтам и начала их… обнюхивать. Именно так: близко, внимательно, короткими движениями головы, как будто проверяла не запах, а метку.