Последний Контакт

Через пару сотен метров из тени вышла развилка.

Впереди уходила одна колея. А вправо поворачивали пути шире — две нитки, более уверенная линия, и поворот был сделан как магистральный: широкая дуга, более плотная подсыпка, заметные стрелки.

Флюкс остановился первым и посмотрел на Кулупа.

Кулуп взглянул на развилку так, как смотрят на схему, которая наконец совпала с реальностью.

— Нам направо, — сказал он.

Астра кивнула, но ещё секунду не могла оторвать взгляд от леса: от стволов в сто метров, от ярусных ветвей, от тёмной подстилки и тонких светлых полос между деревьями.

— Как будто нас спустили на лифте, — сказала она тихо. — Ещё там — камень и

пепел… а тут — сразу вот это.

Они повернули направо, и рельсы повели их глубже под кроны, туда, где магистраль исчезала в тени гигантских хвойных деревьев.

— Давление… один и шесть, — сообщил Кулуп, глядя на запястье.

Он сказал это машинально, но цифра почему-то прозвучала как щелчок выключателя. Потому что почти в ту же минуту лес перестал быть просто лесом.

Сначала они увидели верёвки. Нет — не верёвки: толстые тёмные канаты, натянутые между стволами. Потом — линии настилов, уходящие в сторону на высоте. Потом — лестницы, которые не стояли на земле, а висели, цепляясь за кору и уходя вверх, в сумрак под кронами.

И вдруг стало ясно: они уже давно вошли в город.

Город был сверху.

Высоко, между стволами гигантских хвойных, лежали подвесные дорожки — узкие настилы с бортиками, местами с сетчатыми боками. Они шли дугами, пересекались, расходились, поднимались уступами. К кое-каким дорожкам вели лестницы, похожие на вязанные из жёстких лент трапы; где-то висели площадки — квадратные, круглые, вытянутые, как пристани. На них стояли домики: небольшие, мягких форм, с матовыми окнами, с навесами, с какими-то висящими связками. Домики держались на стволах и на собственных подпорках, как гнёзда, только сделанные руками и многократно.

А внизу — на земле — было другое.

Тут и там среди корней и подстилки стояли крошечные каменные домики. Прямо будки. Они были настолько маленькие, что даже для няшек казались… тесными. Не дом. Скорее место “для одного”. Или для вещи. Или для чего-то, что не требует пространства.

И самое странное: железная дорога.

Рельсы уже не выглядели как “одна линия, ведущая куда-то”. Они были повсюду. Одиночные ветки, параллельные ветки, пересечения, короткие тупики, стрелки, развилки, маленькие “карманы” и петли. Местами ветка специально сворачивала к одной из каменных будок — и заходила внутрь. Как будто это не дом, а стойло. Только не для животного — для маленького паровозика.

Всё это вместе смотрелось… как аттракцион. Аккуратный, весёлый, с множеством путей, чтобы катать кого угодно и куда угодно. Для самых маленьких.

И везде они были — самые маленькие.

Даже в лесу, где деревья по сто метров, человек в скафандре ощущается маленьким. Но здесь это усиливалось другим: масштабом быта. Рельсы — игрушечные. Будки — игрушечные. Площадки и лестницы — словно рассчитаны на лёгкие шаги и короткие тела. И среди этого — они, трое больших, тяжёлых, громких по геометрии существ, идущих по “детской” инфраструктуре.

Няшки были повсюду.

На дорожках наверху. На площадках. На лестницах. На корнях рядом с путями. Они смотрели сверху вниз и сбоку — спокойно, без того выражения лица, которое у людей означает “удивление”, “страх”, “восторг”. Не было улыбок, не было округления глаз “ах!”. Было просто внимание: как смотрят на явление, которое не каждый день, но оно не рушит порядок вещей.

Как будто по улице прошёл слон.

Не надо кричать. Не надо бежать. Просто смотри, куда он идёт, и не стой у него на пути.

Астра шла медленно и вертела головой так, что шлем едва успевал за взглядом. Флюкс держал мешок с подарками, как будто это был их единственный “пропуск”. Кулуп пытался следить за рельсами и за тем, куда они вообще пришли, но это было невозможно: тут не было “одного направления”. Тут была сеть.

У одного из корней, прямо рядом с маленькой веткой, стояла няшка и причёсывала какое-то вьючное животное. Животное было низкое, крепкое, пушистое; оно терпеливо стояло, пока по его шерсти проходились гребнем или чем-то похожим на гребень. Няшка делала это уверенно и спокойно, словно это обычный утренний уход — а рядом по “улице” проходит трое землян в скафандрах, и это тоже можно вписать.

Астра остановилась, повернулась к ней и, стараясь, чтобы голос прозвучал дружелюбно, сказала шутливо — почти по-домашнему:

— А где у вас тут мэрия?

Няшка не вздрогнула. Она только подняла взгляд — большие совиные глаза, широкая переносица — и посмотрела на Астру так же спокойно, как смотрела бы на любой другой вопрос, заданный на улице. Потом снова посмотрела на животное, провела гребнем ещё раз по шерсти — и лишь после этого, не спеша, перевела внимание обратно на людей, как будто решала, какую именно “стрелку” в этом огромном детском городе им показать.

Потом просто перестала чесать, села на своего пони и коротким знаком показала: за мной.

Они двинулись следом. Внизу — тропинки между корнями и рельсами, короткие мостики через узкие ветки колеи. Над головой — подвесные дорожки, лестницы, площадки, по которым кто-то проходил мягко и быстро. Няшки смотрели со всех сторон, но никто не спускался и не суетился: просто провожали глазами, как провожают что-то необычное, но не срочное.

Через несколько десятков метров проводница остановилась у шкафа.

Он стоял у края пути, между двумя корнями: прямоугольный корпус, дверца, ручка

— как будто его можно было найти и на земной станции, только сделан аккуратнее

и тише. Няшка открыла дверцу. Флюкс наклонил голову и успел увидеть внутри слабое свечение: похожий на дисплей плоский круг. Няшка опустила голову чуть ниже, будто посмотрела что-то, не касаясь руками, и закрыла шкаф.

Потом она показала на широкую скамейку у путей: сидите здесь.

Они сели. Скамейка была рассчитана на кого-то меньше, но ширины хватило: трое в скафандрах заняли её аккуратно, стараясь не зацепить мешок и не цеплять друг друга локтями. Флюкс поставил мешок рядом.

Няшка снова принялась расчёсывать пони — спокойно, ровно, как будто это её работа и больше ничего не происходит. Она всё время тихо насвистывала: короткие птичьи фразы, одна за другой, почти без пауз, как фон.

Минуты через две по пути пришёл вагон.

Небольшой, низкий. Подъехал почти бесшумно — только тонкий металлический звук колёс по притёртым головкам рельс и лёгкая вибрация, когда он остановился точно у скамьи. Ни машиниста, ни кабины. Просто вагон, который приехал вовремя.

Няшка встала, подошла, открыла дверь — она раздвинулась гармошкой — и показала: садитесь туда. И снова свистнула что-то короткое, будто подтверждая.

Они вошли по очереди.

Внутри было низко: потолок почти касался верхней части шлема, приходилось наклонять голову. Сидений не было — один большой мягкий диван по периметру, как кольцо. Окна низкие и широкие, чтобы смотреть наружу сидя. Вагон был скорее «колёсный диван с крышей», чем транспорт в земном смысле.

Они еле поместились. Флюкс с мешком занял угол, Кулуп устроился рядом, Астра напротив, поджав ноги, как позволял скафандр. Диван пружинил мягко, будто под лёгкие тела, но выдержал.

Няшка закрыла дверь. Гармошка сошлась плотно, без хлопка. Её насвистывание ещё секунду слышалось снаружи, потом оборвалось.

Вагон тронулся.

Сначала медленно, словно проверяя, что пассажиры не соскользнут. Потом ровнее. Колёса запели тонко, и за окнами поплыл лесной город: корни и подстилка внизу, лестницы вверх, тёмные линии настилов, домики на стволах. В нескольких местах вагон прошёл под низкими мостками. В нескольких — мимо крошечных каменных будок, куда уходили боковые ветки рельс. Иногда колея действительно заходила внутрь такой будки — как будто там «живёт» один маленький паровозик.

И всё это — без водителя: вагон и путь, который сам выбирает стрелки.

Кулуп посмотрел в окно, потом на дверь, потом снова в окно и сказал ровно, но с тем самым сухим юмором, который появляется, когда больше ничего не остаётся:

— Куда нас везут, как ты думаешь? — риторически спросил он.

Астра, не отрывая взгляда от проносящихся настилов и площадок наверху, ответила буднично:

— В мэрию.

Вагон мягко толкнуло в бок — очередная стрелка — и он пошёл чуть быстрее, уходя глубже в сеть, туда, где путей становилось ещё больше, а город наверху густел, как крона.

Вагон покачивался мягко, почти по-домашнему, как если бы они сидели не на рельсах, а на каком-то странном тёплом животном, которое умеет идти ровно. За окнами мелькали корни, лестницы, тёмные ленты настилов; сверху иногда скользили тени — кто-то проходил по подвесной дорожке, не останавливаясь, как будто у них в этот час обычное движение.

И вдруг — как бывает после долгого напряжения, когда тело уже не может держать серьёзность — у них одновременно сломалась выдержка.

Сначала фыркнула Астра. Флюкс посмотрел на неё, и у него дрогнули плечи. Кулуп попытался сохранить лицо, но звук у Астры оказался заразный: он выдохнул, как будто хотел сказать что-то строгое, и вместо этого тоже рассмеялся.

Через минуту они уже смеялись как угорелые, уткнувшись в шлемы, чтобы хоть как-то заглушить собственный идиотский восторг. Смех бил короткими сериями, возвращался, уходил и снова возвращался — потому что каждый раз, когда кто-то пытался “успокоиться”, в голове всплывала новая картинка.

Двенадцать часов назад — челнок у Cb. Сухой пластик, лампы, аварийные списки. А теперь — самоходный диван. Детская железная дорога. Город на гигантских деревьях. Свистящие няшки с совиными глазами, пушистыми хвостами и волосами до земли, как из сказок про привидения.

Кулуп, всё ещё пытаясь придать этому вид “обсуждения”, выдавил между приступами смеха:

— Может… мы сошли с ума?

Астра, уже вытирая несуществующие слёзы о край визора, ответила мгновенно:

— Ущипни меня.

Флюкс повернул к ним голову, и в его голосе была чистая радость — не веселость, а облегчение, что они вообще могут смеяться.

— А ты что видишь? — сказал он. — Ту же фигню?

Астра попыталась вдохнуть ровно, чтобы ответить, но у неё снова сорвало на смех.

Кулуп посмотрел в окно, где в этот момент мимо проплыл очередной крошечный каменный домик с ответвлением колеи прямо в него — как отдельный гараж для одного вагончика, — и только развёл руками.

— Да, — сказал он. — Ту же.

И это было самое смешное: что они все трое видят одно и то же. Не сон каждого, не галлюцинацию одного, а общий, аккуратный, работающий город, который продолжает жить своей жизнью, пока по нему везут трёх людей в скафандрах на диване с крышей.

Они отсмеялись не сразу. Смех ушёл, оставив после себя странную ясность — как после дождя, когда всё становится резче. А вместе с ясностью вернулась привычка: фиксировать.

Кулуп первым перестал смотреть “просто так” и начал смотреть как на маршрут.

Он вытянул руку к запястью, будто там была не только цифра давления, но и сама реальность, и сказал:

— Ладно. Смотрим. Запоминаем.

И они стали смотреть. Не в смысле “любоваться”, а в смысле: что именно здесь есть.

За окнами шёл лес — тот же высокий, тёмный, с прямыми стволами и корневой подушкой под ногами. Но сквозь него, как будто вторым слоем, всё время проходили вещи, которые лес не делает сам.

Появился другой вагон — короткий, открытый, как тележка с бортиками. Он стоял на боковой ветке у крошечного тупика, и рядом была миниатюрная хозяйственная постройка: маленький навес, маленькая дверца, маленький “карман” рельс, заходящий прямо внутрь. Будто склад не для людей, а для вагончиков. Или для вещей, которые они возят.

Через минуту — ещё одна ветка: короткая петля и рядом две каменные будки, почти одинаковые. В одну ветка входила, во вторую — нет. На крыше у одной торчала тонкая трубка, и из неё поднимался слабый дымок, который тут же размазывало по воздуху. Дымок был настолько “домашний”, что от него становилось уютно.

В окне этой будки мелькнуло лицо: совиные глаза, широкая переносица — и исчезло. Не испугались, не спрятались, а просто выглянули.

Потом наверху, между стволами, прошёл висячий сад.

Настил шире обычного, на нём — ряд ящиков или грядок, закрытых прозрачными крышками. Парник. Свет внутри был чуть другой, мягче. Под парником висели связки — как пучки растений или что-то сушащиеся. Няшка прошла по настилу и остановилась на секунду, словно проверяя, потом пошла дальше.

Ещё дальше внизу они увидели пони: низкое вьючное животное с крепкой спиной, на нём сидела няшка, и рядом шла другая — пешком, держась за ремень. Они пересекли какую-то тропинку у рельс и исчезли в тени между корнями.

И так было всё время: то мелькнёт вагон, то будка, то трубка с дымком, то подвесная площадка с парником, то короткий мостик, то ответвление колеи, которое выглядит слишком аккуратно, чтобы быть случайным.

Но при этом не было плотности города.

Не было улиц, заполненных движением. Не было шума “площади”. Всё это

встречалось разреженно: кусок инфраструктуры — и снова тёмный лес, только стволы и подстилка, как будто ничего, кроме леса, тут и нет. Как будто это не город, а редкие декорации, расставленные по сосновому бору.

От этого не отпускало ощущение странности: будто стоит закрыть глаза — и когда откроешь, за окнами окажется просто лес. И окажется, что они сидят на земле рядом с колеёй, и никакого вагона нет.

А вагон тем временем ехал.

Сам.

Выбирал стрелки, мягко толкал их в бок на поворотах, держал скорость, как будто знает путь лучше всех троих.

Астра, глядя на очередной участок, где под кронами не было ничего, кроме стволов и темноты, сказала тихо:

— Такое чувство, что мы едем по галлюцинации.

Флюкс кивнул. Он смотрел на окно и на свою ладонь, лежащую на мягком диване, словно проверял, настоящая ли она.

Кулуп не смеялся уже. Он смотрел прямо, как всегда, но голос у него стал другим

— не строгим, а осторожным:

— Если это галлюцинация, то почему она одинаковая у всех троих?

Он замолчал, и это молчание было почти вопросом.

Астра тоже замолчала, потом добавила, очень просто:

— На чём мы вообще едем?

Флюкс ответил не сразу. Вагон мягко покачнулся, за окном проплыл ещё один маленький домик с дымящей трубой, и в проёме на секунду снова мелькнула няшка — спокойная, без выражения, как будто она смотрит не на них, а на факт их существования.

— На диване, — сказал Флюкс наконец. И это снова оказалось смешно, только смех

уже не пришёл.

— И куда? — спросила Астра.

Кулуп посмотрел на стрелку впереди — вагон прошёл её без заминки — и сказал сухо, как будто сухость спасает:

— Куда-то, где нас ждут.

Он произнёс это без уверенности. Просто как единственное объяснение, которое совпадало с тем, что происходит: вагон не блуждает, он везёт. Няшка не отмахнулась, она посадила. Шкаф с дисплеем не стоял как украшение: он явно “вызывал” этот вагон. Значит, у этого пути есть смысл.

— И почему? — тихо спросила Астра, уже почти себе.

Флюкс посмотрел на мешок с подарками у своих ног и сказал:

— Потому что мы слишком большие, чтобы нас не заметить. И слишком маленькие,

чтобы нас бояться.

Вагон снова выбрал стрелку — лёгкий толчок в бок — и поехал дальше по детской железной дороге, через лес, где город то появлялся кусками, то исчезал, оставляя их наедине с тенью и прямыми стволами, как в обычном высокогорном бору.

Вагон качался мягко, почти лениво. Низкий потолок, окна на уровне сидящего, круговой диван — как крытая лавка, которую пустили по рельсам. За окнами то появлялись подвесные дорожки и домики наверху, то снова оставался один лес: прямые стволы, тень, корни и тёмная подстилка.

Флюкс вдруг наклонился к передней стенке.

— Смотри, — сказал он Астре. — Тут дверцы.

Передняя стенка вагона оказалась не сплошной: две деревянные створки, тёплые на вид, с потёртыми краями и маленькой защёлкой. Не металл и не пластик — дерево, как у шкафчика или старого ящика.

— Загляни, — предложил Флюкс.

Астра придвинулась, осторожно отщёлкнула защёлку и открыла створки.

Внутри была карта.

Плоская круглая панель под стеклом, без подсветки — как лист бумаги. Сеть путей нарисована крупно: толстые тёмные линии, узлы, развилки, несколько условных значков. Никаких мелких деталей. И по этой схеме двигалась маленькая метка — значок вагона, ползущий по линии туда, куда их везло. Когда метка обновлялась, экран на мгновение становился серее, будто “перерисовывал” себя, и после этого на секунду оставался слабый призрак предыдущего положения.

Астра всмотрелась и тихо, почти с нежностью, сказала:

— Жидкие чернила… Древняя технология. Сейчас уже таких почти не делают, но я у

своего деда с таким игралась в детстве. Выглядело как бумага — и вот оно.

Кулуп придвинулся ближе, посмотрел на узлы впереди.

— Значит, вагон не гуляет, — сказал он. — Он идёт по маршруту. И впереди…

большой узел. Похоже на площадку.

Флюкс кивнул, не отрывая взгляда от метки.

— Нас ведут, — сказал он просто.

Через несколько минут тень леса вдруг отступила. Стволы разошлись, кроны поднялись, и вагон выкатился на открытое место так резко, будто их и правда вытащили из-под земли.

Перед ними была площадка, заросшая травой.

Трава лежала неровно: где-то густо и высоко, где-то вытоптано полосами. На ней стояли гондолы дирижаблей.

Потрёпанные временем. С заплатами. С потёртыми кромками. Где-то панель сидела не идеально ровно, где-то виднелся старый ремонт. Они стояли не строем, а как получилось: один ближе к краю площадки, другой — почти у тропы, третий — чуть в стороне, и между ними спокойно росла трава, как будто никто не считает нужным её вычищать.

Всё выглядело неряшливо по земным меркам. Не развалина — просто место, где не делают вид, что порядок важнее дела. Как сельский аэродром: поле, техника, дорожка — и хватит.

— Ну вот, — сказала Астра. — Аэропорт.

Кулуп смотрел молча, отмечая: никаких ограждений, никаких “терминалов” с табличками. Только площадка, техника и лес вокруг, который почти сразу снова подступает.

Вдали стояло здание.

Сначала оно действительно походило на какой-то “пункт”: вытянутое, невысокое. Но крыша у него была не “аэропортная”. Купол, и в куполе — характерный разрез, как у обсерватории, где створки раздвигаются, чтобы открыть небо.

— Нет, — сказал Флюкс. — Это не аэропорт.

— Похоже на обсерваторию, — ответила Астра.

Кулуп снова посмотрел на карту: метка вагона шла прямо к этому зданию.

Вагон не свернул к гондолам. Он прошёл мимо — по узкой ветке, проложенной как по прямому делу: не к полю, а к куполу. Колёса тонко пели по рельсам, и впереди уже было видно, как дорожка колеи входит на площадку у входа.

— Куда нас везут, как ты думаешь? — спросил Кулуп, скорее по привычке, чем в

ожидании ответа.

Астра посмотрела на купол с разрезом и сказала буднично, будто они подъезжали к знакомому учреждению:

— В мэрию. Только… ихнюю. С куполом.

Вагон остановился мягко, без рывка. Сквозь окна было видно: впереди — открытая площадка, заросшая травой, вокруг — потёртые одинаковые гондолы дирижаблей, расставленные как попало. Лес с гигантскими стволами остался по краям, дальше, за границей поля: здесь, в середине, было ровное, выветренное пространство, как на сельском аэродроме.

Прямо в центре площадки стояло здание с куполом. Купол был невысокий, широкий, и по нему шёл характерный разрез — как створки у обсерватории. На фоне травы и старой техники оно выглядело не торжественно, а рабоче: как сооружение, которое открывают, когда нужно смотреть в небо, и закрывают, когда начинается дождь или ночь.

Несколько секунд они просто сидели, слушая, как стихает тонкий звук колёс.

Потом снаружи появилась няшка.

Она подошла так, будто вагон прибыл по расписанию. Что-то посвистывала — коротко, ровно — и обошла вагон по дуге: у передней стенки, у двери, чуть назад. Движения были спокойные, деловые, как у встречающего, который проверяет: всё ли на месте.

Дверь раздвинулась гармошкой. Няшка остановилась сбоку, давая им выходить

Няшка посвистывала и стояла сбоку у раздвинутой двери, пропуская их наружу. Вблизи оказалось видно то, что издалека терялось в её “сказочном” силуэте.

Из волос торчали два стебелька, и на их концах были маленькие утолщения. Они едва мерцали — не ярко, а как слабая биолюминесценция в тени. Внутри мерцания угадывался фасеточный рисунок: множество мелких “окон”, как у составного глаза.

Её большие глаза оставались спокойными, совиными, с широкой переносицей. Но стоило ей перевести внимание, и становилось странно: вместе с глазами

шевелились и другие вещи.

Ушки по бокам головы чуть подстраивались — совсем немного, почти незаметно. Не “дергались”, а как будто ловили направление вместе со взглядом. В центре каждого уха был круглый розовый диск голой кожи, и он всё время менялся: то чуть стягивался, то распускался, будто там постоянно настраивается какая-то тонкая мембрана.

От этого казалось, что она смотрит сразу несколькими парами: обычными глазами, фасеточными кончиками стебельков и ещё этими “живыми” кругами в ушах — как будто зрение и слух у неё связаны в один жест.

Няшка снова посвистела, наклонила голову и показала рукой: выходите. Дверь в купольное здание была тяжёлая и потёртая, без вывесок и без попытки выглядеть “важно”. Няшка показала жестом идти за ней — и повела их от вагона через траву к входу.

Внутри было не “лабораторно”. Пол — доски и вставки из чего-то каменного, гладко притёртого. Стены — светлые, местами с креплениями, местами с выцветшими табличками без букв: значки, стрелки, кружки, полосы. Как в старой земной обсерватории, где много лет что-то подкручивали, переносили, подвешивали — и не считали нужным каждый раз перекрашивать.

Они прошли по короткому коридору в зал. Там было сразу видно, зачем куполу разрез: сверху шла круговая “шахта” взгляда — место, где когда-то, наверное, открывались створки, и туда ставили прибор. Сейчас створки были закрыты, и свет шёл сбоку — через высокие окна, за которыми виднелся край аэродромной поляны и лесная стенка далеко за ней.

По стенам висели изображения небесных тел. Не постеры “для красоты”, а рабочие листы: пятна, диски, полосатые кружки, серии кадров с разной экспозицией. Рядом

— карты звёздного неба: плотные россыпи точек, дуги, сетки, пометки линиями.

Где-то — аккуратные круги орбит, где-то — таблицы из маленьких значков.

Няшка, словно решив, что с небом она уже всё сказала, сразу перешла к земному. Она подвела их к низкому столу и показала: садитесь. Стол был маленький, скамьи

— тоже; им пришлось устроиться на полу, прислоняясь к стене, чтобы не выглядеть

тремя шкафами посреди игрушечной мебели.

Потом она принесла еду.

Небольшие плоские коробочки — как у дорожного набора. В одной лежали тёмные кусочки, матовые, как сушёные ягоды или корешки. В другой — что-то мягкое, светлое, с неровной поверхностью, будто тесто или губка. Всё — аккуратно разложено, без “порции для гостя”, скорее как образцы.

И наконец она вытащила главное: пузатый сосуд с ручками и краном — прямо самовар, только проще и ниже, с толстым носиком-краном и круглой крышкой. Она поставила его на подставку, открыла кран и налила жидкость в маленькую чашку. Жидкость была прозрачной, но не водой: она текла чуть гуще, как тёплый настой.

Няшка протянула чашку Астре.

Флюкс посмотрел на индикатор кислорода на запястье скафандра, потом на Кулупа. Кулуп молча сделал то же самое — привычным движением человека, который проверяет цифры даже тогда, когда не хочет их видеть.

— Пора, — сказал Флюкс. Без нажима. Просто как факт. — Если мы вообще

собирались переходить к этой части эксперимента.

Астра кивнула так, будто решила это давно, ещё в вагоне, а сейчас просто дошла очередь.