Последний Контакт

Астра сказала, скорее себе:

— Няшки… кукушканяшки… мэрия…

Флюкс поднял ладонь и сделал короткое, почти торжественное движение, будто ставил печать в воздухе:

— Я готов. У меня есть речь. “Ку. Ку-ку. Ку”. И пауза. И ещё раз “ку”.

— Только без заходов в печки, — сказала Астра.

— И без махания полчаса, — добавил Кулуп.

Они ускорились. Путь пошёл вниз ровной дугой, и впереди, за очередным поворотом, виднелся более широкий уступ — как место, где может быть ещё одна станция, ещё один узел, ещё один шанс встретить не “няшку на трапе”, а кого-то, кто умеет отвечать не только взглядом.

И всё это время они продолжали идти по железной дороге — как по единственной линии, которая не требует догадок.

— Тридцать километров, — сказал Кулуп, не останавливаясь, будто просто отметил очередную шпалу. — Если считать честно, по пути, а не по прямой.

Рельсы вели вниз, и вниз было видно уже иначе: не “склон”, а целая страна уступов. Серпантин давно стал мягче, туннели попались всего пару раз — короткие, сухие, с ровной кромкой, где камень будто помнил резец. А потом и вовсе начались участки, где полка расширялась, подсыпка становилась аккуратнее, а вокруг появлялось больше жизни — не пышной, но уверенной.

Барометр на запястье у Кулупа дошёл до полутора и замер.

— Давление… почти как на Титане, — сказал он. — Уровень кислорода - земное высокогорье.

Флюкс кивнул. Мешок с подарками сидел на спине привычно — как будто это не дипломатия, а ещё один элемент снаряжения. Астра же всё время поглядывала на края пути: в трещинах всё ещё попадались те же тихие светящиеся ковры, но теперь они не выглядели “островками”. Скорее, как подсказки: где поверхность хранит тепло, где ветер меньше выметает пепел, где жизнь может не прятаться.

Потом они увидели гриб.

Он рос у самого полотна, чуть в стороне от подсыпки: толстая ножка напоминала светлую колонну из плотной ткани, а широкая шляпка нависала карнизом. Нижняя сторона шляпки была ребристой: ровные пластины ещё слабо светились, особенно по краям.

На шляпке лежала няшка.

Вольготно, как умеют лежать только кошки. Сразу было понятно, зачем выбрано это место: чтобы видеть дорогу и чтобы дорога видела её. Она устроилась в какой-то невозможной для человека, по-кошачьи естественной позе. Хвост свисал пушистой лентой; густые длинные волосы лежали по спине и стекали вниз почти до ножки гриба. На макушке едва шевелились те же загадочные стебельки, похожие на глазки большой креветки. Большие совиные глаза на лице смотрели не “в упор”, а как-то сразу на всех троих, без выбора главного.

На этот раз они решили в точности следовать всему, что проговаривал “планшет-повторюшка”. Подошли медленно и осторожно, остановились на почтительном расстоянии и выдержали паузу, оставив няшке время рассмотреть гостей и самой выбрать следующий ход.

Астра первой пошевелилась — медленно, чтобы няшка успела заметить движение и понять его. Она сняла с ремня маленький свёрток и достала самый нейтральный подарок: небольшое зеркальце со скруглёнными краями, гладкое и удобно лежавшее в ладони.

Она раскрыла левую ладонь, положила туда зеркальце и подняла руку чуть выше уровня груди. Открытая ладонь ясно показывала: предмет можно взять. Астра сделала ровно один шаг и остановилась.

Няшка сохранила прежнюю позу. Лишь голова совершила едва заметное, чисто совиное движение: взгляд перешёл с руки на предмет, с предмета на ладонь, а затем снова охватил всех троих.

Астра осторожно, с церемониальной медлительностью, протянула руку в пространство между ними, как предлагают воду и оставляют выбор за гостем. И застыла.

Няшка легко соскользнула с гриба, словно просто выбрала другую высоту. Подошла, протянула маленькие ладони — тонкие, двигавшиеся мягко, — и с той же непринуждённостью приняла подарок из руки Астры.

Повернула зеркальце раз, затем ещё раз, поймала на нём заметный блик, улыбнулась совершенно по-человечески, посмотрела на компанию в скафандрах, подняла одну руку и показала направление: вниз и вправо, в ту сторону, где рельсы уходили к следующему изгибу склона. И зачирикала короткой птичьей фразой, будто поставила в воздухе отметку: туда.

Флюкс, стоявший рядом с мешком за спиной, не выдержал и очень мягко поднял обе ладони — пустые, показывая, что больше ничего не делает. Это был их единственный жест, который они уже отрепетировали до простоты.

Кулуп молча кивнул: принято. И на секунду стало ясно, куда они попали: здесь дорогу указывали без лишних вопросов, у больших грибов, в обмен на сувениры.

Няшка снова посмотрела вниз по путям — туда, куда показала — и ещё раз коротко зачирикала. Потом осталась стоять рядом с грибом, как если бы её работа на сегодня была выполнена: встретить, принять, направить.

А они, не торопясь и не оглядываясь слишком резко, пошли туда, куда им указали: вниз и вправо — туда, где рельсы обещали либо город, либо хотя бы следующую человеческую по смыслу вещь: развилку, станцию, чью-то дверь, чей-то взгляд, который не прячется.

Они отошли от гриба на пару десятков шагов. Рельсы шли вниз и вправо, подсыпка стала ровнее, и шаги снова вошли в ритм. Некоторое время никто не говорил — как будто слова могли сбить с места ту короткую сцену у гриба, и она рассыпалась бы на воздух.

Первым заговорил Кулуп.

— Ты видела её руки?

— Видела, — ответила Астра. — Когда она взяла подарок.

— Шесть пальцев, — сказал он. И произнёс это так, как произносят странную, но простую вещь.

— Да, — кивнула Астра. — И сразу два больших. Оба как бы “рабочие”.

Флюкс, продолжая смотреть вперёд, добавил:

— Остальные тонкие. И брала она очень аккуратно. Прямо… как будто знает, что резким движением можно напугать.

Они прошли ещё немного, и Астра продолжила, восстанавливая всё по порядку:

— А ноги… На ногах у неё были носки вместо обуви. И из этих носков торчали пальцы. Такие же, как на руках, только крупнее. Два больших и ещё четыре. Оба больших стоят по-разному, как будто ими можно хватать.

Кулуп коротко сказал:

— Удобно.

— Да, — согласилась Астра. — Выглядит так, будто ей ботинки просто мешали бы.

Флюкс сказал тихо, почти удивлённо:

— И ладонь… у неё ладонь была мохнатая.

Астра сразу поняла, о чём он.

— Точно. Мягкий ворс покрывал только ладонь. Кожа на руках гладкая, как у человека, а на самой ладони плотный ворс. Как будто там всегда есть тёплая рукавичка.

Кулуп помолчал, потом произнёс:

— И одежда на ней обычная, вязаная.

— В вязаном, — повторила Астра. — Прямо видно петли. И носки — тоже. Всё домашнее.

Они спустились на длинную дугу, и ветер в микрофонах стал ровным, почти спокойным. Птица прошла где-то высоко, и её тень скользнула по рельсам, как быстрое пятно.

— А лицо… — сказала Астра и сама усмехнулась, потому что это звучало странно. — Лицо как у персонажа из детского мультфильма.

Флюкс коротко ответил:

— Да.

— Глаза большие, как у совы, и широко посажены, — продолжила она. — Нос совсем маленький. Губы маленькие. Подбородок маленький. И при этом… не страшно. Просто… слишком мило.

Кулуп хмыкнул.

— Милота как оружие, — сказал он.

Астра посмотрела на мешок у Флюкса.

— Я ей подарила зеркало, а она даже не удивилась. Взяла спокойно и показала дорогу, как будто мы тут каждый день ходим.

Флюкс сказал:

— И чирикала. Коротко. Несколько раз. Показала — и всё.

Они снова замолчали, потому что дальше обсуждать было нечего: рельсы шли туда, куда их направили. А всё остальное — руки с шестью пальцами, носки с пальцами, мохнатая ладонь и это удивительное “мультяшное” лицо — оставалось позади, но не уходило из памяти, как не уходит из рук ощущение чужого тёплого предмета, который держал секунду и уже отпустил.

По мере спуска кроны гигантских деревьев постепенно поднимались навстречу. Сверху они выглядели зелёным морем, сперва далёким и волнистым. По мере приближения сплошная поверхность распадалась на отдельные гигантские ветви. Когда рельсы пересекли край общего полога, свет, воздух и звуки разом стали другими, словно астронавты перешли границу и погрузились в другую среду.

Только что по бокам тянулись пепельные полки, камень и низкие пятна растительности. Теперь рельсы шли в тени, а вокруг поднимались гигантские стволы.

Деревья уходили вверх метров на сто — прямые, тяжёлые, со светлой слоистой корой, нараставшей широкими лентами. Кроны начинались высоко. Под ними оставалось огромное сумрачное пространство, заполненное тонкими стволиками подлеска и редким движением у земли.

Они замедлили шаг. За стёклами шлемов тени скрывали корни и края шпал, а высота стволов всё время тянула взгляд вверх.

Ближайшей земной аналогией были хвойные: длинные узкие силуэты, ветви ярусами, игольчатая листва. Местные иглы напоминали плоские тонкие ремешки. На одних ветвях они собирались в плотные кисти, на других свисали целыми шторами из зелёных полос и колыхались от движения воздуха.

Под кронами изменился и сам склон. После долгого спуска рельсы вышли на широкую пологую террасу. Корневой ковёр связывал верхний слой почвы, и глубокие промоины уступили место мягким складкам грунта.

Под ногами лежал светлый волокнистый опад. Он мягко пружинил под подошвами. Местами сквозь него выступали гигантские корни. Они тянулись по поверхности, уходили в стороны, переплетались и снова ныряли в почву, связывая грунт поперёк склона.

Свет распределялся под кронами широкими размытыми полями. Под большими просветами воздух становился чуть светлее, затем яркость постепенно спадала на протяжении десятков метров. Плотная аэрозольная атмосфера разносила свет между стволами, а светлая кора и опад возвращали часть его снизу. У теней были широкие мягкие края; корни и складки коры оставались различимыми даже в самых сумрачных местах. Светлые стволы уходили рядами в глубину, а кроны смыкались высоко над астронавтами, превращая лес в огромный колонный зал. По светлой коре тянулись янтарные потёки застывшего растительного сока.

Подлесок был низким и плотным. Травяные формы попадались редко. Их место занимали кустарники с жёсткими листьями, похожими на маленькие лопатки, и ковры нитчатого мха, напоминавшего тонкую щетину. Мох облеплял камни, корни и основания стволов. Между ним торчали короткие светлые свечки молодых побегов, похожие сразу на кончики веток и плодовые тела.

Среди корней попадались грибы, всё ещё крупные по земным меркам: толстые ножки, шляпки с тяжёлым краем. Одни были тёмными, до черноты, другие — светлыми, с ребристой нижней стороной. Подстилка вокруг них часто лежала примятой и оборванной, словно через эти места регулярно кто-то пробирался.

Среди низкого подлеска рельсы выглядели двумя длинными полосами золотистого металла. Матовые бока отливали более тёмным медовым оттенком. Отполированные колёсами головки рельсов вспыхивали в широких полях света и темнели в тенях.

Светлый опад лежал между камнями, мох подступал к краям. Тонкие растения тянулись к свету и местами склонялись над колеёй. Их листья были разных тёмных цветов: густо-зелёные, буро-фиолетовые, бордовые и синевато-чёрные.

Через пару сотен метров из тени вышла развилка.

Впереди уходила одна колея. А вправо поворачивали пути шире — две нитки, более уверенная линия, и поворот был сделан как магистральный: широкая дуга, более плотная подсыпка, заметные стрелки.

Флюкс остановился первым и посмотрел на Кулупа.

Кулуп взглянул на развилку так, как смотрят на схему, которая наконец совпала с реальностью.

— Нам направо, — сказал он.

Астра кивнула, но ещё секунду не могла оторвать взгляд от леса: от стволов в сто метров, от ярусных ветвей, от тёмной подстилки и тонких светлых полос между деревьями.

— Как будто нас спустили на лифте, — сказала она тихо. — Ещё там — камень и пепел… а тут — сразу вот это.

Они повернули направо, и рельсы повели их глубже под кроны, туда, где магистраль исчезала в тени гигантских хвойных деревьев.

— Давление… один и пять, — сообщил Кулуп, глядя на запястье.

Он сказал это машинально, но цифра почему-то прозвучала как щелчок выключателя. Потому что почти в ту же минуту лес перестал быть просто лесом.

Сначала они увидели верёвки. Нет — не верёвки: толстые тёмные канаты, натянутые между стволами. Потом — линии настилов, уходящие в сторону на высоте. Потом — лестницы, которые не стояли на земле, а висели, цепляясь за кору и уходя вверх, в сумрак под кронами.

И вдруг стало ясно: они уже давно вошли в город.

Город был сверху.

Высоко, между стволами гигантских хвойных, лежали подвесные дорожки — узкие настилы с бортиками, местами с сетчатыми боками. Они шли дугами, пересекались, расходились, поднимались уступами. К кое-каким дорожкам вели лестницы, похожие на вязанные из жёстких лент трапы; где-то висели площадки — квадратные, круглые, вытянутые, как пристани. На них стояли домики: небольшие, мягких форм, с матовыми окнами, с навесами, с какими-то висящими связками. Домики держались на стволах и на собственных подпорках, как гнёзда, только сделанные руками и многократно.

А внизу — на земле — было другое.

Тут и там среди корней и подстилки стояли крошечные каменные домики. Прямо будки. Они были настолько маленькие, что даже для няшек казались… тесными. Не дом. Скорее место “для одного”. Или для вещи. Или для чего-то, что не требует пространства.

И самое странное: железная дорога.

Рельсы уже не выглядели как “одна линия, ведущая куда-то”. Они были повсюду. Одиночные ветки, параллельные ветки, пересечения, короткие тупики, стрелки, развилки, маленькие “карманы” и петли. Местами ветка специально сворачивала к одной из каменных будок — и заходила внутрь. Как будто это не дом, а стойло. Только не для животного — для маленького паровозика.

Всё это вместе смотрелось… как аттракцион. Аккуратный, весёлый, с множеством путей, чтобы катать кого угодно и куда угодно. Для самых маленьких.

И везде они были — самые маленькие.

В лесу, где деревья по сто метров, человек в скафандре уже ощущается маленьким. Но здесь это усиливалось другим: масштабом быта. Рельсы — игрушечные. Будки — игрушечные. Площадки и лестницы — словно рассчитаны на лёгкие шаги и короткие тела. И среди этого — они, трое больших, тяжёлых, громких по геометрии существ, идущих по “детской” инфраструктуре.

Няшки были повсюду.

На дорожках наверху. На площадках. На лестницах. На корнях рядом с путями. Они смотрели сверху вниз и сбоку — спокойно, без того выражения лица, которое у людей означает “удивление”, “страх”, “восторг”. Не было улыбок, не было округления глаз “ах!”. Было просто внимание: как смотрят на явление, которое не каждый день, но оно не рушит порядок вещей.

Как будто по улице прошёл слон.

Не надо кричать. Не надо бежать. Просто смотри, куда он идёт, и не стой у него на пути.

Астра шла медленно и вертела головой так, что шлем едва успевал за взглядом. Флюкс держал мешок с подарками, как будто это был их единственный “пропуск”. Кулуп пытался следить за рельсами и за тем, куда они вообще пришли, но это было невозможно: тут не было “одного направления”. Тут была сеть.

У одного из корней, прямо рядом с маленькой веткой, стояла няшка и причёсывала какое-то вьючное животное. Животное было низкое, крепкое, пушистое; оно терпеливо стояло, пока по его шерсти проходились гребнем или чем-то похожим на гребень. Няшка делала это уверенно и спокойно, словно это обычный утренний уход — а рядом по “улице” проходит трое землян в скафандрах, и это тоже можно вписать.

Астра остановилась, повернулась к ней и, стараясь, чтобы голос прозвучал дружелюбно, сказала шутливо — почти по-домашнему:

— А где у вас тут мэрия?

Няшка не вздрогнула. Она только подняла взгляд — большие совиные глаза, широкая переносица — и посмотрела на Астру так же спокойно, как смотрела бы на любой другой вопрос, заданный на улице. Потом снова посмотрела на животное, провела гребнем ещё раз по шерсти — и лишь после этого, не спеша, перевела внимание обратно на людей, как будто решала, какую именно “стрелку” в этом огромном детском городе им показать.

Потом просто перестала чесать, села на своего пони и коротким знаком показала: за мной.

Они двинулись следом. Внизу — тропинки между корнями и рельсами, короткие мостики через узкие ветки колеи. Над головой — подвесные дорожки, лестницы, площадки, по которым кто-то проходил мягко и быстро. Няшки смотрели со всех сторон, но никто не спускался и не суетился: просто провожали глазами, как провожают что-то необычное, но не срочное.

Через несколько десятков метров проводница остановилась у шкафа.

Он стоял у края пути, между двумя корнями: прямоугольный корпус, дверца, ручка

— как будто его можно было найти и на земной станции, только сделан аккуратнее и тише. Няшка открыла дверцу. Флюкс наклонил голову и успел увидеть внутри слабое свечение: похожий на дисплей плоский круг. Няшка опустила голову чуть ниже, будто посмотрела что-то, не касаясь руками, и закрыла шкаф.

Потом она показала на широкую скамейку у путей: сидите здесь.

Они сели. Скамейка была рассчитана на кого-то меньше, но ширины хватило: трое в скафандрах заняли её аккуратно, стараясь не зацепить мешок и не цеплять друг друга локтями. Флюкс поставил мешок рядом.

Няшка снова принялась расчёсывать пони — спокойно, ровно, как будто это её работа и больше ничего не происходит. Она всё время тихо насвистывала: короткие птичьи фразы, одна за другой, почти без пауз, как фон.

Минуты через две по пути пришёл вагон.

Небольшой, низкий. Подъехал почти бесшумно — только тонкий металлический звук колёс по притёртым головкам рельс и лёгкая вибрация, когда он остановился точно у скамьи. Ни машиниста, ни кабины. Просто вагон, который приехал вовремя.

Няшка встала, подошла, открыла дверь — она раздвинулась гармошкой — и показала: садитесь туда. И снова свистнула что-то короткое, будто подтверждая.

Внутрь протиснулись по очереди.

Внутри было низко: потолок почти касался верхней части шлема, приходилось наклонять голову. Сидений не было — один большой мягкий диван по периметру, как кольцо. Окна высокие и широкие, чтобы смотреть наружу сидя. Вагон был скорее «колёсный диван с крышей», чем транспорт в земном смысле.

Они еле поместились. Флюкс протиснулся первым с мешком подарков и занял угол, Кулуп устроился рядом, Астра напротив, поджав ноги, как позволял скафандр. Диван пружинил мягко, будто под лёгкие тела, но выдержал.

Астра взяла у Флюкса мешок, раскрыла его так, чтобы всё содержимое было видно, и поставила снаружи рядом с дверью.

— Плата за проезд.

Без мешка в вагоне стало чуть свободнее.

Няшка закрыла дверь. Гармошка сошлась плотно, без хлопка. Её насвистывание ещё секунду слышалось снаружи, потом оборвалось.

Вагон тронулся.

Сначала медленно, словно проверяя, что пассажиры не соскользнут. Потом ровнее. Колёса запели тонко, и за окнами поплыл лесной город: корни и подстилка внизу, лестницы вверх, тёмные линии настилов, домики на стволах. В нескольких местах вагон прошёл под низкими мостками. В нескольких — мимо крошечных каменных будок, куда уходили боковые ветки рельс. Иногда колея действительно заходила внутрь такой будки — как будто там «живёт» один маленький паровозик.

И всё это — без водителя: вагон и путь, который сам выбирает стрелки.

Кулуп посмотрел в окно, потом на дверь, потом снова в окно и сказал ровно, но с тем самым сухим юмором, который появляется, когда больше ничего не остаётся:

— Куда нас везут, как ты думаешь? — риторически спросил он.

Астра, не отрывая взгляда от проносящихся настилов и площадок наверху, ответила буднично:

— В мэрию.

Вагон мягко толкнуло в бок — очередная стрелка — и он пошёл чуть быстрее, уходя глубже в сеть, туда, где путей становилось ещё больше, а город наверху густел, как крона.

Вагон покачивался мягко, почти по-домашнему, как если бы они сидели не на рельсах, а на каком-то странном тёплом животном, которое умеет идти ровно. За окнами мелькали корни, лестницы, тёмные ленты настилов; сверху иногда скользили тени — кто-то проходил по подвесной дорожке, не останавливаясь, как будто у них в этот час обычное движение.

И вдруг — как бывает после долгого напряжения, когда тело уже не может держать серьёзность — у них одновременно сломалась выдержка.

Сначала фыркнула Астра. Флюкс посмотрел на неё, и у него дрогнули плечи. Кулуп попытался сохранить лицо, но звук у Астры оказался заразный: он выдохнул, как будто хотел сказать что-то строгое, и вместо этого тоже рассмеялся.

Через минуту они уже смеялись как угорелые, уткнувшись в шлемы, чтобы хоть как-то заглушить собственный идиотский восторг. Смех бил короткими сериями, возвращался, уходил и снова возвращался — потому что каждый раз, когда кто-то пытался “успокоиться”, в голове всплывала новая картинка.

Двенадцать часов назад — челнок у Cb. Сухой пластик, лампы, аварийные списки. А теперь — самоходный диван. Детская железная дорога. Город на гигантских деревьях. Свистящие няшки с совиными глазами, пушистыми хвостами и волосами до земли, как из сказок про привидения.

Кулуп, всё ещё пытаясь придать этому вид “обсуждения”, выдавил между приступами смеха:

— Может… мы сошли с ума?

Астра, уже вытирая несуществующие слёзы о край визора, ответила мгновенно:

— Ущипни меня.

Флюкс повернул к ним голову, и в его голосе была чистая радость — не веселость, а облегчение, что они вообще могут смеяться.

— А ты что видишь? — сказал он. — Ту же фигню?

Астра попыталась вдохнуть ровно, чтобы ответить, но у неё снова сорвало на смех.

Кулуп посмотрел в окно, где в этот момент мимо проплыл очередной крошечный каменный домик с ответвлением колеи прямо в него — как отдельный гараж для одного вагончика, — и только развёл руками.

— Да, — сказал он. — Ту же.

И это было самое смешное: что они все трое видят одно и то же. Не сон каждого, не галлюцинацию одного, а общий, аккуратный, работающий город, который продолжает жить своей жизнью, пока по нему везут трёх людей в скафандрах на диване с крышей.

Они отсмеялись не сразу. Смех ушёл, оставив после себя странную ясность — как после дождя, когда всё становится резче. А вместе с ясностью вернулась привычка: фиксировать.

Кулуп первым перестал смотреть “просто так” и начал смотреть как на маршрут.

Он вытянул руку к запястью, будто там была не только цифра давления, но и сама реальность, и сказал:

— Ладно. Смотрим. Запоминаем.

И они стали смотреть. Не в смысле “любоваться”, а в смысле: что именно здесь есть.

За окнами шёл лес — тот же высокий, тёмный, с прямыми стволами и корневой подушкой под ногами. Но сквозь него, как будто вторым слоем, всё время проходили вещи, которые лес не делает сам.

Появился другой вагон — короткий, открытый, как тележка с бортиками. Он стоял на боковой ветке у крошечного тупика, и рядом была миниатюрная хозяйственная постройка: маленький навес, маленькая дверца, маленький “карман” рельс, заходящий прямо внутрь. Будто склад не для людей, а для вагончиков. Или для вещей, которые они возят.

Через минуту — ещё одна ветка: короткая петля и рядом две каменные будки, почти одинаковые. В одну ветка входила, во вторую — нет. На крыше у одной торчала тонкая трубка, и из неё поднимался слабый дымок, который тут же размазывало по воздуху. Дымок был настолько “домашний”, что от него становилось уютно.

В окне этой будки мелькнуло лицо: совиные глаза, широкая переносица — и исчезло. Не испугались, не спрятались, а просто выглянули.

Потом наверху, между стволами, прошёл висячий сад.

Настил шире обычного, на нём — ряд ящиков или грядок, закрытых прозрачными крышками. Парник. Свет внутри был чуть другой, мягче. Под парником висели связки — как пучки растений или что-то сушащиеся. Няшка прошла по настилу и остановилась на секунду, словно проверяя, потом пошла дальше.

Ещё дальше внизу они увидели пони: низкое вьючное животное с крепкой спиной, на нём сидела няшка, и рядом шла другая — пешком, держась за ремень. Они пересекли какую-то тропинку у рельс и исчезли в тени между корнями.