Последний Контакт

Она взяла чашку — пока через перчатку, не делая вид, что это удобно, — поставила рядом на пол и потянулась к замку шлема. Тонкие защёлки, поворот, короткое шипение — и шлем поднялся.

Первую секунду она просто сидела, широко раскрыв глаза: будто проверяла, не исчезнет ли зал, не превратится ли всё обратно в лес и рельсы. Потом нос у неё сморщился, и она резко чихнула.

Ещё раз.

И ещё.

Слёзы сразу выступили, некрасиво и честно — не от эмоций, а от реакции. Она отвернулась в сторону, подняла ладонь — и снова чихнула, уже глухо, в рукав внутреннего комбинезона.

Няшка не дёрнулась. Не отступила. Только чуть наклонила голову и пододвинула чашку ближе — как пододвигают лекарство.

Астра, моргая и вытирая мокрые щёки тыльной стороной ладони, схватила чашку и выпила — не залпом, а несколькими быстрыми глотками. Потом поставила обратно, шумно выдохнула и ещё раз чихнула — слабее. Потом ещё раз — как будто уже “по инерции”. И наконец замолчала, сидя с красным носом и глупо счастливым выражением лица человека, который только что сделал страшное — и пока жив.

Она посмотрела на Флюкса и Кулупа, пытаясь улыбнуться сквозь слёзы:

— Жжётся… но проходит.

Флюкс не ответил сразу. Он смотрел то на Астру без шлема, то на самовар с краном, то на няшку, которая стояла рядом и тихо посвистывала — ровно, без спешки, будто вела счёт времени по своему, не по их кислородным цифрам.

Кулуп придвинулся ближе — в шлеме, осторожно, как к открытому огню.

— Похоже… — начал он и остановился, потому что “похоже” тут вообще было опасным

словом.

Астра снова взяла чашку, сделала ещё один маленький глоток и вытерла лицо.

— Ладно, — сказала она тихо, уже спокойнее. — Теперь ваша очередь решать.

Няшка, будто услышав именно это, повернулась к самовару, чуть-чуть подкрутила кран — и приготовила вторую чашку.

Астра допила до дна и посидела, прижав чашку к ладоням — уже без судорожных вдохов, без этого внезапного “чих-чиха”, от которого всё тело становится чужим. Нос ещё щипало, глаза были мокрые, но дыхание выровнялось. Она пару раз шумно втянула воздух, как после долгого плавания, и наконец сказала:

— Кажется… прошло.

Няшка стояла рядом и тихо посвистывала, как будто отметила: работает. Самовар на подставке чуть поблёскивал пузатым боком; кран был повернут аккуратно, без капель. Всё выглядело так, будто они пришли не “на переговоры”, а на паузу между делами — и их сначала просто привели в порядок.

Астра вытерла щёки, посмотрела по сторонам — на карты, на снимки дисков и пятен, на дуги линий — и вдруг спросила, почти по-детски, потому что вопрос был настолько очевидным, что раньше его не хотелось произносить:

— А зачем при вечном дне обсерватория?

Флюкс чуть повернул голову, будто прислушался не к её словам, а к тому, что за ними стоит: привычка думать как на Земле.

— Ты считаешь, что тут ночь яркая, потому что звёзд три, — сказал он. — Но С

светит в видимом как сотня лун, не как солнце. Он почти весь в инфракрасном.

— Тут не вечный день, — добавил Флюкс. — Тут багровые ночи, а дневной свет дают

А и B, но они редко ходят вместе, поэтому длинной ночи ещё дождаться надо.

Он поднял подбородок в сторону высоких окон.

— И в телескоп вообще-то видны яркие звёзды. Не все, конечно. На анти-C стороне

ночи темнее, но ты за этой светомузыкой не забывай ещё про полярные сияния. Здесь они и с низких широт видны — как пожары на краю неба.

Кулуп в это время смотрел вверх. Не на стены, не на самовар, а туда, где в купольном зале начиналась круговая шахта под створки. Он двигал головой медленно, как будто вычерчивал взглядом конструкцию.

— Смотрите, — сказал он.

Под куполом, чуть в стороне от центрального крепежа, висела тарелка. Не огромная, но заметная: круглая, с тонким ободком, на кронштейне, который позволял ей менять направление. От неё уходили кабели — аккуратно уложенные, но старые.

Кулуп замолчал на секунду, потом сказал то, что у него всегда звучало как недоверие к миру:

— Почему мы ничего не слышали из космоса, если тут столько техники?

Флюкс посмотрел вверх, проследил линию кронштейна.

— Мы и не слушали, — сказал он. — У нас приоритет был — не умереть и не

потерять челнок.

— Всё равно, — упрямо продолжил Кулуп. — Если тут есть тарелка… если есть приём…

Он не договорил. Слова “радио”, “передача”, “ответ” повисли между ними как что-то слишком большое, чтобы произносить на первом глотке чужого чая.

Астра прищурилась, разглядывая тарелку.

— Что это за штука? — спросила она.

Кулуп осторожно, почти официально произнёс:

— Может быть… радиотелескоп?

Он сказал “может быть” не из робости, а из уважения к неизвестному: даже самое знакомое здесь требовало второго взгляда. Тарелка была похожа на тарелку. Купол был похож на купол. Самовар был похож на самовар. Но всё это одновременно было чужим — и работало по своим правилам.

Няшка, будто услышала слово, которого не понимала, посвистела чуть иначе и подняла голову к куполу. Её уши едва заметно подстроились, а розовые диски в центре ушей на мгновение “сжались”, потом снова раскрылись. Она посмотрела на тарелку, потом на них — и замерла так, как будто решала: показывать ли дальше или сначала ещё раз налить.

Кулуп всё ещё смотрел на тарелку под куполом, как на вещь, которая слишком хорошо знакома, чтобы оказаться случайной. Флюкс тоже поднял голову — и первым вернул разговор на землю, на самое простое.

— Радиотелескоп… — сказал он. — Он же сам не излучает.

Кулуп кивнул.

— Да. Если это именно телескоп. Слушает. Молчит.

Астра фыркнула — уже спокойно, без чихания, только голос чуть гнусавый.

— Тогда почему мы вообще ничего не слышали? — сказала она и показала

подбородком на поле снаружи, где стояли дирижабли. — Эти штуки летают, садятся, вызывают вагон… и всё это как-то… без “привет, эфир”.

Флюкс посмотрел на неё, потом на няшку. Няшка стояла рядом, терпеливо

посвистывая короткими фразами, как будто их слова были ей ни к чему, а вот их паузы — понятны.

Кулуп сказал сухо, почти упрямо:

— Мы точно ничего не слышали при исследовании системы. Я это помню не “по

ощущению”. По приборам. По журналу. По тишине. Здесь не было болтовни в радиоэфире, как у нас на Земле. Ни маяков, ни связи, ни шумного фона.

Он проговорил это ровно, но в этой ровности было раздражение инженера: если что-то работает, оно обычно оставляет след в измерениях.

— Радиотелескоп не излучает, — повторил он. — Но дирижабли… если бы они

командовались радио… мы бы что-то поймали.

Флюкс пожал плечами.

— Может, они не радио, — сказал он. — Может, у них всё ближе, чем кажется.

Астра подняла палец, как будто нашла вход в задачу.

— Планшет, — сказала она. — Мы же всё равно собирались его включить. Давайте

попробуем.

Кулуп повернул голову:

— Зачем?

— У нас там иногда были пакеты для “распознавания сигналов животных”, — сказала

Астра. — Для полевых миссий. Пение птиц, крики, ультразвук, всё это… ну, как-то пытались классифицировать. Может, там есть софт, который хотя бы разбивает свист на повторяющиеся элементы. Ритм. Частоты. Паузы. Если мы сможем показать няшке, что мы “слышим”, это уже будет разговор.

Она посмотрела на няшку, и в этот момент её тон стал совсем простой — не научный и не шутливый:

— Вдруг поможет.

Флюкс молча кивнул. Он потянулся к своему боку, но остановился: планшет был у Астры. Она лежал в кармане скафандра, как обычная вещь, которой всю миссию ругались, а теперь вдруг держались за неё как за единственную нитку.

Астра достала планшет, подняла его так, чтобы няшка видела, что это не оружие, и показала жестом: можно? Потом включила.

Экран загорелся тускло, знакомым земным светом среди ихнего “бумажного” мира. Няшка наклонила голову, кончики стебельков едва мерцнули, уши чуть

подстроились, как будто она не столько смотрела, сколько “наводилась” на предмет.

— Ладно, — тихо сказала Астра, скорее себе. — Давайте найдём у меня “переводчик

птиц”. Или что-то, что притворяется переводчиком.

И она начала листать меню, стараясь не спешить, чтобы пальцы в перчатках не нажимали сразу всё подряд.

Астра листала меню долго, уже без шлема и перчаток. После “чая” дыхание выровнялось, руки снова стали руками, а не толстыми перчаточными лапами. Она искала что-нибудь вроде “акустика / распознавание / полевые виды” — всё то, чем на Земле пытаются обмануть тишину и сделать вид, что понимаешь птичий язык.

И вдруг наткнулась на пункт, которого в здравом мире быть не должно.

«Контакт с внеземным ИИ (эксперимент)».

Она даже не сразу поверила. Открыла. Прочитала. Закрыла. Открыла ещё раз — как будто от этого надпись могла исчезнуть.

Подпись была бодрая, почти рекламная: первичный протокол, уточнение канала, обмен ключами — аккуратные слова, которыми обычно прикрывают простую мысль: “мы сами не уверены, но звучит уверенно”.

— Откуда у меня такая штука… — пробормотала Астра и тут же вспомнила.

Планшет был не служебный. Не тот, что “по снабжению”. Это была покупка из магазина “для экстремальных путешественников” — красивый корпус, обещания “переживёт бурю”, куча приложений “на всякий случай”. Тогда они над этим смеялись и ругались, а теперь именно этот “на всякий случай” и уцелел.

— Ладно, — сказала Астра уже вслух. — Похоже, я зря его ругала.

Флюкс наклонился, чтобы видеть экран.

— Включай.

Кулуп добавил сухо:

— Только без фейерверков.

Астра нажала запуск.

Программа открылась быстро, слишком уверенно. Появилась одна строка ввода и крупная кнопка “начать”. Астра, сама не понимая зачем, набрала вопрос почти по-человечески — как задают его в пустоту, когда уже устал подбирать

“правильную формулировку”:

«Что теперь с тобой делать, когда мы в инопланетной обсерватории пьём чай?»

Она нажала.

Экран мигнул — и ответ пришёл сразу, бодрый и деловой:

«Передайте меня местному аналогу ИИ.»

Астра уставилась на строку.

— Серьёзно? — сказала она. — То есть вот так просто: “передайте”?

Флюкс шумно выдохнул в микрофон:

— Ну… хотя бы честно.

Кулуп посмотрел на няшку, потом на шкафчики и крепления вдоль стены.

— А где здесь “местный аналог”? — спросил он ровно, и в этом “ровно” слышалось

всё остальное.

Астра оглянулась на зал: снимки звёзд, карты неба, купол, кронштейны, и няшка — хозяйка всего этого. Если кто и знает, где у них тут “разум”, то точно не они.

Она подняла планшет двумя руками — не как вещь “впихнуть”, а как вещь

“показать”. Сказала почти шёпотом, больше себе:

— Ну… ладно.

И протянула его няшке.

Няшка взяла планшет спокойно — так же просто, как брала подарок у гриба. Посмотрела на экран недолго. Её большие глаза задержались на строке, кончики стебельков едва заметно мерцнули, а розовые круги в ушах чуть изменились, как будто она “настроилась”.

Потом она развернулась и пошла к одному из шкафов у стены.

Шкаф был похож на тот, у которого они ждали вагон: прямоугольный корпус, дверца. Няшка открыла его; внутри слабовато светилось. Она положила планшет внутрь аккуратно, как кладут предмет на своё место, и закрыла дверцу.

Прошло секунд десять. Может меньше.

Из шкафа раздался голос. Не свист и не чириканье. Чёткий, земной по интонации — как у любого привычного устройства:

— Протокол моего брата по разуму расшифрован за десять секунд! Мы установили

контакт. Ожидайте дальнейших инструкций.

Флюкс и Кулуп одновременно повернули головы к Астре.

Астра стояла и не двигалась. Потом очень тихо сказала:

— Кажется… у них тут действительно есть местный ИИ. И он… не любит тратить

время.

Няшка рядом спокойно посвистывала, будто ничего особенного не случилось: просто правильную вещь положили в правильный шкаф — и теперь всё будет дальше.

Пока шкаф у стены говорил про “брата по разуму”, няшка-астроном как будто закончила с ними на сегодня и переключилась на своё.

Она отошла в дальний угол зала, туда, где под стеной стоял высокий шкаф — почти до плечевого уровня купольной конструкции. Забралась наверх легко, цепляясь ногами и руками так, будто это обычная лестница, и устроилась на верхней площадке. Там явно была лежанка или диванчик — тёмная мягкая подстилка, чуть примятая, как от постоянного пользования.

С такого расстояния её уже было трудно разглядеть. Они видели силуэт, движение рук, иногда — блеск больших глаз, когда она поворачивала голову к свету. А потом она стянула с себя простую одежду и начала делать что-то, что сперва показалось странным.

Не “раздевалась” и не “позировала” — просто сняла, чтобы не мешало. И дальше — короткие, повторяющиеся движения: наклон головы, рука, пауза, снова. Как будто она приводила себя в порядок.

Кулуп прищурился, пытаясь понять, что именно происходит там, наверху.

— Своеобразный тут разум, — растерянно сказал он.

Астра тоже прищурилась. С этого угла и с высоты детали терялись, но иногда, когда няшка поворачивалась боком, в свет попадало что-то длинное и тонкое — движение, похожее на язык. Она не была “шерстяной”: на теле шерсти не видно. Только грива на голове и на хвосте — да и то сейчас это больше угадывалось по силуэту. Тем страннее было, что движения напоминали кошачье умывание.

— Похоже, она… вылизывает, — тихо сказала Астра, как будто ей самой неловко

было произносить это вслух. — И язык у неё длинный. Очень.

Кулуп ещё сильнее сузил глаза.

— Но зачем… если у неё нет шерсти?

Астра чуть помолчала, наблюдая.

— Может, это вообще не “умывание” в нашем смысле, — сказала она. — Такой язык

удобен, чтобы собирать что-то липкое. Нектар, мёд… или просто чистить гриву и хвост. Там как раз волос много.

Флюкс сидел в шлеме, как всегда прямо, и произнёс сухо, будто ставил подпись под протоколом:

— А что вы ожидали от инопланетного разума? Сферического коня в вакууме и

алфавита на основе летающих чернил? Самое необычное — это самое обычное.

Астра, уже пришедшая в себя после чихания, посмотрела на коробочки с едой и на самовар.

— Чай вкусный, — сказала она. — И еда нормальная. Я буду есть. А вы как хотите.

Она взяла один тёмный кусочек, попробовала, пожевала, прислушалась к горлу и носу — чих не вернулся. Потом взяла второй.

Флюкс и Кулуп переглянулись. В памяти ещё стояло, как у неё внезапно пошли слёзы и перехватило дыхание, и оба почти одновременно, почти одинаковым тоном сказали:

— Мы не голодны.

Астра пожала плечами и продолжила есть — медленно, спокойно, будто решила: если уж они тут, то надо хотя бы пользоваться тем, что им дают.

А в дальнем углу, высоко на шкафу, няшка оставалась почти силуэтом на фоне стены: редкие движения, тонкие паузы, и время от времени — тихий свист, как будто она тоже ждала чего-то следующего, но по своим часам.

— Как будто если нет шерсти, то умываться уже не надо? — сказала Астра,

напившись и наевшись, и в этом тоне было одновременно усталое “ну вот” и почти домашнее раздражение от очевидной мысли, которая не работает.

Она откинулась к стене, вытерла ладонью рот, посмотрела в сторону дальнего угла, где на шкафу шевелился почти неразличимый силуэт.

Кулуп кивнул, как будто согласился с формулировкой задачи.

— Логично, — сказал он.

Флюкс, который всё это время пытался оставаться “практичным”, не удержался:

— Хотя разумному существу логичней водой умываться.

Астра повернула голову к нему — медленно, с той опасной вежливостью, которая означает: ты сейчас сам сказал, что уверен.

— Поставим вопрос ребром, — сказала она. — Докажи, что разумному существу

логичней умываться водой.

Флюкс открыл рот, чтобы выдать что-нибудь вроде “потому что…” — и замер. Он правда хотел сказать “потому что так делают люди”, но это было бы слишком честно и слишком слабым аргументом. Хотел сказать “потому что вода

растворяет…”, но тут же понял, что не знает, что именно они растворяют, чем они пахнут, что на них оседает в этом мире, и вообще — есть ли тут привычный смысл слова “грязь”.

— Честно говоря… — сказал он наконец и сам удивился, насколько спокойно

прозвучало признание. — Не знаю.

Кулуп чуть усмехнулся — не насмешливо, а как человек, который любит моменты, когда реальность заставляет корректировать теории.

— Вот, — сказал он. — Мы привыкли, что “разумное” — это наш набор привычек. А

тут… другой набор.

Астра снова посмотрела на шкаф.

Няшка там, в дальнем углу, была почти не участником, а явлением. Высоко, на своей лежанке, она двигалась редкими, повторяющимися движениями. Ни суеты, ни оглядки. Никаких “реакций на гостей”. Казалось, она действительно ушла из сцены

— не ногами, а вниманием.

Как будто в этот момент она перешла в другое измерение.

Их разговор мог быть про философию, про воду, про разум, про протоколы — а она уже была чем-то совсем простым: большим животным, устроившимся на высоте, спокойным и самодостаточным. Большой кошкой, которая занята своим, и у которой нет причин ускоряться ради чужих ожиданий.

В комнате оставались снимки звёзд на стенах, тихий самовар, коробочки с едой — и ощущение, что “контакт” иногда выглядит не как диалог, а как совместное молчание в одном помещении, где каждый живёт по своим правилам.

Из шкафа вдруг закричал планшет — не тем бодрым голосом “службы поддержки”, а громко, с интонацией оповещения, как будто внутри кто-то резко прибавил громкость и решил, что так надёжнее.

— Внимание! — сказал он. — Цивилизация возрастом два миллиарда лет глубоко

соболезнует жителям дальнего космоса.

Флюкс замер так, будто его поймали на движении. Астра перестала жевать. Кулуп медленно повернул голову к шкафу, как к источнику плохих новостей, которые ещё не решили, плохие ли они.

Голос продолжал, почти торжественно — и от этого становилось только страннее:

— В целях гуманного размещения вам предлагается проживание на выбор: в зоопарке

либо в обсерватории.

Короткая пауза. Как будто там, внутри, давали им время “оценить варианты”.

— Сообщаем, что в зоопарке просторные вольеры и условия значительно лучше.

После этих слов в комнате на секунду стало очень тихо. Даже самовар, казалось, перестал существовать: был только шкаф, голос и эта фраза, которая не

укладывалась.

Астра первой нашла воздух для звука:

— Просторные… вольеры?

Флюкс смотрел в одну точку, и по его виду было непонятно, он сейчас смеётся внутри или пытается не ругаться вслух.

Кулуп, как всегда, выбрал тон человека, который фиксирует абсурд не эмоцией, а протоколом:

— Уточнение, — сказал он в сторону шкафа. — “Зоопарк” в вашем смысле — это что?

Няшка на шкафу не изменилась. Где-то вверху шевельнулся силуэт, как будто она просто переложила лапу. Её посвистывание стало чуть длиннее, но всё равно тихое, фоновое — как шум вентиляции.

Астра посмотрела на Флюкса.

— Ну что, — сказала она, уже почти спокойно, — мы же хотели в мэрию.

Поздравляю: мы пришли.

Флюкс наконец выдохнул:

— Слушай… если у них зоопарк лучше обсерватории, то мне страшно представить,

какая у них обсерватория.

Кулуп не улыбнулся, но глаза у него стали внимательнее.

— Это не угрозы, — сказал он тихо. — Это их форма заботы. Они правда считают,

что делают правильно.

И снова повернулся к шкафу:

— Передайте “глубокому соболезнованию”, что мы не просили “вольер”. Мы просили

инструкции, связь и помощь с возвращением.

Шкаф молчал секунду, будто переводил не слова, а саму идею “возвращения” в свой язык.

И где-то наверху, на своём диванчике, няшка оставалась большой спокойной кошкой

— как будто всё это, включая “зоопарк”, было чем-то совершенно обычным.

Планшет не стал держать паузу “для драматизма”. Он как будто быстро куда-то “сходил”, отстрелялся по протоколам — и вернулся с уточнениями тем же деловым тоном, только теперь уже без крика, почти буднично.

— Уточнение принято, — сказал он. — “Зоопарк” в местном значении — это место с

регулируемым микроклиматом.

Кулуп чуть наклонил голову:

— То есть… не клетки.

— Не клетки, — подтвердил планшет. — Микроклиматические секции. Условия на

планете сильно различаются; некоторым видам нужны специфические параметры. Это логично.

Астра медленно выдохнула, и в этом выдохе было: “ну хоть так”.

Планшет продолжил, как будто зачитывал справку к инструкции:

— Зоопарки почти пустые. Их не используют “для интереса”. Они существуют как

резерв на редкий случай внешнего падения. В среднем раз в миллион лет с неба падает кто-то вроде вас. Требуется место временного размещения.

Флюкс, не меняя позы, произнёс:

— Приятно быть статистикой.

Кулуп поднял палец, но не перебил — ждал, пока поток завершится.

— Вы сейчас находитесь в обсерватории, — сказал планшет. — Если помещение вам

подходит, допускается пребывание здесь. Дополнительно: вам разрешено

использовать каталоги для поиска вашего “Солнца” и ориентировочной

навигационной привязки.

Астра невольно посмотрела на карты и снимки на стенах — теперь они вдруг стали не декорацией, а инструментом. И тут же, почти машинально, подумала: а что, если правда попробовать найти своё?

Планшет продолжил сухо:

— Починка вашего корабля невозможна. Требуемые технологии отсутствуют. Это не

отказ из вредности. Это констатация.

Кулуп тихо сказал:

— Понятно.

— Дополнение: на планете избегают дальнего радиоизлучения и иных способов

“фонить” в космос, — продолжил планшет. — Поэтому отсутствуют средства дальней связи.

Флюкс посмотрел на тарелку под куполом — уже иначе, как на вещь, которая может слушать, но не отвечает.

— И почему так принципиально? — спросил он.

Планшет ответил без пафоса:

— Потому что если “фонить”, падения внешних объектов происходят значительно

чаще. По оценке местной стороны — примерно в сто раз. Это создаёт проблему размещения и контроля.

Кулуп усмехнулся одними глазами:

— То есть… они выключили вывеску “заходите”.

Астра положила ладони на колени, посмотрела на своих — и сказала неожиданно спокойно:

— Ладно. Значит, мы не “в клетке”. Мы в… климатическом приёмнике для редких

гостей. И в обсерватории, если повезёт.

Флюкс кивнул, но лицо у него оставалось жёстким.

— И всё равно вопрос тот же, — сказал он. — Что мы делаем дальше?

Планшет помолчал секунду, будто выбирал формулировку “человечески”.

— Дальше: ожидайте инструкций. Вероятнее всего вам предложат безопасные

условия, питание и ограниченную коммуникацию. Рекомендация: не пытайтесь самостоятельно организовать дальнюю передачу. Это нежелательно для местной стороны.

В зале стало тихо. Сверху, на своём шкафу-диване, няшка оставалась почти неподвижной — как будто весь этот разговор был не для неё. А Астра смотрела на звёздные карты и думала, что впервые за долгое время у них появилась странная роскошь: время. Не их выбор, не их план — но время, в котором надо решать, как вести себя, чтобы не стать тем самым “выпадающим раз в миллион лет”, которого хочется убрать с неба обратно… или хотя бы разместить так, чтобы он никому не мешал.

Флюкс резко развернулся к шкафу — так, будто хотел взглядом вытащить из него планшет вместе с голосом.

— Ты думаешь, они тебе правду говорят?! — выкрикнул он.

Планшет ответил сразу, ровно, без обиды — как отвечает прибор, который считает, что вопрос про правду решается не интонацией, а согласованностью.

— Они не скрывают особенностей своего вида и того, как у них устроена жизнь.

Объяснение внутренне согласовано и выглядит логично.