Последний Контакт

— Выясняет, преступники мы или нет, — шутливо и тревожно предположил Кулуп.

Флюкс только хмыкнул в шлем — шутка была слишком близко к правде, чтобы смеяться.

Вторая няшка, закончив, махнула: идём. И повела их пешком в сторону, подальше от вольера. Они шагали по дорожке между рельсами и корнями, мимо низких каменных будок и каких-то хозяйственных шкафов, пока не дошли до ворот.

Ворота были гигантские по местным меркам. Няшка остановилась, оглядела их — скафандры, мешок, рост — и сделала тот самый жест “пролезет / не пролезет”, как оценивают багаж в узком коридоре. Потом решительно открыла створку и махнула внутрь.

За воротами оказалась компрессионная камера.

Не “страшная”, не “военная”, а просто технологическая: толстые стенки, герметичная дверь, мягкое свечение. Они вошли, дверь закрылась. Был короткий шум — не угрожающий, а рабочий, как у нормальной системы. Давление менялось ощутимо даже сквозь костюмы — по тому, как иначе зазвучала комната, как иначе стал слышен собственный голос.

Потом открылась вторая дверь.

За ней было помещение с земной температурой и земным давлением. Настоящим. Тёплым. Ровным. И от этого почему-то стало не легче, а ещё страннее: как будто им показали, что “можно” — и это “можно” не случайно.

Обстановка напоминала тот планетарий — только без телескопов. Те же шкафы высотой в пару земных этажей, те же крепления и настилы, всё заточено под древолазов: лестницы, полки, площадки на разных уровнях, проходы, где удобно маленьким, цепким телам. Никаких “кроватей” в человеческом смысле — скорее пространство, где можно устроиться где угодно, если ты привык жить вертикально.

Няшка снова посвистела. Планшет у Астры бодро сообщил:

— “Это… восхитительно”.

И впервые за долгое время Кулуп не нашёл, что сказать.

Астра, едва сняв шлем, сразу поняла, что тут “по-земному” не только цифрами на табло.

Воздух был плотный и спокойный. Кислород — нормальный, человеческий. И главное

— никаких запахов леса. Ни смолы, ни сырой коры, ни пыльцы, ни влажной земли,

которой там, снаружи, казалось, пропитан даже металл рельс. Здесь воздух был как в хорошо обслуживаемом модуле: чуть суховатый на вдохе, ровный, будто пропущенный через фильтры.

Астра втянула носом глубже, прислушалась к ощущениям и сказала:

— Тут стерильно. И влажность… где-то шестьдесят процентов. Прямо “как дома”.

Она посмотрела на Флюкса и Кулупа:

— Снимайте шлемы. Деваться некуда.

Флюкс и Кулуп помедлили — просто по привычке, как перед шагом в воду, — но потом сняли тоже. И почти сразу у них, как по команде, исчезла последняя опора.

Флюкс сел у стены и сполз вниз, вытянув ноги, будто кто-то выключил у него внутри мотор. Кулуп добрался до ближайшего угла, прислонился к шкафу и закрыл глаза. Не драматично — просто потому что сил не было держать их открытыми.

Минуту все трое молчали так, как молчат люди после длинного перехода, когда слова кажутся лишним расходом энергии.

— Мы прошли километров пятьдесят сегодня, — наконец заметил Флюкс. Голос у него

был тихий, не жалующийся — скорее удивлённый тем, что организм вообще это сделал.

Астра только кивнула и, не вставая, устроилась на полу, поджав ноги. Ей вдруг стало всё равно, что это “не кровать” и “не мебель”. Хотелось одного — лежать.

Няшка в этом помещении словно перешла в другой режим. Не “гид”, не “астроном”, не “кошачья тень на шкафу” — а очень деловитая помощница. Она прошла куда-то за перегородку и вернулась с настоящими подушками и одеялами.

Подушки она аккуратно разложила рядом с каждым, словно отмечая, где чьё место. Одеяла не стала тащить наверх к настилам и полкам — там всё было высоко и для них действительно травмоопасно. Она просто расстелила их прямо на пол, как делают для усталых гостей в доме, где не принято усложнять.

Зато внизу — у стены — оказался настоящий камин. Камень, ниша, решётка. Няшка достала деревяшки, сложила их удивительно аккуратно и принялась разжигать огонь… обыкновенными спичками.

И делала это так осторожно, словно боялась взрыва: поднесла — отдёрнула руку, поднесла снова — чуть наклонила голову, как будто следила за самым опасным экспериментом в своей жизни. Но спичка вспыхнула, и у неё получилось с первого раза.

Флюкс, уже лёжа на одеяле, приподнял голову и заметил почти сонно:

— Ещё и когти кошачьи…

Он увидел, как из пальца няшки выдвинулся тонкий коготь — не для угрозы и не для красоты, а как инструмент. Она буквально настрогала мелких стружек для розжига: несколько быстрых движений — и на деревяшках появилась светлая кучка, как у человека с ножом, только нож был встроен в палец.

Огонь взялся мягко. Потрескивание было самым земным звуком за весь день.

Астра закрыла глаза и вдруг впервые за долгое время почувствовала не

напряжение, а простую вещь: тепло на лице.

И в этом тепле, среди чужих шкафов в пару этажей и странной “мебели для древолазов”, они наконец позволили себе провалиться в отдых — потому что сейчас, хотя бы на час, всё было решено за них.

Огонь в камине взялся ровно, без дыма, как будто тут жгли не деревяшки, а инструкцию. Треск был таким земным, что мозг на секунду решил: всё, мы дома, просто шкафы почему-то в два этажа — и тут же вспомнил про “преступника” в решётке и про компрессионную камеру. Флюкс лежал на одеяле, уткнувшись затылком в подушку, и смотрел в огонь так, будто пытался выжечь им последние сутки. Кулуп сидел боком у стены, с закрытыми глазами, но по тому, как он держал плечи, было видно: он не спит, он “на паузе”. Астра устроилась ближе к теплу и слушала тишину — стерильную, без лесных запахов, как в хорошем модуле, только с чужими лестницами и настилами для древолазов. И где-то в этом уюте пряталась мысль, что “уют” тут сделан намеренно. Не случайно. Как в зоопарке.

Свист пришёл не сразу. Сначала — будто вентиляция дала короткий тон, проверила себя и замолчала. Потом — второй. Потом — целая фраза, но не словами, а птичьим набором: чисто, складно, с идеальной паузой там, где у человека была бы запятая. Астра открыла глаза и увидела её: ту самую, из планетария — астронома, которая раньше слушала их сверху, с лежанки на шкафу, как будто “ушла

вниманием” в другое место. Сейчас она сидела тоже высоко — на полке у стены, подтянув хвост и сложив когти, и смотрела вниз огромными глазами спокойно, как на приборы, которые наконец перестали дёргаться. В полумраке камина стебельки с фасеточными глазами едва-едва мерцали — не дискотекой, а аккуратной, почти рабочей индикацией: я здесь; я вас вижу; я записала.

И вдруг она заговорила. Не по-человечески — и от этого стало хуже. Она не строила новых фраз, она воспроизводила их: как лирохвост воспроизводит бензопилу, только тут бензопила была… их собственная реальность.

— Вни-ма-ни-е! — пропела она Кулуповым тенором, но с птичьим “щелчком” на

гласных, будто слово было не словом, а командой для шкафа. — Ци-ви-ли-за-ци-я… воз-рас-том… два… мил-ли-ар-да… лет…

Астра дёрнулась и машинально потянулась к планшету, как к кресту на груди. Планшет, будто только этого и ждал, ожил и сам подстроил громкость — как тогда в обсерватории, когда он орал про “гуманное размещение” и “просторные вольеры”.

— …глубоко… собо-ле-зну-ет… жи-те-лям… даль-не-го… ко-смо-са, — допела няшка и

аккуратно наклонила голову, как будто проверила, дошло ли.

Флюкс сел резко, будто его дёрнули за нитку.

— Она… она сейчас сказала это? — прошептал он.

Няшка не ответила. Она сделала короткий “служебный” свист — и продолжила, совершенно без эмоций, как принтер:

— Вам… пред-ла-га-ет-ся… про-жи-ва-ни-е… на… вы-бор: в зо-о-пар-ке… ли-бо… в

об-сер-ва-то-ри-и…

Кулуп открыл глаза и посмотрел вверх так, как смотрят на прибор, который внезапно начал цитировать твою переписку.

— Она повторяет фразы, — сказал он тихо. — Как ворона. Только… ворона у нас

обычно ворует блестяшки, а не протоколы цивилизации.

Няшка, будто услышав слово “протокол”, оживилась: фасеточные стебельки дрогнули, и она выдала следующий кусок — уже голосом планшета, идеально попав в ту самую бодрую “службу поддержки”:

— Про-то-кол… мо-е-го… бра-та… по ра-зу-му… рас-шиф-ро-ван… за де-сять…

се-кунд! — и тут же, не меняя позы, снова стала “птицей”: — О-жи-дай-те… даль-ней-ших… ин-струк-ци-й.

Планшет в руках Астры пискнул и радостно перевёл свистовое послесловие так, будто это экскурсия:

— “Это… восхитительно”.

— Заткнись, — сказала Астра планшету так искренне, как не говорила людям уже

давно.

Няшка наклонила голову ещё сильнее. Потом очень тихо, почти шёпотом, но всё тем же безупречно-птичьим способом произнесла:

— Со-об-ща-ем… что… в зо-о-пар-ке… про-стор-ны-е… во-лье-ры…

И замолчала.

Тишина стала такой плотной, что её можно было резать когтём и строгать стружку для розжига.

Флюкс медленно перевёл взгляд на камин, потом на дверь, потом на шкафы, потом снова наверх.

— Это, — сказал он наконец, — самое страшное попугайство, которое я видел в

жизни.

Няшка, как будто поймала слово “страшное” как интересный звук, повторила его — но не смыслом, а формой: “стра-шно-е”, отстукивая слоги языком о нёбо, как о клавишу. Потом добавила — уже совсем тихо, почти ласково, и настолько не к месту, что от этого стало смешно и жутко одновременно:

— …при-кинь… да…

Планшет тут же услужливо подтвердил:

— “Это просто кайф”.

Кулуп закрыл лицо ладонью.

— Всё, — сказал он в ладонь. — Мы официально находимся в вольере с

демонстрацией речевых функций.

Няшка посмотрела на него внимательно, как на объект наблюдения, и вдруг — впервые — сделала что-то своё, не цитату: коротко посвистела, совсем не похоже на человеческую речь. Планшет замялся, подумал и вывел:

— Непереводимо. Песенный фрагмент.

Астра выдохнула — нервно, почти смешком.

— Вот. Вот оно. — Она кивнула вверх. — У неё, видимо, две кнопки: “официальное

оповещение” и “песня”. И обе одинаково опасны.

Няшка, будто согласившись, аккуратно слезла по шкафу вниз — цепляясь когтями без шума — подошла к камину, поправила одну деревяшку так, чтобы огонь горел ровнее, и снова забралась наверх. Там, на своей высоте, она устроилась как раньше — явлением, а не участником.

И уже почти в сон, когда тепло опять стало просто теплом, а не частью чужого эксперимента, Флюкс вдруг понял самое неприятное: она не “пугает” и не “играет”. Она делает ровно то, что умеет птица, когда хочет быть полезной.

Она приносит вам ваш собственный язык — как палку. И ждёт, что вы начнёте играть.

Шипение барокамеры они услышали раньше, чем увидели дверь. Не то чтобы в зоопарке было тихо — камин трещал, где-то в вентиляции работало что-то очень серьёзное, как будто всё помещение держали “на правильном дыхании” — но барокамера шипит так, что сразу понимаешь: кто-то сейчас войдёт, и у этого “кто-то” есть доступ к кнопкам.

Дверь в торце зала отъехала без скрипа. Сначала показалась пустота шлюза: белая, стерильная, будто кусок земной лаборатории вшили в инопланетную скалу. Потом из этой пустоты выкатилась вещь, от которой Кулуп невольно сел ровнее.

Трёхколёсный велосипед.

Не “велосипед” как у нас, а что-то между грузовой тачкой и детским

трёхколёсником: низкий, широкий, с очень честной рамой, с большим передним колесом и двумя задними, а сверху — платформа-корзина, притянутая ремнями. На платформе стояли металлические контейнеры с крышками и что-то мягкое в тканевом мешке. Всё это выглядело настолько бытово, что мозг на секунду выдал абсурдное: сейчас она привезла им пельмени.

За велосипедом вышла она — та самая, “астроном”. Поднялась в зал как ни в чём не бывало, поставила трёхколёсник на тормоз (тормоз был! — Кулуп это отметил отдельно, как моральную опору), поправила ремни и, не глядя на землян, очень деловито вытянула из корзины первый контейнер. Движения у неё были как у человека на ночной кухне: спокойно, уверенно, без театра. И от этого было одновременно смешно и страшно: ты не ждёшь домашней рутины от существа, которое вчера молча слушало тебя с высоты шкафа.

— В целях… гуманного… размещения… — пропела она вдруг голосом планшета, но с

птичьими паузами, как будто ставила точки когтем. — Вам… предлагается… проживание… на выбор…

Флюкс хмыкнул — коротко, не выдержал.

— Она снова это.

Няшка наклонила голову и продолжила, уже явно “по делу”, только “дело” у неё звучало как уведомление системы:

— …в зоопарке… либо… в обсерватории, — и тут же добавила неожиданно ласково,

как если бы это значило “приятного аппетита”: — Сообщаем… что в зоопарке… условия… значительно… лучше.

Она сняла крышку.

Запах ударил такой земной, что Астра на секунду закрыла глаза. Не потому что вкусно, а потому что мозг не любит, когда ему дают “дом” там, где он не должен быть. Пахло чем-то крахмальным, тёплым, чуть сладковатым и… рыбным

одновременно. То есть, если честно, пахло как столовая на корабле, где повар старается.

— Некоторым видам нужны специфические параметры, — пропела няшка Кулуповым

тенором, выговаривая “пара-мет-ры” так бережно, будто это еда. — Это… логично.

И поставила перед ними три плоских миски. Очень простых. Идеально моющихся. Почти вызывающе нормальных.

Кулуп посмотрел на миски, на её когти, на трёхколёсник, на барокамеру и обратно

— как инженер, который пытается найти, где тут скрыт подвох, и не находит, а от

этого тревога только растёт.

— А “ожидайте инструкций” будет? — спросил он машинально, и сам понял, что

говорит с птицей, которая умеет цитировать, но не обязана отвечать.

Ответ пришёл мгновенно, радостно и совершенно не туда:

— Дальше: ожидайте инструкций, — пропела она тем же тенором и… подтолкнула

миску чуть ближе к нему. — Ожидайте… инструкций.

То есть буквально: ешь.

Флюкс рассмеялся, уже не удержался. Смех у него вышел короткий, сухой — как у человека, которого наконец выпустили из слишком долгого напряжения.

— Это, — сказал он, — худшая озвучка ужина в моей жизни.

Няшка, будто поймав слово “ужин” как новый интересный звук, повторила его не смыслом, а формой: “у-жин”, затем подумала и выдала фразу, которая, по её внутренней логике, видимо означала “можно начинать”:

— Просторные… вольеры…

И, чтобы закрепить, постучала когтем по крышке второго контейнера, как по колоколу.

Астра взяла ложку. Ложка была… их. Земная. Не из кости и не из дерева. Металл, знакомый вес, гладкий край. Она посмотрела на няшку — та сидела на корточках рядом с трёхколёсником, хвост аккуратно поджат, и наблюдала так же, как наблюдают за экспериментом: спокойно, внимательно, без ожиданий “понравится/не понравится”.

— Ты нас кормишь как… — Астра поискала слово и сдалась. — …как людей.

Няшка, конечно, выбрала из этого не главное. Она выбрала самое смешное и самое ужасное одновременно: как людей.

— …как людей, — повторила она голосом Астры, с той же интонацией, с той же

усталостью на конце фразы — точней, настолько близко, насколько вообще можно повторить усталость чужого вида. И добавила своим коротким свистом, который переводчик не перевёл — но в свисте почему-то слышалось: ага.

Потом она вдруг дёрнула стебельками фасеток, словно вспомнила ещё одну “полезную” фразу, и выдала торжественно, как тост:

— Цивилизация возрастом два миллиарда лет глубоко соболезнует… — пауза, пауза,

и уже почти шёпотом, совершенно по-домашнему: — …голодным.

Кулуп поперхнулся. Флюкс опять фыркнул. Астра впервые за всё это время улыбнулась по-настоящему — не потому что смешно, а потому что где-то в этой жути вдруг появился нормальный абсурд, который можно пережить.

Няшка тем временем аккуратно собрала пустые крышки обратно в корзину, поправила ремни и, перед тем как уйти, сказала самым бодрым голосом, который у неё вообще получался — голосом планшета-информатора, но с птичьей точностью:

— Дальнейших инструкций… не будет.

И, на всякий случай, добавила, уже своим “вороньим” блоком, как печать на документе:

— Ожидайте.

После чего развернулась, взяла трёхколёсник за раму, и повезла его обратно в барокамеру так спокойно, как будто только что занесла соседям кастрюлю.

Дверь закрылась.

В комнате стало тихо — только треск камина и стук ложек по мискам.

— Я не знаю, что страшнее, — сказал Флюкс, — что она нас кормит… или что у неё

для этого есть транспорт.

Кулуп, не поднимая глаз от еды, буркнул:

— Страшнее всего то, что “ожидайте инструкций” теперь официально значит “кушать

подано”.

Астра кивнула, попробовала ещё раз и тихо сказала:

— Главное, чтобы завтра “просторные вольеры” не означали “добавка”.

Няшка ушла — и тишина сразу стала громче: треск камина, шорох упаковок, редкие короткие “проверил-ли-я-это-на-самом-деле” вдохи. Еда оказалась… не опасной, что само по себе звучало как плохая новость. Кулуп ел медленно, как в

лаборатории: сначала смотрит, потом нюхает, потом делает вид, что это научный жест, а не страх. Флюкс ел так, будто еда — это просто ещё один протокол выживания. Астра, наоборот, ожила: у неё глаза блестели от смеси “мы живы” и “мы в сказке, но сказка странная”.

И вот на этом фоне няшка вернулась — почти бесшумно, как будто воздух здесь был специально приглушённый. Она не принесла новых коробочек и не включила никаких “дальнейших инструкций”. Она просто подошла к стене и открыла одну из дверец шкафа.

Шкаф оказался не шкафом.

Внутри стояла аккуратная, плоская, совсем не “инопланетная” штука:

прямоугольный корпус, матовая панель, над ней — что-то вроде узкого окна, по краю — ряд одинаковых гнёзд. Всё выглядело так, будто кто-то делал компьютер, но очень старательно избегал слов “компьютер”, “порт” и “интерфейс”, чтобы не накликать гостей. На полке рядом лежали сменные носители — тонкие, как книги для детей, и такие же одинаковые.

Няшка повернулась к Астре и сделала жест, который можно было понять даже без переводчика: дай.

Астра, сглотнув, подняла свой планшет. Подняла правильно — двумя руками, как хлеб. Сказала, как будто это всё ещё возможно оформить как вежливый визит:

— Можно?

Планшет тут же, деловито и очень не к месту, пискнул своим ровным голосом:

— Обнаружен локальный терминал. Рекомендация: передать устройство для

синхронизации.

Няшка взяла планшет. Не жадно, не осторожно — спокойно. Так берут чужую вещь, если ты уверен, что она не чужая, а просто временно лежала не там. Потом, не глядя на людей, развернулась и… унесла его.

Кулуп дёрнулся:

— Эй.

Флюкс поднял ладонь: поздно.

Няшка подошла к соседней стене — там была ещё одна дверца, почти незаметная, как в купольном строении в планетарии. Открыла. Внутри — такой же “шкаф”, только побольше, и в нём едва заметно переливалось слабое, сотканное из шестигранников свечение — будто кто-то спрятал внутри холодный улей, который думает.

Няшка вставила планшет в нишу, как кассету, и закрыла дверцу.

И всё. Никакого торжества. Никаких “мы установили контакт”. Просто — щёлк.

Прошло несколько секунд, и в комнате раздался голос планшета, но уже не совсем его: интонации были те же — канцелярские, земные, наглые — а тембр словно вымыли, как посуду.

— Синхронизация выполнена. Доступ разрешён. Демонстрация: “Объект Cb.

Справочный диафильм. Уровень: гости”.

Астра, не удержавшись, всунула своё любимое:

— Проксима Няшка b.

Кулуп повернул голову медленно, как человек, который фиксирует новую болезнь экипажа:

— Астра…

— Ну а как ещё. Смотри, они же… — она махнула рукой вокруг, будто “они” были

везде.

Флюкс сказал коротко, как будто от этого зависела их психика:

— Показывай.

И “показывать” начали прямо здесь.

На противоположной стене — там, где они раньше приняли за полку — загорелся круглый экран. Не огромный, не кинотеатр: средний, как столешница. Чёрно-белый, на жидких чернилах, с такой чистой контрастностью, что он выглядел почти неприлично аккуратным в этом деревянно-каменном мире. На нём медленно, без мигания, сменялись изображения: ровные, строгие, будто страницы справочника.

А сверху на это чёрно-белое ложилась тонкая, полупрозрачная сетка из маленьких шестиугольников. Она была почти невидима, пока не начинала “дышать”: то вспыхнет по краю фиолетовым , то отзовётся зелёным, то уйдёт в красное и дальше — туда, где человеческий глаз уже сдаётся и остаётся только ощущение “что-то тут происходит”. И ещё — иногда эта сетка меняла не цвет, а ориентацию: будто картинка на секунду становилась “другой”, хотя чёрно-белый слой не менялся вовсе.

Кулуп смотрел на это как на фокус, который должен быть запрещён санитарными правилами.

— Это… подсветка?

Планшет отозвался торжественно, как экскурсовод на пенсии:

— Метки смыслового слоя. Для быстрой навигации. Для вас: игнорируйте.

Флюкс тихо фыркнул:

— Спасибо. Мы и так игнорируем.

Первый кадр был планетой.

Сфера в ортографической проекции, строгая, без облаков, с аккуратной легендой. Тёплая сторона — подзвёздный океан в центре, вокруг него подкова

суперконтинента, разорванная проливами на субконтиненты. Тёмная — прохладное полушарие с большим океаном и россыпью островов, как будто кто-то не мог остановиться, рисуя архипелаги. Рельеф был подписан не буквами, а формами: горные ребра — тонкими штрихами, как на старых картах; долины — мягкими пятнами; моря — гладкой заливкой.

Планшет сказал с такой важностью, будто демонстрировал запуск межзвёздного двигателя:

— Объект Cb. Суша: сорок семь целых две десятых процента. Из них горные

биогеоценозы: семьдесят три процента. Устойчивый влагооборот. Облака:

постоянные. Катастрофы: редкие. Рекомендуется для: долговременного проживания.

Астра вскинулась:

— Видишь?!

Кулуп буркнул:

— “Рекомендуется”… как гостиница.

Следующие кадры шли серией “видов”: дневная сторона — леса так плотны, что под ними чернота; высокогорья — как сломанные зубья; побережья — изрезанные, как бумага после детских ножниц. Прохладное полушарие — чуть темнее, в океане тёплые пятна, вдоль наветренных берегов — фьорды и острова.

— Подсветка отдалённой пары звёзд: 57 процента, — объявил планшет, явно

наслаждаясь цифрами. — В оптическом диапазоне: много. В инфракрасном:

достаточно.

Флюкс сказал ровно:

— Конечно. Чтобы было… достаточно.

А потом пошла “цивилизация”.

Планшет заранее набрал воздуха, как если бы воздух был нужен для пафоса:

— Архитектура. Великие и бесподобные достижения древней цивилизации.

И на экране появился домик.

Маленький, деревянный, одноэтажный, на дереве — с настилом и ограждением, с лестницей-верёвкой, с крышей, которую можно было бы снять и использовать как крышку от коробки. Домик выглядел так, будто его строили руками существа, которое не любит спускаться на землю и любит, когда всё рядом: вход, еда, наблюдение, сон.

Следом — каменный дом на грунте. Два, иногда три этажа, грубые блоки, узкие проёмы, внутри — пусто и чисто, как в сарае для инструментов. Чуть дальше — здания похожие на то, где они сейчас: купол, один высокий этаж, стены каменные, внутри — деревянные галереи и шкафы-шкафы-шкафы. Не “дворцы”, не “небоскрёбы”. Скорее — большие клетки для больших мыслей.

— Масштабирование инфраструктуры без избыточной сложности, — торжественно

продолжал планшет. — Устойчивость. Ремонтопригодность. Принцип повторения.

Кулуп шепнул, не отрываясь от экрана:

— У нас это называется “склад”.

Астра прошипела:

— Тсс. Это красиво.

Флюкс промолчал, но уголок рта у него дрогнул.

Дальше — транспорт.

Сначала — гужевые животные. Крупные, терпеливые, с какой-то местной “сборкой” тела, которую человеческий мозг пытался свести к “лошадь” и не мог. На них были подвешены корзины, шины, коробки — всё простое, всё “вещь”.