Преследуя Ноябрь

– Как вы и просили, вас двоих доставят в аэропорт, из которого ты, Новембер, прибыла сюда, – говорит Блэквуд и откидывается на спинку своего кресла. Эта расслабленная поза ничуть не смягчает выражение ее лица. – После этого вы будете сами за себя отвечать.

– Спасибо, – говорю я, все еще не веря, что она нас отпускает.

Блэквуд переводит взгляд с меня на Аша:

– Перед отъездом вы оба получите свою одежду и личные вещи. – Она протягивает нам по толстому конверту. – И это.

Заглянув в конверт, обнаруживаю в нем толстенную пачку стодолларовых купюр.

– Вот же ч…

Блэквуд вскидывает на меня глаза. Осекаюсь, хотя все и так уже успели понять, что я имела в виду. Аша, судя по всему, происходящее откровенно забавляет. Черт подери, откуда взялись все эти деньги? Надо думать, от папы. Но ведь это добрая половина всех его сбережений, не меньше.

– У вас есть ко мне вопросы по логистике? – спрашивает Блэквуд. Она так подчеркивает слово «логистика», что я понимаю: сейчас нужно избегать разговоров вроде того, который мы с ней вели две ночи назад, когда открыто обсуждали ее дружбу с моим отцом. Теперь я жалею, что не расспросила ее подробнее о том, как она училась в Академии вместе с моими родителями, и о том, какими они были тогда. Еще до того, как сбежали из Европы и от своих Семей и обосновались в Америке.

– Как нам связаться с вами, если понадобится? – спрашиваю я, вдруг понимая, что не готова навсегда распрощаться с Академией.

Она кивает, и в уголках глаз у нее появляется чуть заметная улыбка:

– Обычным способом – через контакты ваших Семей.

Раскрываю рот, чтобы сказать, что не имею ни малейшего представления о том, что это за контакты такие, но решаю промолчать – ведь в кабинете охранники.

Блэквуд смотрит на Аша, но он даже не думает о чем-то ее просить. Он совершенно невозмутим, словно мы просто уезжаем на каникулы повидаться с родней.

– Если это все, – продолжает Блэквуд, – охранники вас проводят. Вы переоденетесь и приготовитесь к отъезду.

Мы с Ашем встаем.

– Счастливого пути. Увидимся, когда вы вернетесь в Академию, – говорит Блэквуд, и, хотя голос ее звучит так же холодно и отстраненно, как и всегда, я понимаю, что она по-своему желает нам удачи.

– Спасибо, – с улыбкой отвечаю я. Жаль, что, пока была возможность, я не поблагодарила ее за защиту. Когда мы говорили после нападения Коннера, я была сама не своя от усталости и к тому же тревожилась, что отец не оставил никаких подсказок и я не знаю, где его искать.

В последний раз смотрю на Блэквуд, понимая, что, даже если по окончании этой безумной миссии мы останемся в живых, вряд ли обстоятельства сложатся так, что я соглашусь оставить отца и вернуться сюда. А еще мне самой не верится, но я понимаю, что буду скучать по ее строгости и гениальным стратегическим играм. Вряд ли я когда-то сумею до конца понять все, чему Блэквуд пыталась меня научить, но благодаря ей я стала лучше.

Мы с Ашем выходим из кабинета, и, когда дверь за нами закрывается, я чувствую, что в моей жизни окончилась очередная глава. Покидая Пембрук, я не понимала, что отныне все будет иначе. Но теперь, готовясь к отъезду из школы, знаю, что мой мир снова изменится.

– Они нас снова усыпят? – спрашиваю я у Аша, пока мы спускаемся по лестнице.

– О, конечно, – отвечает он с улыбкой, и мне сразу становится легче.

Спустившись на первый этаж, мы сворачиваем в едва освещенный коридор. Охранник, приставленный к Ашу, останавливается перед дверью рядом с учительской и отпирает ее.

– До встречи в Америке, – говорит Аш и исчезает за дверью.

Вместе с другим охранником я подхожу к соседней двери, и он, точно так же не проронив ни слова, отпирает ее. Прохожу внутрь и слышу, как за спиной щелкает замок. Комната небольшая и уютная – примерно так, наверное, выглядят номера в старинных замках, превращенных в гостиницы. Здесь пестрый гобелен на стене, широкая кровать с деревянными столбиками и балдахином и изящный письменный стол. Жарко пылает камин, и от этого в комнате тепло и приятно.

В изножье кровати замечаю свою дорожную сумку – синяя шотландка и потертые ручки смотрятся неуместно на фоне старинной мебели. Провожу пальцами по знакомой мягкой ткани, расстегиваю черную молнию и понимаю, что сумка по-прежнему пахнет домом.

От вида лежащих внутри осколков прежней жизни у меня болит сердце. Моя наволочка с соснами, старая папина футболка, которую я носила вместо пижамы, митенки из искусственной кожи, которые мы с Эмили купили в прошлом году, решив, что запустим новую моду. Правда, митенки оказались слишком теплыми для лета и совершенно непригодными для зимы, носить их можно было всего пару недель осенью, когда воздух только начинает охлаждаться, зато в эту пару недель мы их вообще не снимали, стремясь отбить потраченные деньги, а друзья без конца шутили над нашей мотоциклистской экипировкой. Эмили не обращала на шутки никакого внимания: она считает, что Пембрук слишком мал и ни одной оригинальной идее в нем не прижиться.

От воспоминаний у меня перехватывает дыхание, по телу разливается предвкушение перемен. Сбрасываю на пол шерстяной плащ, белую льняную школьную рубашку, черные штаны и переодеваюсь в свои любимые джинсы и удобный свитер. Домой. Я еду домой. Сев на край кровати, выуживаю из чемодана высокие коричневые ботинки. Не успеваю их надеть, как слышится стук в дверь.

– Входите! – кричу я.

Дверь открывается, появляется охранник со стаканом непрозрачной жидкости; надо полагать, это мое снотворное. И я вновь остро осознаю, что у меня две жизни: одна в Пембруке, простая и спокойная, другая в мире Стратегов, смертельно опасная.

Надеваю ботинки, застегиваю сумку. Я бы спросила у охранника, что будет дальше, но он мне не ответит, так что и пытаться не стоит. Он отдает мне стакан, и я устраиваюсь на кровати. Кто знает, насколько быстро подействует снотворное, а мне совсем не хочется разбить голову, грохнувшись на пол. Нюхаю жидкость в стакане, но она ничем не пахнет. Вопросительно смотрю на охранника, но он просто глядит на меня с обычным для его коллег отстраненным выражением на лице.

Не знаю почему, может, просто от радости, что возвращаюсь в Пембрук, но я принимаюсь насвистывать веселую мелодию, а потом залпом выпиваю солоноватую жидкость и протягиваю стакан охраннику. И хотя выражение его лица не меняется, я точно вижу в его глазах веселые искорки.

– Не переживайте, – говорю я. – Я никому не скажу, что вы считаете меня забавной. – Еще мгновение ничего не происходит, а потом все вокруг расплывается, словно я смотрю в залитое дождем стекло. – Я тоже считаю, что я забавная. – Не успев договорить, падаю на мягкую кровать. – Уи-и-и-и!

* * *

Резко охнув, поднимаю голову с белоснежной наволочки. Моргаю, и все вокруг выплывает из пелены. Быстро, с неистово бьющимся сердцем, озираюсь, пытаясь понять, где я оказалась. Лежу на огромной кровати. У широкого, закрытого шторой окна стоит кресло. Еще в этой комнате есть письменный стол, а над ним большой плоский телевизор. Тру лоб, сажусь, недоуменно разглядывая современную обстановку. А потом вспоминаю про снотворное и про то, что я уехала из Академии.

Спускаю ноги с кровати на мягкий ковер, где стоят наготове белые тапочки. Я что, в гостинице? Мне хочется смеяться: так бывает, когда видишь страшный сон, а потом просыпаешься и испытываешь такое облегчение, что даже голова кружится. Но эта комната – раньше я сочла бы ее просто роскошной, сфотографировала бы и отправила снимки Эмили – теперь, после Академии, кажется мне чуждой.

Я встаю и потягиваюсь. Все тело болит. Чувствую резкие запахи: цветочный стиральный порошок, чистящие средства с ароматом лимона. В средневековом быту Академии ничего подобного не было; подозреваю, что все проблемы там решались при помощи мыла.

Отдергиваю тяжелые шторы и впускаю в комнату солнечный свет. Похоже, уже день. Снова оглядываю комнату, все это пышное великолепие, и замечаю на стене ряд выключателей. На миг застываю от удивления: мне даже в голову не пришло, что можно было не отдергивать шторы, а просто включить свет. Поразительно, что после нескольких недель в Академии я чувствую себя чужой в мире, в котором прожила всю жизнь. Я где-то слышала про обратный культурный шок, но с ним примерно то же, что с пищевым отравлением: все мы считаем, что нас-то это точно не коснется, до того самого мгновения, когда приходится пулей мчаться в уборную.

Беру с прикроватного столика пульт, внимательно осматриваю его, включаю телевизор. На экране возникает местная новостная передача, и я морщусь. Звук оглушает, от ярких красок болят глаза. Выключаю телевизор и, когда картинка исчезает, с облегчением выдыхаю. Но я ведь любила смотреть телик?

– Аш?

Мой голос звучит удивительно хрипло.

– Я здесь, – слышится в ответ.

Прохожу в соседнюю комнату – гостиную с высокими эркерными окнами и чересчур широкими диванами. Меня поражает, как много вокруг электроприборов: еще один телевизор, кофеварка, колонки… и мой телефон. При виде последнего по телу бегут мурашки.

Я подлетаю к журнальному столику – и сразу понимаю, что это просто пустой чехол с картинкой из «Унесенных призраками» Миядзаки: уголок треснул, когда я уронила его на пол в кухне месяца два тому назад. Переворачиваю и, хмурясь, гляжу на пустоту в том месте, где должен быть телефон. Касаюсь пальцами блестящей подвески-звездочки: у Эмили такая же луна. А потом растерянно поднимаю глаза на Аша. Но он, кажется, этого ждал.

– В Академии телефоны запрещены, – говорит он. – Если он был при тебе, когда тебя привез отец, его уничтожили.

– Уничтожили? – повторяю я, недоверчиво глядя на него. – А нельзя было просто его выключить или, не знаю, сим-карту вытащить?

Темные влажные волосы Аша аккуратно расчесаны. На нем белая рубашка, светло-серый свитер, черный пиджак и дорогие с виду джинсы. Я застываю на месте. Никогда не видела его в чем-то, кроме школьной униформы, а теперь он выглядит так, словно сошел со страницы модного журнала.

– Есть технологии, позволяющие отследить твой телефон вне зависимости от того, есть ли в нем сим-карта, – говорит он. – Это проще сделать, когда телефон включен, но если постараться, то можно засечь и выключенный. Нет смысла рисковать.

Провожу пальцами по чехлу. Я почти год пускала слюни на этот телефон. Я купила его себе на день рождения, потратив все деньги, которые заработала, присматривая за детьми. Всего-то четыре месяца назад.

– Знаю, глупо грустить из-за телефона после всего, что случилось, – хмуро говорю я и тяжело вздыхаю. – Но мне… грустно.

Я не признаю́сь Ашу, что телефон был последней вещью, связывавшей меня с нормальной жизнью обычного подростка. И мне не хотелось эту связь обрывать. Пропущенные сообщения от Эмили, фотографии за последние пару месяцев, которые я не успела перекинуть себе на компьютер, заметки про трюки с ножом и рапирой, которые я осваивала. У меня словно по кусочкам отнимают всю прежнюю жизнь.

Аш кивает, очевидно не осуждая меня за легкомыслие, и улыбается мне.

– Ты и правда очень красивая, – говорит он и, усмехнувшись, прибавляет: – Никогда не думал, что скажу это девушке с кучей блесток на чехле для телефона. И все-таки это правда.

Я тоже смеюсь, и мысль о гибели моего телефона больше не кажется такой уж дикой. Коса у меня растрепалась, выбившиеся прядки волос свисают на лоб. На мне поношенные, обтертые снизу джинсы, разные носки и просторный свитер, в котором я приехала в Академию Абскондити.

– Похоже, ты еще не отошел от снотворного и у тебя мозги не в порядке, – говорю я. – Кстати, об этом: как мы оказались в гостинице?

Аш пожимает плечами с таким видом, словно это вообще не важно.

– Система доставки в Академию – это тайна, такая же, как и местоположение школы. Она позволяет держать в секрете, где именно находится Академия. Каждый раз, когда мы с Лейлой возвращаемся домой, в Египет, нас доставляют в разные места.

Оглядываю гостиную, словно среди диванных подушек кроется ответ на мой вопрос, но она совершенно лишена индивидуальности и выглядит именно так, как и должна выглядеть комната в дорогой гостинице. Тут же вспоминаю, как Аш предупреждал, что нет смысла гадать, где находится Академия, а я все равно продолжала анализировать каждую мелочь.

– То есть это просто гостиница, никак не связанная со Стратегами? – спрашиваю я, откровенно разочарованная тем, что в нашем номере нет ничего особенного.

– Это обычный гостиничный номер, – подтверждает Аш.

Снова встречаюсь с ним взглядом и вижу, что он по-прежнему улыбается.

– Что? – спрашиваю я, гадая, что со мной не так: к щеке прилипли волосы, на губах слюна? Такое со мной уже не раз бывало.

Но вместо ответа он просто подходит ко мне. Глаза у него буквально разгораются, и у меня внутри что-то подпрыгивает и переворачивается. Он отводит от моего лица выбившуюся прядь волос, обнимает меня за шею. И притягивает к себе.

– Если бы ты могла увидеть себя такой, какой я тебя вижу, то поняла бы, что ты безупречна, – говорит он. Дыхание у него свежее, мятное, и я вдруг понимаю, что еще не успела совершить ни единой утренней процедуры.

Он наклоняется ко мне, но ровно в тот миг, когда он уже готов коснуться моих губ, я отворачиваюсь, быстро чмокаю его в щеку и отхожу.

– Я ни за что тебя не поцелую, потому что ты только что из душа и в придачу, – я обвожу его широким жестом, – вот так вот одет.

Он смеется:

– Ты не станешь со мной целоваться из-за одежды? Может, мне переодеться? Это несложно.

– Ты понимаешь, о чем я, – говорю я и тоже улыбаюсь ему. – Ты выглядишь как картинка из журнала, а я даже зубы не почистила. Я приму душ, а потом нам надо успеть на автобус до… – по привычке осекаюсь: в Академии я приучила себя никому и ничего не рассказывать о доме, – Пембрука, – продолжаю я. – Думаю, мы в Хартфорде, ведь Блэквуд сказала, что отправит нас в аэропорт, из которого я прилетела.

Подхожу к окну, отдергиваю шторы, вижу городские улицы, типичные новоанглийские дома – и вдруг снова чувствую, что мне не по себе. Машины на улицах ездят чересчур быстро, здания слишком сверкают в ярких лучах солнца. При виде широкого, раскинувшегося до самого горизонта неба я чувствую себя уязвимой.

– Это определенно Хартфорд, – говорю я, не находя в этой новости утешения, которого ожидала от мысли, что я почти дома. – Если я правильно помню, нужный нам автобус ходит раз в час.

Задергиваю шторы и поворачиваюсь к Ашу. Его присутствие успокаивает гораздо лучше, чем созерцание родного штата. Еще месяц назад поездка в Хартфорд была для меня приключением: мы болтались по магазинам с Эмили или вместе с папой бродили по антикварным лавкам в поисках старинных ножей. Неужели я и правда так изменилась? Готовясь к отъезду из Академии, я задавалась тем же вопросом, вот только отвечала на него иначе. Тогда мне казалось, что я стала сильнее, умнее, проницательнее. Теперь же я просто не понимаю, кто я.

– Я закажу завтрак, – говорит Аш, внимательно вглядываясь в мое лицо. Я не отвечаю, и он прибавляет: – Не придавай всему этому слишком большое значение. После Академии всем нужно время, чтобы освоиться.

Признательно киваю. Я рада, что он понимает.

– Я как будто привыкла жить средневековой жизнью. И не вернулась назад, домой, а, наоборот, совершила путешествие в будущее.

– Я тоже так себя чувствовал в детстве, когда родители возили нас с Лейлой в Европу, чтобы познакомить со Стратегами или поучаствовать в каком-нибудь задании, – говорит Аш. – Те же парижские улицы по сравнению с нашим поместьем казались нам страшно шумными, буквально оглушали.

Потрясенно молчу. Да, он описывает нечто сродни моим теперешним ощущениям. Но его детство было совсем не таким, как мое.

– В вашем поместье?

Теперь молчит Аш – наверное, осознает ровно то же, что только что осознала я.

– Устройством оно напоминает Академию, но в меньшем масштабе, – объясняет он. – У каждой Семьи есть поместье. Они скрыты на самом виду, не спрятаны среди лесов, как Академия, но ни один не-Стратег все равно не сумеет понять, что это такое на самом деле.

Гляжу на него так, будто он только что сказал мне, что небо на самом деле не голубое, а зеленое.

– Погоди-ка. Ты вырос в замке?

– Скорее в особняке, но да, – отвечает он.

– Умоляю, скажи, что у вас было электричество, – требую я, но уже мысленно готовлюсь разинуть рот от изумления.

Аша моя реакция явно забавляет: лицо его освещает улыбка, и от этого буквально подгибаются коленки. У меня и до него были парни, но ни один из них не вызывал такого ошеломляющего, сбивающего с толку, путающего мысли чувства, как Аш.

– Электричество у нас было, – отвечает он, и я подмечаю у него в глазах веселые искорки, – но мы умеем обходиться и без него. Наши родители считают, что раз Стратеги на протяжении тысячелетий справлялись без помощи гаджетов, то и мы должны. А зависимость от современных технологий может нас ослабить.

– А мне казалось, Лейла говорила, что в каждой Семье есть свои технические специалисты, – говорю я, в очередной раз осознавая, как мало знаю о мире Стратегов.

– Так и есть, – соглашается Аш, – но мы нечасто к ним обращаемся. Штука в том, что, даже если бы их не было, мы все равно справлялись бы со своей работой.

На кровати в спальне моих родителей лежат две пары черных перчаток, две черные вязаные шапочки и два серых шерстяных шарфа.

– У меня для тебя задание, очень важное, – говорит мама с таким видом, словно доверяет мне тайну. – На улице прекрасная зимняя погода. Выпал свежий снег. К нам едет тетя Джо.

Я ловлю каждое ее слово.

– Мы с папой подумали… – она делает театральную паузу, – что нам стоит покататься на санках.

Я даже подпрыгиваю от радости.

– На санках! – вскрикиваю я, сжимая руки и не сводя с нее глаз.

Папа улыбается, глядя на нас. Он сидит в удобном кресле у окна и читает газету.

Мама усаживает меня на кровать.

– Но у нас, как видишь, возникли трудности, – объясняет она. – Мы с папой перепутали перчатки, шарфы и шапки. Прежде чем мы выйдем из дома, тебе придется нам помочь и разобраться, что здесь чье.

Мне очень хочется помочь маме. Осматриваю черные перчатки и сразу хватаю пару, лежащую ближе ко мне.

– Это твои, – говорю я. – Они меньше.

Мама ободряюще улыбается мне.

– А что с шапками? – спрашивает она.

– Твоя с помпоном, – отвечаю я, бесконечно довольная тем, что знаю ответ.

– Правильно, – соглашается она, садится рядом со мной на кровать и обнимает меня. – Остались шарфы.

Смотрю на серые шерстяные шарфы, надеясь что-нибудь заметить, но кажется, что они неотличимы. Беру их в руки, переворачиваю.

– На ощупь они одинаковые? – спрашивает мама.

Киваю.

– Пахнут одинаково? – продолжает она.

Подношу шарфы к лицу. Кажется, они и правда пахнут одинаково. Внимательно всматриваюсь, гадая, как же раскрыть эту тайну, ведь тогда мы пойдем кататься на санках. Мама больше ничего не говорит, а я не прошу мне помочь: я знаю, теперь она ждет, что я сама все разгадаю.

А потом я вижу ответ на свой вопрос.

– Это твой! – радостно выкрикиваю я и протягиваю ей шарф, который держу в левой руке.

Мама сияет от радости.

– Я же тебе говорила, что она узнает обтрепанный край, – торжествующе объявляет она папе.

Мотаю головой. Я не заметила, что ее шарф обтрепался с одного края, но теперь, сосредоточившись, вижу и это.

– Нет, мама, на нем был твой волос, – гордо объявляю я.

Она внимательно смотрит на свой шарф и снимает с него длинный темный волнистый волос. А потом с широкой улыбкой глядит на меня:

– Ну и ну, какая же ты умница!

Толкнув меня на подушки, мама принимается меня щекотать и обнимать.

– И откуда только у меня взялась такая сообразительная дочка?

Она покрывает мое лицо поцелуями, и я хохочу.

– Отложи газету, Кристофер! – восклицает мама. – У нас свидание со снегом!

– Какие задания вы выполняли с родителями? – спрашиваю я, уверенная, что задания, которые я получала в детстве, от них здорово отличались.

– В основном шпионские, – отвечает Аш. – Родители учили нас договариваться, чтобы получить информацию, и перемещаться так, чтобы никто не заметил.

Киваю, гадая, стали бы мои родители учить меня этому, если бы мама не погибла так рано. Конечно, папа тоже по-своему меня тренировал, но я до сих пор не понимаю, почему он не рассказал мне правду. Почему не сказал, что мы Стратеги.

– Закажи все, что у них есть, – говорю я, махнув рукой в направлении меню, которое Аш так и не отложил. – Умираю с голоду.

Он расплывается в улыбке, и я снова не могу оторвать от него глаз.

– Я закажу все, что у них есть.

Улыбаюсь ему в ответ:

– И прекрати смотреть на меня вот так. Ты слишком привлекательный. Это нечестно.

Аш хохочет:

– Понял. Заказать еду. Не быть привлекательным. И одеваться по-другому.

– Вот именно, – подтверждаю я. – А если это не сработает, придется чем-то закрыть тебе лицо. Тогда я смогу думать не только о том, что хочу тебя поцеловать. Теперь занимайся своими делами, а я пойду собираться. Нам уже давно пора ехать.

Идя в спальню, слышу, как Аш фыркает у меня за спиной.

Пару мгновений я просто стою посреди современного гостиничного номера и гляжу на свою клетчатую дорожную сумку, осознавая, что еще не привыкла к этой незнакомой – а на самом деле такой знакомой – реальности. Уезжая из Коннектикута, я была спокойна. Мой мир казался совсем маленьким. И семья была маленькая. И у меня было все необходимое. Но теперь все не так.

Расплетаю косу, выуживаю прядь волос, которую мне дала Лейла, и прижимаю к груди, словно эта прядка способна ответить на все мои вопросы, словно она поможет мне найти себя.

Глава 7

Чем ближе мы подъезжаем к моему родному городу, тем хуже я себя чувствую. Весь последний час борюсь с желанием оглянуться, посмотреть на других пассажиров, проверить, не грозит ли нам какая-то опасность. Но вместо этого просто ерзаю на сиденье и стучу пальцами по подлокотнику: сидеть спокойно я не могу. С тех самых пор, как мы вышли из гостиницы, меня не оставляет это незнакомое, странное чувство, будто из-за каждого угла на нас может выпрыгнуть нечто жуткое, зловещее. Аш сказал, что вряд ли в том же самом автобусе, на котором поедем мы, окажется кто-то из Стратегов, но заставил меня надеть парик, который очень кстати нашелся у него среди вещей, и вел себя при этом так, будто это самое обычное дело – брать с собой в дорогу не только зубную щетку, но и реквизит для маскировки.

Гляжу в окно на знакомое шоссе, вдоль которого ровными рядами высажены деревья, но от этой монотонности мне еще тревожнее. Дергаю за конец кривоватого шарфа, который Эмили связала мне прошлой зимой, смотрю на Аша. Он тоже с головой погрузился в размышления.

Автобус тормозит, но вместо облегчения оттого, что мы наконец добрались, я испытываю новый приступ страха. Мне страшно обнаружить дома подтверждение тому, что папа в опасности. А еще я боюсь не найти вообще ничего.

– Идем? – спрашивает Аш, и я понимаю, что автобус уже остановился, а сам он стоит в проходе и снимает наши сумки с полки под потолком.

– Ага, – отвечаю я.

Встав, украдкой расматриваю других пассажиров. Все они кажутся совершенно обычными людьми: две семьи, одна со спящим младенцем, пара девушек в наушниках, лет двадцати с небольшим, и так далее. Но если бы здесь были Стратеги, они бы наверняка постарались не выделяться на общем фоне. Я вообще смогла бы понять, что за нами следят?

Больше никто не выходит, и это радует: если бы с нами приехал кто-то из местных, меня бы, скорее всего, узнали, несмотря на парик, и забросали вопросами насчет того, куда я пропала. Уже через час весь город знал бы, что я вернулась, а в дверь нашего дома очень скоро постучался бы шериф Билли.

Вслед за Ашем выхожу из автобуса. Деревья стоят голые, морозный воздух обжигает, хотя солнце сейчас в зените. Натягиваю шапку на уши, надеваю перчатки. Автобус отъезжает, и мы остаемся стоять на Спринг-Роуз-лейн[3], вдоль которой, словно оправдывая ее название, в теплое время года цветут дикие розы. По этой улице я ходила столько раз, что даже и не сосчитать.

– Видишь эти цветы? – спрашивает мама, указывая на кусты по обеим сторонам улицы, усыпанные бледно-розовыми цветками. – Это шиповник. Rosa rugosa.

– Rosa rugosa, – повторяю я.

– Понюхай, – говорит мама и подносит к моему лицу ветку с розовыми цветками; я расплываюсь в улыбке, и она тоже улыбается мне. – Чудесный запах, правда? Дикие розы всегда пахнут лучше других цветов. Знаешь почему?