Преследуя Ноябрь

Мы с Эмили выпрыгиваем из пикапа и с восторгом хрустим подошвами по свежему снегу. Нас охватывает та особая радость, которую испытываешь, когда делаешь что-то восхитительное, пока остальные торчат на уроке математики.

В дверь моей спальни кто-то стучится. Вытираю лицо полотенцем.

– Войдите.

Входит Пиппа, молодая служанка, приставленная к нам с Лейлой. Через согнутую руку у нее переброшена моя свежевыглаженная одежда.

– Доброе утро, – произносит она, хотя ее приветствие звучит скорее как вопрос. Затем кладет на сундук, стоящий у изножья кровати, черные штаны и белую льняную рубашку.

– Спасибо. – Я стараюсь, чтобы ответ прозвучал бодро, но у меня ничего не выходит.

Пиппа окидывает взглядом мои перебинтованные руки, выглядывающие из рукавов ночной рубашки, и озабоченно морщит лоб. Поскорее опускаю рукава, прикрывая повязки, но этот жест мгновенно напоминает мне про вчерашний сон. Я пытаюсь улыбнуться Пиппе веселой улыбкой, но сердце у меня не на месте. Если я даже Пиппу не могу убедить, что со мной все в порядке, то точно не сумею убедить в том же своих соучеников, истинных специалистов по дезинформации.

Пиппа останавливается на полпути к двери и встречается со мной глазами, словно хочет что-то сказать. Но в это мгновение входит Лейла, и Пиппа, извинившись, исчезает. С трудом подавляю желание окликнуть ее, чтобы попрощаться, обнять, поблагодарить за то, как она обо мне заботилась. «Никто не должен догадаться, что мы уезжаем», – напоминаю я себе.

– Я ей скажу, – тихо говорит Лейла, когда дверь в коридор захлопывается. Лейла провела несколько дней в карцере, но выглядит так же изысканно и безупречно, как и всегда. Длинные черные распущенные волосы падают на плечи блестящей, гладкой волной. – Хотя я считаю твое поведение излишне эмоциональным, Пиппа хорошая девушка, и ей будет приятно, если я передам ей привет от тебя.

В голосе Лейлы я не слышу никаких чувств, словно она считает, что вежливость – лишь формальность. Благодарно киваю.

– Поскольку вы с Ашем сегодня уезжаете, пора подумать о том, где сейчас может быть твой отец, – продолжает Лейла, и я снова ощущаю острый приступ тревоги. – Как тебе кажется, он из тех, кто станет сразу мстить за гибель твоей тети? Или из тех, кто сначала спрячется, соберет информацию, разработает более сложный план?

– Мне хочется сказать, что он не из тех, кто сразу кидается мстить, – говорю я и прикусываю большой палец. – Но если я чему-то и научилась в этой школе, так это тому, что почти ничего не знаю о собственном отце. – Поднимаю глаза на Лейлу и продолжаю: – Я могу только предполагать, что он задумал что-то опасное. Иначе он не отправил бы меня сюда.

– Ясно, это уже что-то, – заключает Лейла своим обычным тоном прилежной ученицы. – Если он решил проникнуть на территорию Львов, это точно небезопасно.

Опускаюсь на край кровати.

– Я полночи не могла уснуть, потому что думала об этом.

Лейла убирает за ухо прядку волос и садится на кровать рядом со мной.

– Если он преследует Львов, то, вероятнее всего, отправился в Великобританию. Там сосредоточена их власть, там живет Яг, там у Львов самые сильные союзники. – Она пересаживается так, чтобы смотреть мне прямо в глаза. – У нашей Семьи есть связи в Великобритании. Они есть у всех Семей. – Она замолкает, а потом продолжает: – Но я боюсь, что наши знакомые – те, кто связаны с Волками, с нашей Семьей, – не помогут вам с Ашем. Не все в нашей Семье относятся к Львам столь же плохо, как мы. – Она глядит на меня так, словно только что приняла решение. – А ты не сможешь отыскать отца, если тебе никто не поможет.

Смотрю на нее, пытаясь расшифровать скрытый смысл этой простой фразы.

– Это я понимаю. Но что ты предлагаешь?

– Воспользуйся связями Медведей.

– Но я их не знаю.

– Может, и нет. Но их знает Маттео, – говорит Лейла.

Я морщусь, как от боли.

– Ты ведь не думаешь, что я правда пойду к Маттео и попрошу мне помочь? Какова вероятность, что этот разговор пройдет как по маслу? Он ведь ненавидит меня, – возражаю я.

– Я и не говорила, что будет просто. Но подразумевала, что это будет умно, – самым обыденным тоном отвечает Лейла.

Шумно выдыхаю. Задача спокойно пережить последний «нормальный» день в Академии теперь здорово усложнилась.

Глава 3

Сажусь рядом с лейлой в классе, где нас учат обращению с ядами; он выглядит как средневековая версия школьной химической лаборатории. Помещение отапливает большой камин, в котором при случае разогревают ядовитые субстанции. Есть еще каменная раковина с водой. В Академии Абскондити ученикам не выдают защитные очки, чтобы уберечь глаза от токсичных веществ. Но если ты случайно себя подожжешь, огонь потушат. Уже немало. И все-таки самое ужасное во всей этой истории вовсе не то, что в Академии отсутствуют меры предосторожности, а то, что я каким-то образом привыкла к здешней полной опасностей программе обучения. И да, я могла бы сейчас покачать головой, признавая, что все это нелепо и странно, но мои соученики сразу заметят любое мое движение. С той самой минуты, когда я утром вышла из своей комнаты, за каждым моим шагом внимательно следят и ученики, и даже учителя.

Уверена, Аарья устроила настоящий спектакль, рассказывая всем в школе, что мои родители – Ромео и Джульетта из мира Стратегов: старшая дочь Медведей и старший сын Львов – умудрились сбежать и долго скрывались, пока подосланные Львами ассасины не настигли мою мать. Масла в огонь подлило сделанное Блэквуд формальное объявление, что доктор Коннер мертв. В придачу ко всему мы с Ашем с ног до головы покрыты царапинами и синяками, так что сегодня буквально все в школе на меня поглядывают и шепчутся у меня за спиной.

– Садитесь, мои пригожие, – произносит профессор Хисакава. Так она обращается к нам в начале каждого занятия. Она оглядывает помещение из-под своей ровной челки. Глаза у нее блестят. – Мы обсудим великое множество замечательных вещей. Уверена, вы не захотите пропустить ни секунды сегодняшнего урока.

Аарья и Феликс сидят за деревянным столом прямо напротив нас. Аарья насвистывает, перебирая расставленные перед ней на столе склянки и пузырьки. Уверена, все они наполнены смертельно опасными веществами. Аарья то и дело бросает самодовольные взгляды на спину Брендана, явно гордясь своей ролью в разоблачении доктора Коннера. И все же больше всего меня поражает другое. Если все здесь знают, что Брендан участвовал в заговоре с целью меня убить, почему его не наказали? Неужели его высокое положение в Семье Львов так хорошо его защищает? Или у школы просто нет доказательств?

Переключаюсь на Феликса. В отличие от Аарьи, он явно напряжен до предела, и от этого длинный шрам у него на скуле словно стягивает кожу. Выглядит он таким же побитым, как и мы с Ашем, а если судить по тому, как аккуратно он усаживался за стол, он не меньше моего пострадал от падения с дерева. Он еще ни разу не взглянул в мою сторону. Думаю, непросто смотреть на ту, кого пытался убить, зная, что потом она спасла тебе жизнь.

– Атропа белладонна, или красавка обыкновенная, – с улыбкой объявляет Хисакава, откровенно наслаждаясь своей любимой темой. – Готическая возлюбленная всякого хорошего аптекаря, да к тому же – скажу без ложной скромности – один из наиболее романтичных ядов.

«Атропа, – повторяю я про себя, принимаясь за свой обычный анализ. – Это название, скорее всего, отсылает к греческой богине Атропос, или Атропе, старшей из трех мойр – богинь судьбы, выбиравшей, какой именно смертью умрет человек; вот почему в ее честь назвали яд. Ну и конечно, “белладонна” на итальянском – “красивая женщина”». Смотрю на Брендана. Яд – едва ли не единственное, чего пока не опробовали на мне его приспешники. Уверена, они не упустят свой шанс, если только он им представится.

Брендан сидит за столом один; его светлые волосы кажутся еще белее на фоне темного дерева и каменных стен. Никс по-прежнему в карцере, после того как попыталась проткнуть меня рапирой, и Брендан явно тяжело переживает ее отсутствие: всякий раз, глядя на ее пустой стул, он хмурит брови. Со мной он взглядом не встречается, но щурится, и я понимаю, что он меня заметил. Лейла под столом бьет меня по ноге. Уверена, это значит примерно следующее: «Не будь дурой и не провоцируй Брендана, тебе нужно продержаться всего день».

Снова смотрю на Хисакаву: та стоит перед широким камином, сцепив руки за спиной, перекатываясь с мысков на пальцы и обратно.

– Восхитительное свойство белладонны в том, что подтвержденных случаев отравления ею не так уж много. Лично меня больше всего привлекает отравительница родом из восемнадцатого века, Джулия Тофана. Она создала «воду Тофаны» – «косметическое средство», которое на протяжении полувека продавали исключительно женщинам, дабы те могли убить своих мужей. Средство не наносили на кожу, а вливали в пищу. Считается, что к тому времени, когда Тофану все-таки разоблачили и казнили, она поспособствовала убийству более шести сотен мужчин по всей Италии. – Хисакава мечтательно присвистывает с таким видом, словно только что прочла трогательное стихотворение. – А теперь скажите, отчего мне так по душе вещество, примеров отравления которым почти не сохранилось?

Аарья с самым беззаботным видом откидывается на спинку стула:

– Потому что белладонну легко достать. Она свободно растет по всему миру.

– Из чего логично было бы заключить, что случаев отравления ею должно быть слишком много, а не слишком мало, – перебивает ее Хисакава.

– Вот именно, – соглашается Аарья с таким видом, словно выиграла в лотерею, – и это-то в ней самое замечательное. Белладонна эффективна и к тому же широкодоступна, а значит, те, кто ею пользуются, остаются безнаказанными.

– Именно так! – подтверждает Хисакава и даже поднимается на носки, чтобы лишний раз подчеркнуть свои слова. – Но отчего отравители остаются безнаказанными?

Лейла открывает рот, собираясь ответить, но ее опережает Брендан:

– Оттого, что белладонной пользуются не только для убийства. Женщины капали ее сок в глаза, чтобы расширить зрачки, потому что того требовала мода. Белладонну смешивали с обезболивающим и получали средство под названием «сумеречный сон»: его давали женщинам во время родов. Мы и сегодня используем белладонну в лекарствах от самых разных заболеваний, от болезни Паркинсона до бронхита.

– Верно подмечено, – отвечает Хисакава. Лейла кажется расстроенной из-за того, что ей не дали возможности ответить. – Белладонна широко распространена. И как раз поэтому ее часто упускают из виду, не рассматривают в качестве причины смерти. Вместо этого признают, что смерть была вызвана чересчур длительным применением тех или иных лекарств и тому подобным.

Брендан наслаждается похвалой Хисакавы, а я вспоминаю про свиток в библиотеке, куда на протяжении последней тысячи лет вносят имена лучших учеников по каждому предмету. Аш говорил, что, если ученик не добьется успеха в Академии, его сочтут непригодным для роли лидера. После поступления в Академию ученики должны изо всех сил стараться показать себя.

Хисакава проводит пальцами по краю своего письменного стола:

– Вспомните, о чем я говорила на прошлой неделе. Пользуйтесь тем, что у вас уже есть. Подстраивайтесь. Именно это делала Джулия Тофана, изготавливая свою мужеубийственную косметику. То же самое верно не только для отравителей, но и для тех, кто пытается их разоблачить. Мы наиболее уязвимы в ситуации, когда все представляется обыденным, таким, каким и должно быть.

Произнеся эти слова, Хисакава смотрит на меня. Я тоже смотрю на нее, пытаясь разгадать выражение ее лица, понять, действительно ли она говорит мне что-то, что мне следует уяснить. Она уже не впервые так себя ведет. Она и прежде передавала мне зашифрованные сообщения от директора Блэквуд.

В этот миг, словно по сигналу, дверь открывается и тут же снова захлопывается: в кабинет входит Блэквуд. Ее волосы стянуты в тугой пучок, на ней обычная униформа, состоящая из белой блузки с оборками, черного пиджака и черных брюк.

– Прошу прощения за вмешательство, профессор Хисакава, – говорит она. – Но есть одно дело, которое я хотела бы уладить как можно скорее, если вы не возражаете.

Лейла встревоженно смотрит на меня.

– Конечно, – отвечает Хисакава и обводит кабинет рукой, словно передавая его во власть Блэквуд.

Тяжелая деревянная дверь снова открывается, теперь уже с громким стоном, и в кабинет входит Никс в сопровождении двух охранников. О нет. Мое сердце проваливается куда-то в пятки, я съеживаюсь на стуле, мечтая стать невидимой. Кудрявые волосы Никс висят безжизненными прядями, глаза, даже несмотря на аккуратно вытатуированные стрелки, выглядят уставшими. Кажется, что она не спала целую вечность. Лицо осунулось, плечи поникли.

Брендан отодвигается от стола с таким видом, словно хочет встать и помочь Никс, но Блэквуд взглядом его останавливает.

Охранники не держат Никс, а я думаю только о том, что карцер, судя по всему, кошмарное место, если даже такая яростная, пылкая девушка, как Никс, выглядит сломленной после нескольких дней там.

– Новембер, – говорит Блэквуд, а мне отчаянно хочется залезть под стол: хуже школьного карцера может быть только принятая здесь система наказания – око за око. – Подойди.

Отодвигаю стул. Шум, который я при этом произвожу, кажется оглушительным на фоне повисшей в классе зловещей тишины. Все смотрят на меня.

– Покажи нам руку, – требует Блэквуд.

Неохотно стаскиваю с плеча белую льняную рубашку и демонстрирую четырехдюймовый[2] шрам, с которого только недавно сняли швы.

Блэквуд поворачивается к Никс:

– Никс, на занятии ты подменила тупую учебную рапиру заточенной. От твоего преподавателя мне стало известно, что ты намеревалась этой рапирой убить Новембер. За это нарушение ты была отправлена в карцер. Но вопрос с раной, которую ты нанесла Новембер, по-прежнему открыт. Согласно нашим правилам, Новембер сейчас получит возможность тебе отомстить.

Блэквуд протягивает руку, и один из охранников подает ей предмет, завернутый в кусок кожи. Она разворачивает сверток. Внутри нож. Его гладкое лезвие отражает горящий в камине огонь.

Блэквуд передает оружие мне, я неохотно беру его.

– Око за око, Новембер. Ты можешь порезать ей руку так же, как она порезала твою. Никакие другие раны наносить нельзя. – И она предостерегающе смотрит на меня.

Машинально оглядываюсь на Лейлу, надеясь, что она сумеет подсказать, как мне выпутаться из этой безумной ситуации, но лицо у Лейлы совершенно бесстрастное, и смотрит она прямо на директора.

Осматриваю нож, а потом поднимаю глаза на Никс. Она встречается со мной взглядом, и, хотя по ней видно, что она буквально на грани обморока, все же она расправляет плечи и смотрит горделиво, с вызовом. Не понимаю, как рана, которую мне предлагается нанести, изменит тот факт, что она пыталась меня убить. Мы точно не будем квиты. Вот только отказаться от мести я тоже не могу: все в школе сочтут это проявлением слабости. Чувствую, что на лбу, прямо под волосами, выступили капельки пота.

Блэквуд, не сводившая с меня глаз, замечает, что я колеблюсь.

– Учитывая тот факт, что я уже не впервые говорю тебе об этом, не думаю, что тебе нужны дополнительные пояснения, – говорит она, намекая на историю с Маттео: на следующий день после моего приезда сюда он ударил меня по лицу. – Правила действуют для всех, Новембер.

Аарья шумно втягивает воздух, как бы сообщая всем вокруг, что это лучший спектакль из всех, что она видела в жизни.

Нож, который я держу в руке, кажется чужим. Он словно лишен обычной тяжести. Оглядываюсь на дверь, снова поворачиваюсь к Никс, ощущая, как все внутри у меня переворачивается.

– Я хочу осмотреть нож, – говорит Никс, вмиг отвлекая меня от размышлений. Да, выглядит она так, словно сил у нее вообще не осталось, но по ее тону я понимаю, что пламя у нее внутри горит так же жарко, как и всегда. – Это занятие по ядам. Откуда мне знать, что она ничего не нанесла на лезвие?

Мы все смотрим на Блэквуд. Та отвечает не сразу. Она ведь не может отдать нож Никс? Переминаюсь с ноги на ногу.

– Я удовлетворю твою просьбу, – наконец говорит Блэквуд.

От ужаса я чуть не роняю нож. Аарья хлопает себя по коленке. Лейла становится бледной как полотно. Блэквуд забирает у меня нож и передает Никс. Та медленно осматривает лезвие и рукоятку, обнюхивает их, проводит пальцем по обуху, поднимает нож к свету. Все в классе сидят на краешках стульев не дыша; тишина такая, что я слышу, как стучит мое сердце.

Внезапно Никс делает выпад в мою сторону, выставив перед собой нож. Поднимаю руку, закрываясь, а охранники сразу кидаются к ней. Но она останавливает руку, не коснувшись меня, и заходится хохотом. Брендан у меня за спиной ухмыляется.

– Полагаю, нож в порядке? – спрашивает Блэквуд у Никс, проигнорировав ее выпад.

– Почти, – отвечает Никс. Но смотрит она при этом не на Блэквуд, а на меня. Убедившись, что я не отвожу взгляда, она поднимает нож к собственному плечу и, чуть заметно поморщившись, ведет лезвием по коже. На губах у нее играет улыбка. Она отдает нож Блэквуд рукоятью вперед и вытирает залитую кровью ладонь о рубашку, так что по ней расплывается красное пятно.

– Вот, готово, – говорит Никс, не отводя от меня глаз. – Мы квиты. Можешь перестать оглядываться на дверь, как будто хочешь убежать и разрыдаться.

Все мое тело сжимается. Как, черт возьми, ей удалось одержать надо мной верх, когда ее должны были наказать? Если я теперь ничего не сделаю, все в школе поймут, что я попросту боюсь отвечать обидчикам.

– Вообще-то, – медленно произношу я, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал спокойно, – ты сама себе порезала плечо, а значит, мы вовсе не квиты. Больше того, в стратегическом плане это один из худших поступков, которые я видела в жизни.

Если прежде Лейла казалась встревоженной, то теперь она выглядит так, словно вообще не дышит. По левой руке Никс стекает кровь. Она прищуривается.

Прежде чем Блэквуд успевает хоть что-то сказать, я хватаю нож и делаю выпад вперед, к нетронутому плечу Никс, и острым лезвием чуть прорываю ткань ее рубашки. Никс, охнув, отпрыгивает в сторону.

Все в кабинете таращат на нас глаза. Судя по лицу Никс, она страшно зла, причем не только на меня, но и на себя – за то, что так отпрыгнула на глазах у всех. Я смеюсь:

– А сейчас, думаю, мы все-таки квиты. Потому что теперь ты глядишь на дверь так, будто хочешь убежать и разрыдаться.

Она вскидывает подбородок и смотрит, всем своим видом показывая, что не прочь оторвать мне голову. Брендана я не вижу, но чувствую, как он сверлит мне спину глазами. Да уж, вот тебе и обычный день.

Глава 4

Сижу на одной из холодных, поросших мхом скамеек в саду-гостиной. Ветви дубов над головой усыпаны гроздьями ярко-фиолетовых ягод красивоплодника, сияющих в угасающем свете дня так, словно они светятся изнутри. Из травы выглядывают последние голубые, лиловые и фиолетовые цветы, образующие замысловатый орнамент на клумбах. Поднимаю голову и гляжу на частые ветви высоких деревьев, сплетающиеся в плотный навес. Снежок, который я видела утром, уже растаял. Когда я впервые оказалась в этом саду, Лейла объяснила, что под школой бьет горячий источник, поэтому мы можем почти круглый год любоваться цветами. И хотя у поверхности земли действительно чуть теплее, чем под кронами дубов, я все равно считаю, что здешний садовник – истинный гений. Тру в пальцах травинку, но это быстрое, машинальное движение не снимает напряжения. Мое тело напоминает сжатую пружину.

На другом конце сада теснится группка учеников начального уровня. Они тихо переговариваются. Понять, из каких они Семей, невозможно: ученики приезжают сюда со всех концов света и говорят на разных языках. Зато они точно знают, кто я такая: время от времени поглядывают на меня, а потом склоняются друг к другу, явно стараясь скрыть, о чем говорят.

Возле стрельчатой арки прохода в соседний внутренний дворик слышится шум: с крючков по другую сторону стены снимают плащи – значит, закончилось занятие единоборствами. Стратегические единоборства, метание ножей, игры разума – всего месяц назад я бы расхохоталась, услышав, что подобная школьная программа вообще существует.

Первыми в сад-гостиную входят Аарья и Феликс. Я поднимаюсь со скамейки. Глаза у Аарьи загораются, она откидывает со лба прядку волнистых волос, выбившуюся из небрежно собранного на затылке хвоста.

– Неужели это и правда мое любимое цирковое представление из Школы Призраков? – восклицает Аарья так громко, что младшие ученики тут же поворачиваются в нашу сторону.

Она легко переключается с британского на американский акцент, и оба в ее исполнении звучат безупречно. Кажется, она умеет изображать все мыслимые акценты, и потому совершенно невозможно понять, где она воспитывалась и откуда родом. Ясно одно: она из Шакалов, и с ней нельзя не считаться.

– После выпуска… Ну, то есть, конечно, если ты доживешь до выпуска, можешь путешествовать по миру со своим цирковым шоу. Я бы дорого заплатила, чтобы поглядеть на фокусы вроде того, который ты сегодня выкинула с Никс.

Шумно выдыхаю. В обычной жизни тот факт, что она помогла мне избавиться от Коннера, означал бы, что мы теперь друзья. Но мы в Академии Абскондити.

– Хочешь еще что-нибудь выкрикнуть, чтобы все услышали, или на сегодня ты уже достаточно внимания привлекла? – отвечаю я.

Не успеваю я договорить, как в сад входит Брендан. Он сразу замечает, что я говорю с Аарьей. Случайно встретившись с ним взглядом, вижу в его глазах неприкрытую угрозу: он словно лишний раз напоминает, что намерен меня убить. Самое немыслимое, что мы с ним кузены, и хотя я еще пару дней назад об этом не знала, он точно был в курсе с самого начала. Но это его не остановило.

– Кое-кто сегодня не в духе, – замечает Аарья, проследив за моим взглядом. – Похоже… Как там говорят в Америке? Ах да, похоже, кое-кому орешек не по зубам.

Феликс не отходит от Аарьи, но стоит, отвернувшись от меня и скрестив на груди руки, будто пытается оградить себя от всякого общения со мной. А может, он просто не хочет участвовать в этом разговоре.

Перевожу взгляд с Аарьи на Маттео – тот как раз выходит из соседнего дворика и сворачивает к двери в здание школы.

Глаза у Аарьи сверкают, словно она обнаружила что-то крайне любопытное.

– А мо-о-о-о-жет… может, ты больше не боишься расстраивать и Никс, и Брендана одновременно, потому что, не знаю, – она с нарочитым вниманием осматривает свои ногти, – ты скоро нас покинешь?

– Что?

От неожиданности это короткое слово буквально застревает у меня в горле. Снова смотрю на Аарью и произношу, стараясь, чтобы в голосе не звучало изумление:

– Я бы с радостью осталась и послушала твои нелепые домыслы, но мне пора.

Судя по победному выражению лица Аарьи, уже слишком поздно: она знает правду. Решив не продолжать этот катастрофический разговор, иду вслед за Маттео.

Аарья рычит и растопыривает пальцы, словно это острые кошачьи когти.

Сегодня у меня было всего три задачи: сделать вид, что все нормально, не дать другим ученикам понять, что я уезжаю, и поговорить с Маттео. Уроки еще не закончились, а я уже умудрилась провалить две задачи из трех.

Миную вслед за Маттео тяжелую деревянную дверь и вхожу в вестибюль. Стены здесь увешаны старинными щитами; Лейла однажды сказала, что это напоминания о самых важных достижениях Стратегов за всю историю их существования, но мне эти щиты напоминают лишь о том, что я совершенно не знаю историю собственной Семьи.

– Я могу уехать? Вы меня отпускаете? – говорю я скорее себе самой, чем Блэквуд.

Она колеблется:

– Теоретически ты можешь уехать. Но все же я обязана предупредить, что тебе еще очень многому следует научиться и твоих навыков во многих сферах недостаточно. Но главное – ты крайне мало знаешь о мире Стратегов.

– Может, и так, но я ни за что не останусь здесь, пока мой отец там один. Особенно теперь, когда я все знаю, – отвечаю я. – Все, что произошло здесь с доктором Коннером, – лишь досадный инцидент по сравнению с тем, что происходит за пределами школы.

– Мы не участвуем в политике за пределами Академии, – говорит Блэквуд, но мы обе знаем, что все, что происходило между ней и Коннером, – чистой воды политика. – Я лишь повторю, что разумнее было бы, если бы ты, прежде чем уехать отсюда, обзавелась как можно большим числом союзников и научилась как можно большему.

Прибавив шагу, догоняю Маттео.

– Слушай, можно с тобой поговорить? – спрашиваю я, стараясь не повышать голос. Сводчатые потолки во много раз усиливают каждый звук.

Широкие плечи Маттео напрягаются.