Преследуя Ноябрь

Я мотаю головой.

– Потому что для цветов, которые мы покупаем в магазине, важнее всего внешний вид, а остальные свойства второстепенны, – говорит мама с таким видом, словно это что-то постыдное. – А эти розы выносливы, неприхотливы и живучи. Конечно, им нравится тепло, но и слабый мороз они легко переносят. Они съедобны, а их листья и ягоды обладают целебными свойствами. Твое второе имя, Роуз, я дала тебе в честь вот этих роз, а не тех, что прекрасно смотрятся в букете, но больше ни на что не годятся.

Она снова берет меня за руку своей теплой рукой, и мы идем дальше. И я поднимаю на нее глаза, гордясь тем, как много всего она знает.

– По главной улице нам идти не стоит, – говорит Аш, с любопытством вглядываясь в мое лицо.

Я вздыхаю, и воспоминание рассеивается.

– Центр в квартале отсюда, в той стороне, – говорю я, указывая вправо. И на меня вдруг волной обрушивается грусть. Да, я совсем близко, и все-таки мне туда нельзя, иначе весь Пембрук пойдет за мной по улицам, словно на параде в День святого Патрика. – Но по улицам и правда лучше не ходить, иначе встретим толпу знакомых. Придется пробираться по лесу. – Смотрю на свои потертые, заляпанные грязью башмаки – и на его начищенные, сияющие ботинки на шнуровке. – Тебе в них нормально будет?

– Более чем, – отвечает он. – Снега нет, так что следов мы почти не оставим. Лес – идеальный вариант.

Забираю у него свою дорожную сумку и сворачиваю в лес, на тропу, по которой ходила так часто, что могу с закрытыми глазами отыскать каждый кривоватый ствол, каждую низко висящую ветку. Идем мы очень тихо, хотя я уверена, что никого не встретим. За все годы в Пембруке походников в этом лесу я видела только летом.

Дыхание срывается с губ белыми облачками пара. Касаюсь рукой в перчатке сучковатого дерева, которое я в детстве называла Мистером Генри: выглядело оно прямо как лицо моего учителя по английскому. Мы приближаемся к моему дому, и я ускоряю шаг в предвкушении. Мне вдруг страшно хочется подбежать к двери, распахнуть ее, позвать папу. И чем нестерпимее становится это желание, тем сильнее болит в груди. Смогу ли я еще когда-нибудь это сделать? Вернемся ли мы с папой сюда?

– Хочешь поговорить? – спрашивает Аш, и в его голосе я не слышу обычного заигрывания. Он просто предлагает, от всей души.

– Не знаю, – отвечаю я и еще несколько шагов иду молча, пытаясь понять, как облечь в слова чувства, в которых я и сама еще не до конца разобралась. – Все выглядит так привычно, кажется таким знакомым, и все-таки… мне это теперь недоступно. Здесь мой дом. Я знаю этот город лучше всего на свете. Знаю каждое крыльцо, каждую плитку тротуара, что топорщится из-за разросшихся корней старых деревьев. Мистера Мартина, который печет лучшие торты в Коннектикуте и семь лет подряд выигрывал первый приз на ярмарке штата. Миссис Бернстин, которая держит антикварную лавку и устраивает фермерский рынок по воскресеньям. И что нельзя больше чем на час оставлять машину перед кондитерской, потому что ее владелец, самый противный гад на всем белом свете, обязательно сунет тебе под дворник злобную записочку. Я знаю здесь всех. И Эмили. – На этом имени голос у меня вздрагивает, и я делаю глубокий вдох. – Я наконец-то дома, я столько об этом мечтала, но не вернулась по-настоящему. Папы нет, мне ни с кем нельзя разговаривать, а еще нужно пробираться по городу тайком, не привлекая внимания. При том что мне больше всего на свете хочется заявиться на главную площадь и выпить огромную кружку горячего шоколада с маршмеллоу, который готовят в закусочной у Люсиль.

Договорив, я ощущаю себя так, будто из меня выпустили воздух, и только тогда понимаю, как много чувств все это время сдерживала. Аш, явно ошеломленный этим потоком откровений, молчит.

– Ты сможешь сюда вернуться, – произносит он наконец успокаивающим тоном.

Мне отчаянно хочется ему верить.

– Думаешь?

– Да. Мы найдем твоего отца и сделаем все, чтобы Львы перестали вас преследовать, даже если нам придется их всех перебить, – произносит он самым решительным тоном.

Я знаю, что сказанное им вряд ли сбудется. Аш просто хочет меня утешить из добрых побуждений. А доброта мне сейчас куда нужнее жестокой реальности. Тяжело вздыхаю:

– Просто перебьем самую могущественную Семью во всем мире Стратегов. И дело с концом.

– Вот видишь, ты сразу прониклась правильным настрое… – Аш резко замолкает, и я сразу понимаю почему.

– Следы шин на земле? – шепчу я, поворачиваясь на шум. – Мы сейчас… – Осматриваю деревья вокруг и чувствую, как все внутренности буквально выворачиваются наизнанку. – О черт! Это с нашей подъездной дорожки. Здесь больше ничего нет. – Указываю вперед. – Я живу вон там, за деревьями, на вершине холма.

Сердце бьется как безумное, мысли скачут в поисках объяснения, кто это может быть. На короткий миг в душе вспыхивает надежда, что это папа возвращается домой, чтобы сказать: безумие последних недель осталось позади и мне больше никогда не придется о нем вспоминать.

Бегу к вершине холма, стараясь не издавать ни звука. Аш держится рядом. За кустами, из-за которых открывается отличный вид на мой маленький белый домик с черными ставнями, красной дверью и викторианской отделкой, мы опускаемся на корточки. И тут глаза у меня буквально вылезают из орбит. Но не от сознания того, как сильно я скучала по дому, – а оттого, что я вижу на своей подъездной дорожке старый серебристый фольксваген.

– Эмили? – шепчу я чуть слышно, и на меня одновременно наваливается так много чувств, что я буквально не могу дышать.

Выпрямляюсь. Я должна побежать к ней, обнять ее, сказать, как мне до ужаса жаль, что мы даже не попрощались. Она должна знать, что у меня не было выбора, что мне пришлось уехать, что я исчезла не по своей воле. Но прежде, чем я успеваю сдвинуться с места, Аш тянет меня обратно вниз, за кусты.

– Нет, – шепчет он, и я вижу в его глазах предупреждение.

– Но это моя лучшая… Я должна, – говорю я голосом, в котором ясно звучит отчаяние. Пытаюсь высвободиться, но он крепко держит меня за руку.

– Что, если кто-то наблюдает за твоим домом? Что, если за Эмили сейчас следят? – шепчет он в ответ. – Подумай, Новембер. Я вижу по твоему лицу, как много она для тебя значит. Не подвергай свою подругу опасности, как однажды сделал я.

Упрямо мотаю головой, чувствуя, как глаза наполняются слезами. Я не могу быть так близко к Эмили и ничего не делать.

– Но если Львы знали про Пембрук, почему Коннер грозился нас убить, если я не расскажу, где живу?

Аш смотрит на меня с самым серьезным видом:

– Два варианта. Первый: Львы все узнали, но из-за задержек со связью Коннер не получил от них новостей. Или второй: Коннер не знал всего, что знает его Семья. Мы не представляем, что Львам известно, а что нет. Неужели ты хочешь рискнуть ее жизнью, основываясь на простом предположении?

Эмили вылезает из машины, и я отворачиваюсь от Аша. Волосы у нее собраны в высокий хвост, на ней красные меховые наушники, длинное приталенное пальто и совершенно непрактичные зимние сапоги на каблуке. Я крепко стискиваю зубы, пытаясь не разреветься.

– Вот эти, – говорит Эмили, указывая на цветущие орхидеи в лавке флориста. – Фиолетовые орхидеи – самые красивые цветы в мире, согласна? Воплощенная элегантность.

Взглянув на цену, я делаю очень глубокий вдох. И предлагаю:

– А может, розы?

– Розы – это по твоей части, – отвечает Эмили с таким видом, будто я должна была сама догадаться.

– Ну уж нет, розы совсем не по моей части, просто это часть моего имени, – говорю я и тут же жалею об этом. Я люблю розы. Пока мама была жива, каждое лето у нас по всему дому стояли букеты роз.

– Если бы сегодня был твой день рождения, я бы подарила тебе белые розы, – говорит Эмили, потому что, хотя я и утверждаю, что не люблю розы, она меня слишком хорошо знает. – Но день рождения не у тебя. А у меня.

По ее тону я понимаю, что никакие уговоры не заставят ее передумать.

Сжимаю пальцами переносицу.

– Давай во всем разберемся. Ты хочешь, чтобы я купила тебе орхидеи. А потом, вместо того чтобы подарить их тебе, как сделал бы любой нормальный человек, я должна тайком оставить их у тебя на парте и притвориться, что они не от меня? – Я с сомнением смотрю на нее.

Эмили сжимает руки и вскрикивает:

– Будет восхитительно!

– Слишком театрально, – со смехом возражаю я.

Она смотрит на меня с лукавой улыбкой:

– Это одно и то же.

Эмили поднимается на наше крыльцо и кладет белую розу поверх груды роз, уже лежащих у двери. Она что, приходит сюда каждый день с тех пор, как я пропала, и приносит мне розы? От этой мысли я буквально немею, сердце вырывается из груди. Я настолько сосредоточилась на том, чтобы выжить в Академии, что даже не думала, как Эмили переживает мое исчезновение.

Она опускается на колени и произносит несколько слов – мне не удается их расслышать, – а потом снова встает. Даже отсюда, из-за кустов, я вижу, что глаза у нее красные. Она утирает слезы тыльной стороной варежки. Я повторяю ее жест. Больше всего на свете мне сейчас хочется, чтобы моя лучшая подруга больше не грустила. Она возвращается к машине, и я с огромным трудом сдерживаюсь, чтобы ее не окликнуть. А когда она захлопывает дверцу, мне кажется, что я лишилась чего-то по-настоящему ценного. Эмили заводит мотор, отъезжает, и ее серебристая машина скачет по ухабам грунтовой дорожки, потом сворачивает за угол и исчезает за высокими деревьями.

Прижимаю пальцы к бровям, несколько раз глубоко вдыхаю и только после этого смотрю на Аша: я знаю, что иначе не выдержу.

– Хочешь побыть одна? – с тревогой спрашивает Аш. В его глазах я вижу немой вопрос, который толком не могу разгадать.

– Нет, – шепотом отвечаю я и отворачиваюсь. – Давай просто пойдем.

Жестом показываю ему, чтобы он шел за мной, и сосредоточиваюсь на том, что нам предстоит. Снимаю парик, убираю его в сумку, надеваю капюшон. А потом зигзагами провожу Аша вокруг своего дома по скрытой от посторонних глаз тропке, где нас вряд ли кто-то увидит. Футах в пяти от открытого пространства – газона за домом – выставляю руку, показывая Ашу, что нужно остановиться. Мы оба стоим совершенно неподвижно, не издавая ни звука, вслушиваясь и всматриваясь в окружающий нас лес в поисках Стратегов.

Убедившись, что непосредственной опасности нет, я поворачиваюсь к Ашу и киваю ему.

– Давай бегом, – шепчет он мне в ухо, согревая его своим теплым дыханием.

И мы бежим. На полной скорости проносимся по газону. Взлетаем на крыльцо – я перескакиваю разом через две ступеньки, как делала всю жизнь, и, вопреки всем грозящим нам опасностям, улыбаюсь этому воспоминанию. Вытаскиваю из кармана куртки ключи и не глядя нахожу нужный. Сую ключ в замок и одновременно поворачиваю ручку, чтобы он не щелкнул. Уже через пять секунд мы вваливаемся внутрь, и Аш бесшумно закрывает за нами дверь.

Застываю на месте и оглядываю нашу гостиную, чтобы убедиться, что нам не грозит никакая опасность. Аш проверяет ванную и папину спальню, я осматриваю кухню и свою комнату. Открыв все двери, оглядев шкафы, заглянув под кровати и не обнаружив в доме ни единого Стратега, мы молча возвращаемся в гостиную. Я чувствую, что напряжение, сковывавшее мои плечи, чуть отступило.

Все выглядит точно так, как в тот вечер, когда я уезжала в Академию Абскондити. Наверное, папа отвез меня в аэропорт, но назад уже не вернулся. На мягком рыжеватом диване по-прежнему валяется красный клетчатый плед, на столике стоит миска с остатками недоеденного попкорна. В гостиной, как и всегда, чуть пахнет камином, в пластмассовом поддоне для обуви у входной двери стоят папины зимние ботинки. Краткий миг я почти верю, что никакой Академии вообще не было, тетя Джо жива, а папа скоро вернется с работы. Я так отчаянно надеюсь на это, что крепко зажмуриваюсь, стараясь подольше удержать в голове этот миг.

– Какое у вас здесь есть оружие? – спрашивает Аш, и реальность нашего положения мгновенно развеивает надежду.

– М-да. Давай посмотрим, – говорю я и неохотно поворачиваю к двери. – У меня в комнате коллекция ножей.

Аш кивает:

– Ножи сгодятся. Их легко спрятать. Покажешь?

Веду его в свою комнату. На пороге он застывает и внимательно оглядывает обстановку. Кровать у меня сделана из досок и изогнутых отполированных веток, сплетающихся в свод, – папа смастерил ее на мой тринадцатый день рождения. По потолку, выкрашенному небесно-голубой краской, бегут облака. На комоде сидят плюшевые игрушки, стены завешаны коллажами из фотографий, на стуле перед письменным столом свалена куча одежды – это я выбирала, что взять с собой в Академию.

Тогда я еще не знала, что мне выдадут форму, а личные вещи спрячут. Папа мне об этом не сказал. Он вообще не сказал мне о многом – например, о том, что тетя Джо мертва. Если подумать, единственное, насчет чего он мне не соврал, – что нам нужно срочно уехать. Знаю, нельзя его винить, он ведь просто пытался меня уберечь, понимая, что если я узнаю правду, то ни за что не отправлюсь в Академию. Но порой, когда у меня не остается сил рассуждать разумно, я ужасно злюсь, что он не взял меня с собой. С тех пор как мне исполнилось шесть, мы во всем полагались друг на друга и все делали вместе. Но теперь он где-то в Европе, один, без меня.

Со вздохом мотаю головой, отгоняя эти мысли. А потом открываю ящик комода, веду пальцами вдоль бортика, нащупываю знакомое углубление и приподнимаю двойное дно. Вытаскиваю свой любимый засапожный нож – папа подарил мне его, когда мне было десять, – и складной Browning Black Label: его закрепляю под свитером, на петле для ремня.

Я вскрикиваю так оглушительно, что папа откидывается как можно дальше от меня, на спинку дивана.

– Ты шутишь! Это та-а-а-ак круто! – воплю я.

– Это… – начинает он.

– Засапожный нож. Знаю, – отвечаю я, сама не своя от сознания, что могу распознать предназначение маленького ножика.

Папа улыбается:

– Да, это засапожник. Но он не похож на другие ножи. Этот нож особенный.

Кручу ножик в руках, осматриваю его. На вид он не слишком отличается от других моих ножей. Лезвие обоюдоострое, рукоятка, кажется, костяная, а не деревянная, но в этом нет ничего необычного. Поднимаю глаза на папу.

– Он особенный, потому что засапожник – скрытое оружие, – говорит папа.

– Серьезно? Но это же самое очевидное… – начинаю я, но он жестом останавливает меня, словно заранее знал, что я буду возражать.

– А у скрытого оружия всегда должен быть элемент неожиданности, – продолжает он. – Да, это может показаться очевидным, но на самом деле ничего очевидного здесь нет. Главное – понять, что эффект неожиданности при использовании засапожника не должен быть связан исключительно с тем, что его прячут.

– О чем ты? – спрашиваю я.

– Представь, что ты с кем-то дерешься и твой противник вытаскивает засапожник. Вот неожиданность! А теперь подумай, как это на тебя повлияет? – спрашивает он.

– А у меня есть нож? – спрашиваю я.

– Возможно, – отвечает он.

– Папа, как мне отвечать, если ты говоришь: «Возможно»? – спрашиваю я.

– Именно об этом я и говорю, – отвечает он с легкой улыбкой. – «Возможно» означает, что ты всегда можешь столкнуться с противником, у которого будет спрятанный нож. Так что давай разберем по очереди все варианты. Скажем, ножа у тебя нет. Что ты тогда будешь делать?

– Найду что-то, что можно использовать в качестве щита, а если не получится, подберу какой-то длинный предмет, чтобы удержать противника на расстоянии. Если ни то ни другое не найдется, применю приемы разоружения, которые ты мне показал, – говорю я, припоминая наш недавний урок.

– Правильно, – соглашается папа. – А что, если нож у тебя есть?

– Тогда я просто буду сражаться, – отвечаю я.

– И как эффект неожиданности от того, что у твоего противника есть скрытое оружие, повлияет на тебя в каждой ситуации? – продолжает папа.

Замолкаю, обдумывая ответ.

– Ну, наверное, если ножа у меня нет, я удивлюсь, но все равно буду знать, что делать. А если нож у меня есть… Не знаю. Наверное, я тоже удивлюсь, но не слишком сильно.

– Но зачем прятать засапожный нож в обуви, если ты почти не удивишь этим своего противника? Почему бы просто не закрепить его на ремне? Ведь оттуда его проще достать? – спрашивает папа, чуть растягивая слова, как всегда делает, приближаясь к сути.

– Потому что это классно, – с улыбкой отвечаю я, и папа улыбается мне в ответ.

– А если не думать о том, что это классно, Нова? Как наверняка застать врасплох противника, если используешь засапожный нож? – повторяет папа.

Обдумываю вопрос, задумчиво глядя в окно – на наше заднее крыльцо и лес за домом.

– Хм-м-м… Чтобы застать врасплох, используя засапожный нож… – медленно повторяю я, как всегда делают гости на ток-шоу, когда не знают, что сказать, – наверное, мне нужно… повести себя неожиданно?

– Согласен, – говорит папа, – но как именно?

Гляжу на маленький ножик, кручу его в руках.

– Я могу сделать один из своих трюков, – говорю я.

– Можешь, – соглашается папа. – Но ты должна убедиться, что момент подходящий. Ты же знаешь, с ножами даже малейший просчет чреват тем, что ты остаешься безоружной.

– Но в чем тогда заключается правильный ответ? – спрашиваю я, потому что теперь мне по-настоящему любопытно.

– Не рассуждай как мастер ножевого боя.

На этот раз я даже рта не раскрываю: знаю, что папа еще не закончил свою мысль.

– Люди, которых специально учили обращаться с ножами, ждут и от себя, и от противника определенного поведения. Обмани их ожидания – и тогда сумеешь их победить, – веско продолжает он. – Люди чаще всего используют оружие так, словно есть какие-то невидимые границы, правила поведения. Не делай этого. Применяй движения, которые ты освоила на футболе, секретные приемы, которые вы отрабатываете с Эмили. Такой образ мысли важнее всего. То, что ты не готова к удару, еще не значит, что ты не сможешь одержать верх. Всегда есть пути к отходу, есть способы застать врага врасплох. Главное – нетривиальный подход и отсутствие границ, которые тебе навязали извне.

– Бери все, что нужно, – говорю я Ашу, но, когда поднимаю глаза от своего ящика с ножами, Аша рядом нет. – Ты где?

Разворачиваюсь и вижу, что он осматривает мою комнату. И совершенно точно очень много нового узнаёт обо мне. Выражение лица у него пытливое; похоже, мои вещи его удивляют, и он не был к такому готов. Слежу за его взглядом. Он рассматривает коллажи на стенах, заставленную безделушками книжную полку, мою коллекцию книг о растениях и деревьях, мамины диски и фильмы (почти все коробочки сломаны, потому что мы с Эмили слушали и смотрели их бессчетное количество раз). Глядя на свои вещи, я понимаю, что еще месяц назад назвала бы их непримечательными или совершенно обычными, а то и вовсе стала бы причитать, что мне нужен новый планшет. Но теперь они кажутся мне бесценными: это рассказ о моем детстве, в них столько воспоминаний, что и словами не описать. И мне остается только гадать, увижу ли я снова все эти вещи. Доведется ли мне еще когда-нибудь посидеть на кровати, которую смастерил папа, послушать музыку с Эмили, поболтать с ней о наших планах на выходные?

– Ладно, давай посмотрим, – говорит Аш. Подойдя к комоду, он вместе со мной оглядывает ножи и одобрительно кивает. – Неплохо, – наконец произносит он.

– В смысле «потрясающе», – исправляю его я, глядя в ящик, на коллекцию ножей, которой всю жизнь так гордилась.

Он с улыбкой прищуривается.

– Твоя коллекция не так хороша, как моя, – говорит он, – но только потому, что у тебя нет пары коллекционных образчиков.

Вскидываю бровь:

– Ты хочешь, чтобы я тебе завидовала? Потому что я уже завидую.

– Может, я просто уговариваю тебя побывать у меня дома, в Египте. Когда все закончится, – отвечает он с лукавой усмешкой.

Искоса гляжу на него:

– Думаешь, твои родители нормально к этому отнесутся?

– К тебе? Отверженному первенцу Львов и Медведей, наследнице, за которой охотятся все Семьи? Разве можно к тебе плохо отнестись? – Но по его голосу я понимаю, что, пусть даже он и старается не воспринимать происходящее с нами слишком уж всерьез, история с моей семьей – большое дело. Прямо сейчас мне нет места в мире Стратегов.

– Нам нужно держаться подальше от окон, – говорит Аш, меняя тему. – И свет не включай. Давай закончим поиски, пока солнце не село.

– Конечно, – отвечаю я, вдруг осознавая, что у нас совсем мало времени. Опускаю фальшивое дно ящика, задвигаю его.

– Пора браться за поиски. Что ты мне можешь подсказать? – спрашивает Аш.

Оглядываю свою комнату, гадая, как описать ему, что именно в нашем доме можно счесть странным.

– Ты сейчас так осматривал мою комнату… – начинаю я. – Тебе ведь показалось, что у меня тут настоящий бардак?

– Твоя комната показалась мне обжитой, – говорит Аш, и в его тоне я, кажется, слышу тоску.

– Но у Стратегов таких комнат не бывает. Вы ведь старательно прибираетесь, у вас всюду полный порядок? – спрашиваю я.

– Да. Но откуда ты знаешь?

– Мой папа такой. У него в комнате все на своих местах, как на сцене. А побывав в Академии, я поняла, что иначе и быть не может. Там все такие организованные, такие аккуратные. Так вот, может, начнешь с папиной спальни? Я думаю, тебе его комната будет полезнее, чем все остальные помещения в доме. Ищи все, что можно счесть за послание мне. Папа всегда заставлял меня искать подарки на день рождения. Так что, где бы он ни оставил свое послание, наверняка оно здорово запрятано.

Аш кивает и выходит из моей комнаты. А я какое-то время просто стою, тоскуя по своей прежней, обычной жизни. Потом открываю стоящую на комоде серебряную шкатулку для драгоценностей, принадлежавшую маме, и достаю ее золотое кольцо, которое выглядит так, словно сделано из грубой, шероховатой коры и нежных листочков. Со вздохом надеваю кольцо на указательный палец. У меня нет времени перебрать все мои любимые вещицы так, как мне бы хотелось. Нет времени, и всё тут.

Принимаюсь ходить по комнате, сосредоточившись на том, что для нас сейчас по-настоящему важно, припоминая все, что произошло с тех пор, как папа рассказал мне о школе, и до того момента, как мы вышли из дома, прихватив мою дорожную сумку. Тут же вспоминаю про миску с попкорном и быстро бегу в гостиную. Он оставил все точно так, как было. Никто, кроме меня, не заметил бы, если бы здесь что-то изменилось… Никто, кроме меня.

Внимательно осматриваю комнату. Рядом с миской попкорна лежит раскрытый журнал, который я читала, когда папа сказал, что нам нужно поговорить. Он раскрыт на той же странице. Плед, который я откинула в сторону, когда ушла собирать вещи, валяется на прежнем месте. Открытый коробок спичек, которыми папа разжигает дрова, лежит на каминной доске. Ковер на месте. Мебель тоже. Дров у камина ровно столько же, сколько было, когда мы уехали.

Следующие несколько часов я тщательно осматриваю гостиную, столовую, кухню, прихожую и ванную, но не обнаруживаю ничего, что лежало бы не на своем месте. Если кто-то и правда обыскивал наш дом, то, признаюсь, я потрясена: я бы ни за что об этом не догадалась.

– Новембер? – окликает Аш. Он стоит в дверях папиной спальни. – Я кое-что нашел.

На миг я теряюсь.

– Правда?

– Ты думала, я не справлюсь? – говорит он и жестом зовет присоединиться к нему.

– Если честно, да, – признаю я. – Я редко когда заглядывала в папину спальню. Да и он сам тоже – ну, то есть после того, как мама погибла.

Аш останавливается перед аккуратно застеленной папиной кроватью и указывает на сложенное в ногах лоскутное одеяло:

– Смотри на второй синий квадрат внизу слева.

Обойдя кровать, ощупываю указанный Ашем квадрат. Швы ровные, все на своем месте. Сую руку под одеяло, ощупываю изнанку. Кажется, что все в полном порядке. Поднимаю на Аша недоуменный взгляд.

Он берет мою руку и проводит ею по уголку, где шов едва заметно утолщается. Я нащупываю место, где сходятся два лоскута, раздвигаю ногтями ткань и обнаруживаю то, что искала. Вытаскиваю крошечный, плотно свернутый в трубочку клочок бумаги.

Разворачиваю и читаю:

Встретимся под городом.

Смотрю на Аша, ничего не понимая, гадая, отчего вдруг папа решил оставить мне послание там, где я его ни за что бы не отыскала.