Преследуя Ноябрь

– Это не…

– Не что? – переспрашивает Аш, видя выражение недоумения на моем лице.

– Честно сказать? Мне хочется радоваться, что ты что-то нашел, но если бы эта записка не была написана почерком моего отца, то я бы не поверила, что она от него.

Аш сводит брови:

– Ты совершенно уверена, что почерк его? Потому что шов был заново зашит точно в том месте, где лежала записка, и причем явно не в первый раз. Я бы сказал, что другой Стратег уже нашел эту записку до нас.

– Я совершенно уверена, – подтверждаю я и гляжу на клочок бумаги с таким ужасом, словно жду, что у него вырастут клыки. В моем доме были Стратеги. Внутри все переворачивается, а еще я вдруг ощущаю, что бесконечно благодарна Ашу за то, что он не дал мне побежать к Эмили. Если за домом следят, то нас всех могли убить.

Смотрю бумажку на просвет, но не вижу ни водяных знаков, ни отпечатков, которые могли бы остаться, если бы кто-то что-то написал, а потом стер.

– Дело в том, что это совсем не похоже на обычные папины загадки. Я представить себе не могу, что это значит. Мы почти никогда не выезжали из Пембрука, уж тем более из Коннектикута, и совершенно точно никогда не бывали под землей.

Аш глядит на меня с таким видом, словно я сказала что-то очень странное.

– И он никогда не рассказывал тебе про город, в котором есть подземные места для встреч?

Мотаю головой и гляжу на него, стараясь разгадать выражение его лица.

– То есть ты знаешь, что это? – спрашиваю я и сразу читаю в его глазах утвердительный ответ. – Но почему ты знаешь, что это значит, а я нет? Бессмыслица какая-то.

– Не бессмыслица, если эта записка не была адресована тебе, – уверенно говорит Аш. – А если она была адресована не тебе, значит, ее оставили для Стратегов, которые обыскивали твой дом.

Он снова сворачивает бумажку и сует ее на место.

Прикусываю большой палец, пытаясь понять, что он имеет в виду.

– Мне невдомек, какой смысл у этой записки. Но почему ты думаешь, что она не для меня? Нет, выражусь иначе. Ты должен быть уверен на тысячу процентов, поскольку мы здорово пожалеем, если не обратим внимания на послание, которое на самом деле было оставлено нам.

Аш кивает с таким видом, словно полностью со мной согласен:

– По всей Европе есть целая сеть подземных крипт, катакомб и улиц, где встречаются Стратеги. Но твой отец написал про город; учитывая, что он Лев, это, скорее всего, Лондон. В Лондоне есть один подземный паб, где бывают все Семьи. Это известное место встреч и обмена информацией. Ты этого не знаешь, но любой другой Стратег сразу бы понял.

Обдумываю услышанное.

– Ясно, я тебя поняла. Но зачем папе оставлять для меня сообщение, которое поймет кто угодно, но только не я?

– Вот именно, – кивает Аш.

Выдыхаю.

– В любом случае я рада, что ты нашел послание. Допустим, папа оставил подложную записку. Значит, где-то есть и настоящая. И если ты прав и кто-то уже обыскал мой дом, нам нужно поскорее ее найти.

– Согласен, – говорит Аш. – Ты что-то обнаружила?

Он глядит за окно папиной спальни, и я сразу понимаю, о чем он думает. Уже довольно поздно, на улице декабрь, а значит, скоро стемнеет.

В животе у меня затягивается узел: когда солнце сядет, мы не сможем продолжить поиски. А мне не хочется рисковать и оставаться тут еще на день, пока папе в Европе грозит смертельная опасность, а вокруг нашего дома, вполне вероятно, бродят Стратеги.

Качаю головой:

– Пока ничего.

– Тогда давай подумаем вот о чем, – предлагает Аш. – Если эта записка была обманкой, то вещь, которую он оставил для тебя, должна выглядеть совершенно иначе. Так, чтобы никакой Стратег ее не обнаружил.

Киваю.

– Понятно. А если это что-то совершенно иное, значит, оно не сокрыто. Любой Стратег сумел бы найти спрятанную подсказку. То есть… – замолкаю, прикусываю губу, задумываюсь, – эта вещь должна быть на самом виду.

– Может, это что-то символическое? – предполагает Аш.

Возвращаюсь в гостиную, снова обхожу ее, старательно осматривая.

– А если он оставил послание на самом виду, то это должно быть что-то такое, что смогу расшифровать только я, а другой человек даже не обратит внимания…

Голос у меня срывается: я вдруг понимаю. Бегу в свою комнату. Аш идет следом.

Пристально вглядываюсь в висящие на стенах коллажи.

– О чем ты думаешь? – спрашивает Аш. – Могу я как-то помочь?

– Я вспомнила, как папа всегда говорил, что я всю нашу жизнь перевожу в эти коллажи, – отвечаю я. – Я их делала с тех пор, как мне исполнилось восемь. Тратила на это недели: выбирала тему, вырезала фотографии, чтобы они располагались рядом друг с другом именно так, как мне хотелось. Я всю гостиную занимала – раскладывала фотографии из поездок или со школьных праздников. Папа обычно приходил и в шутку сдвигал пару снимков, и меня это страшно бесило, – объясняю я, вглядываясь в свои коллажи.

Аш стоит рядом со мной и с любопытством рассматривает фотографии.

– Прежде мне казалось, что ты была многого лишена, потому что не получила типичное для Стратегов воспитание, но теперь думаю, что все ровно наоборот. Это мы с Лейлой многого были лишены.

Знаю, это важное признание, но я сейчас слишком сосредоточена на поисках, к тому же у нас совершенно нет времени на разговоры.

– Вот! – Я чуть не до потолка подпрыгиваю и тычу пальцем в коллаж, который сделала, когда мне было тринадцать. – Он поменял местами две эти фотографии. Поверить не могу, что раньше не додумалась сюда посмотреть.

– Что все это значит? – спрашивает Аш.

– Хороший вопрос, – говорю я и снова сосредоточенно гляжу на снимки. – Дай-ка подумать. – Показываю на одну из фотографий, которая оказалась не на своем месте. – Это снимок из нашей поездки в кемпинг с тетей Джо, когда я окончила среднюю школу. А тут мы с Эмили смеемся над всякими глупостями, о которых решили написать в привете из прошлого после седьмого класса.

– Что за…

– Погоди, – обрываю я, чувствуя, что вот-вот догадаюсь, в чем тут штука. Мне просто нужно еще чуть-чуть подумать. – Привет из прошлого – это способ сохранить воспоминания, набор вещей, которые обладают для тебя смыслом в определенный период времени. Та поездка в кемпинг была подарком мне на окончание средней школы. Мы сами соорудили палатку. Папа показал мне свой любимый трюк с рапирой… О боже, тетя Джо научила меня прятать снаряжение, чтобы его не было видно, среди деревьев. – Я с головой погружаюсь в воспоминания. – Я тогда решила, что это самая классная идея в мире. А когда мы вернулись домой, захотела сделать собственный привет из прошлого, своего рода коллаж из фотографий, только поменьше, в память о том годе моей жизни. И где-то месяц носилась с этой идеей. – Я говорю все быстрее, все оживленнее. – Но мне не хотелось закапывать свой привет из прошлого так, как это делают в школе: я понимала, что он просто сгниет. И я решила сделать так, как меня учила тетя Джо. Папа помог мне выбрать дерево, и я спрятала в нем свои вещи.

– И это дерево растет рядом с вашим домом? – спрашивает Аш. У него на лице ясно читается облегчение оттого, что мы движемся в верном направлении.

– Оно в лесу, минутах в пяти от края нашего двора, – отвечаю я и беру с кровати куртку.

– Подожди, – останавливает меня Аш.

– Зачем ждать? – спрашиваю я. – Нам нужно узнать, что спрятано в том дереве. Поскольку, если я неправа, придется искать дальше.

– Согласен. Но не теперь. Посмотри в окно. Уже почти ночь, – говорит Аш.

– Я доберусь до дерева раньше, чем стемнеет, – возражаю я.

– Конечно, если выскочишь на улицу прямо сейчас. Но что, если в лесу тебя ждет Лев? Что, если он на тебя нападет, как только ты выйдешь за дверь? Или дождется, пока ты отыщешь послание от отца, и нападет на тебя после этого? Ты правда хочешь сразиться с хорошо обученным ассасином в лесу, в темноте?

Мне хочется ему возразить. Я должна узнать, что мне написал папа. Но драка со Стратегом – ужасная перспектива, тем более в непроглядной тьме зимней ночи.

– Что ты предлагаешь? Когда мы туда пойдем?

– Прямо перед рассветом. Пересечем двор, пока будет еще темно. Если нам повезет, в лесу никого не окажется. Но если даже нам не повезет и придется сражаться, то к тому времени уже начнет светать, и мы хотя бы будем видеть, что делаем.

Шумно выдыхаю и бросаю куртку обратно на кровать. Меня бесит, что он абсолютно прав. И хотя мне совершенно не хочется с ним соглашаться, я все-таки признаю, что добыть послание и отыскать папу гораздо важнее, чем поскорее добраться до того самого дерева.

– Ладно. Согласна. Но после этого мы сразу уедем.

– Мы сразу уедем, – соглашается Аш, а я гадаю, как мне дожить до утра, зная, что в лесу, совсем рядом с домом, меня, вполне возможно, ждет послание от папы.

Глава 8

Гляжу в окно, на груду белых роз на крыльце, стараясь не слишком высовываться и не двигать занавеску на случай, если за домом следят. К стеблям цветов фиолетовыми атласными лентами прикреплены записочки. В горле у меня стоит ком, который я даже не пытаюсь проглотить.

– Мне так жаль, – шепчу я розам, которые принесла Эмили.

Аш лег несколько часов назад. Мне тоже стоит поспать. Уже давно за полночь, а нам нужно нормально отдохнуть перед рассветной миссией, тем более после прошлой ночи, когда нас вывозили из школы под действием снотворного. Но я буквально не могу оторваться от этого окна. В последние дни я не находила себе места от страха и тревоги за папу, гадая, где он сейчас и какие опасности ему грозят. А теперь не могу не думать о том, что Эмили уже несколько недель точно так же переживает из-за меня.

А вдруг я сегодня в последний раз вижу Пембрук? Вдруг я сегодня в последний раз видела ее? Если я погибну в Европе, Эмили до конца своих дней будет гадать, куда подевалась ее лучшая подруга, которая однажды просто взяла и бесследно исчезла.

– Пообещай мне кое-что, – говорит Эмили. Летний ветерок растрепал ей волосы, и прядка прилипла к губам.

– Что угодно, – соглашаюсь я, вспрыгивая на забор за домом Бена, по другую сторону которого тянется принадлежащее его семье поле. От жары и влажности воздух кажется густым и неподвижным. В лесу громко стрекочут кузнечики.

– Не говори «что угодно», если не знаешь, о чем я хочу попросить, – замечает Эмили и прислоняется к забору.

– Многие бы порадовались такому ответу. – Я широко улыбаюсь ей. – Ты могла поймать меня на слове и заставить поцеловать одну из здешних коров, ну или, например, пробежать голой через центр города.

Она смотрит на меня так, словно я самое нелепое существо на всем белом свете. Мы разыгрываем эту сценку так часто, что уже знаем наизусть все свои жесты и реплики.

– Говоря «многие», ты имеешь в виду себя.

Хлопаю себя по шее, куда меня только что укусил комар.

– Именно так.

– Я серьезно, – произносит она и предупреждающе смотрит на меня.

– Ладно, выкладывай, – говорю я, решив больше ее не раззадоривать, потому что в ее тоне слышится неуверенность, а Эмили не ведет себя неуверенно, даже если в чем-то неправа.

– Я видела у тебя на столе среди конвертов брошюру Университета Коннектикута, – произносит она и ненадолго замолкает. – Просто… пообещай, что скажешь мне, если уедешь куда-то еще.

Голос ее звучит тише, чем обычно, выражение лица встревоженное.

– Не понимаю, – говорю я, теперь и сама уже ощущая неуверенность, и повторяю ту самую фразу, которую мы с ней произносим класса с девятого: – С одной стороны, он не слишком далеко, и мы сможем приезжать домой на выходные; с другой стороны, достаточно далеко, чтобы мой папа нас не опекал. – Мы всю жизнь планировали вместе поступить в Университет Коннектикута. Всю нашу жизнь.

– Нет. Я знаю. Просто… – Она поворачивается к гудящему от насекомых лесу, словно ища у него поддержки.

И тут я вдруг понимаю, почему она задала мне этот вопрос.

– Погоди… на самом деле это ты собралась куда-то в другое место? – говорю я, и сердце вдруг пускается вскачь, готовясь к тому, что этим ленивым летним вечером моя лучшая подруга решила сообщить мне, что уезжает.

– Нет! – выкрикивает она так быстро, словно не может удержать во рту это слово. – Даже не думай!

– Но ты сама подумала то же самое обо мне, – бросаю я в ответ.

Еще несколько мгновений уходит на то, чтобы успокоить разогнанное адреналином сердце. Мы обе молчим, восстанавливая дыхание, вбирая в себя густой влажный воздух, пахнущий свежей травой и коровами.

– Ты это всерьез, – говорю я. – Ты не просто так задала мне этот вопрос. – Гляжу на Эмили и ясно вижу, что угадала. – Значит, что-то случилось. Но что, Эмили?

Ее имя я произношу с нажимом, и она фыркает в ответ.

– Кристофер, – отвечает она и шумно выдыхает, как воздушный шарик, который проткнули иголкой.

Чуть откидываюсь назад, чтобы получше ее разглядеть, хотя в этом и нет особой необходимости.

– Мой отец? – переспрашиваю я самым недоверчивым в мире тоном. – Тот самый, который вечно повторяет, что мы сэкономим ему кучу денег, потому что ему не придется каждые выходные летать в Калифорнию, чтобы нас проведать? Этот Кристофер?

Эмили поджимает губы.

– Ты же знаешь, я так или иначе все из тебя вытяну, – предупреждаю я и тыльной стороной ладони стираю пот со лба. – Так что лучше сама расскажи.

Эмили качает головой, но я понимаю, что она не отказывается, а просто и сама не до конца во все это верит.

– Не знаю. Это было странно. Он заметил, что я листала брошюру, и спросил, правда ли я хочу именно туда поступить. Я ответила, что конечно да. А он просто стоял и смотрел на меня с этим своим всезнающим видом. А потом спросил, стала бы я поступать в Коннектикут, если бы не ты.

Резко свожу брови. Эмили всегда училась лучше, чем я, – может, даже лучше всех в нашей школе.

– Но ведь ты знаешь, что могла бы… поступить в крутой университет, – говорю я, испытывая неловкость оттого, что папа предложил Эмили уехать куда-то еще, в другой университет, потому что так для нее будет лучше. Я только однажды ей это предложила, а теперь буквально не могу взглянуть на нее и гадаю, не слишком ли эгоистично с моей стороны делать все, чтобы она пошла в тот же университет, что и я. Так что я принимаюсь с наигранным интересом разглядывать травинку, которую верчу в пальцах.

– Нет, – говорит Эмили так веско, что я наконец поднимаю на нее глаза. – Даже не смей об этом говорить, Новембер Эдли. Я задала тебе этот вопрос, а не ты мне. А теперь ответь. Ты собираешься поступать в Университет Коннектикута? Да или нет? – спрашивает она, и, хотя голос ее звучит воинственно, в глазах я читаю явное облегчение. И от этого мне тоже становится легче.

– На сто миллионов процентов, – отвечаю я. А потом мы улыбаемся друг другу широкими глупыми улыбками и радостно щуримся, и в груди теплеет. И весь этот разговор вмиг заканчивается, и кажется, что его и не было вовсе.

На заднем крыльце дома Бена распахивается стеклянная дверь. Мы обе оборачиваемся и смотрим, как Бен с тремя стаканами лимонада со льдом и двумя пачками чипсов в руках осторожно идет к нам, стараясь ничего не уронить, и даже не думаем ему хоть как-то помочь.

Знал ли папа? Неужели он уже полгода назад понимал, что я могу не оказаться здесь, не уехать в Университет Коннектикута, как всю жизнь планировала? В голове у меня роятся вопросы о гибели тети Джо, о наших родственниках-Стратегах, а еще об их с мамой решении спрятать меня. Но потом мой взгляд падает на неровные каракули Эмили, которыми покрыта одна из карточек, привязанных к розам, и все мое тело словно сжимается вокруг сердца. Прямо сейчас мне столько всего неподвластно, я столько всего просто не способна осознать. Но есть одна вещь, которую я прекрасно понимаю: из-за меня страдает моя лучшая подруга – та, с кем я должна поехать в первую поездку по Европе, кому должна первой признаться, что влюбилась.

Бью себя кулаком по ноге. Я не могу так поступить с Эмили. И не поступлю. И, еще не успев до конца все обдумать, я уже проскальзываю к себе в комнату, надеваю куртку, а сердце колотится так, словно я бегу стометровку. Знаю, это не самый умный мой поступок. Но еще я знаю, что до конца жизни буду жалеть, если не повидаюсь с ней еще раз.

На цыпочках прохожу мимо Аша, спящего на диване в гостиной, и захожу в ванную. Медленно закрываю за собой дверь и поднимаю окно – осторожно, чтобы рама не заскрипела. А потом взбираюсь на тумбочку с раковиной и перелезаю из окна на ветку дерева.

Все мои чувства напряжены до предела. Всматриваюсь, ища среди теней признаки движения, вслушиваюсь, не треснет ли где-нибудь сучок. Медленно и аккуратно сползаю по дереву вниз, а потом крадусь от одного ствола к другому, пока не оказываюсь достаточно далеко от дома, так что никто уже не сможет за мной проследить. Тогда я перехожу на бег.

Петляя по задним дворам и перелескам, чтобы не оказаться на виду, я миную улицы, которые знаю не хуже, чем собственную спальню. Во всем моем сонном городке только в двух домах еще горит свет.

Замираю за домом Эмили, оглядываюсь по сторонам, проверяя, нет ли слежки. Убедившись, что все спокойно, взбираюсь на перила крыльца, подтягиваюсь и оказываюсь на крыше дома. Я знаю, что Эмили никогда не закрывает окно на задвижку, потому что уже далеко не в первый раз попадаю к ней таким образом. Но еще знаю, что если буду шуметь и неожиданно ее разбужу, то она, скорее всего, закричит.

Снимаю перчатки и, зажав их в зубах, поднимаю створку окна так медленно, что вдруг пугаюсь, как бы Эмили не проснулась от сквозняка. Поняв, что уже смогу пролезть внутрь, переваливаюсь через подоконник и быстрее, чем следовало бы, опускаю створку.

Эмили, в клетчатой пижаме, спит в своей постели под светло-голубым пологом. Не просыпаясь, она отворачивается от окна. Быстро подбегаю к ее кровати. Она снова поворачивается, теперь уже в мою сторону, и открывает глаза. За неимением лучшего варианта зажимаю ей рот рукой. От моего прикосновения глаза у нее распахиваются, и я вижу, что она страшно напугана и ничего не понимает.

– Это я, Эм, – шепчу я. – Прости, что влезла к тебе среди ночи, как преступница, но прошу, делай что хочешь, только не кричи.

По ее лицу вижу, что она меня узнала, и сна у нее теперь ни в одном глазу. Убираю руку, которой зажимала ей рот. Еще мгновение она лежит совершенно неподвижно.

– Нова? – произносит она недоверчиво, как будто не верит до конца, что это я, а не галлюцинация, что все это ей не снится.

Открываю рот, собираясь ответить ей, но прежде, чем успеваю выговорить хоть слово, она резко садится и обхватывает меня за шею так крепко, что я едва могу дышать. И тут же принимается рыдать мне в волосы, так что плечи у нее ходят вверх-вниз. Ее печаль обрушивается на меня, словно цунами, тянет за собой, сбивает с ног, напоминая обо всем, что я уже потеряла, и о том, что еще могу потерять.

Еще месяц назад любовь Эмили была для меня чем-то само собой разумеющимся. Я знала: что бы ни случилось, у меня всегда будет лучшая подруга. Тогда все казалось мне прочным, незыблемым. Простая, понятная жизнь, которую я вела здесь, в Пембруке, была для меня опорой, прочно удерживала меня в этом мире.

Эмили отстраняется и внимательно смотрит на меня, по-прежнему вцепившись мне в плечи, словно боясь, что иначе я исчезну.

– Это я, Эм, и мне страшно жаль. Я…

Извиниться я толком не успеваю, потому что она в один миг переходит от печали к ярости.

– Тебе жаль? Да ты даже не понимаешь, что говоришь. Как ты посмела? Как ты, Новембер Роуз Эдли, посмела так со мной поступить? – Она чуть не выплевывает эти слова, и голос у нее дрожит. А потом она толкает меня так сильно, что мне приходится встать, чтобы не грохнуться на пол.

Она тоже встает и снова толкает меня.

– Я не принимаю твои извинения. Слышишь? Ни за что не прощу, что ты вот так меня бросила. Ты моя лучшая подруга. Лучшие друзья так не…

Последние слова она произносит через силу: ее душат слезы. Мне хочется обхватить ее, обнять покрепче, сказать, что все уже позади. Но я просто стою перед ней, пытаясь подобрать слова.

– Тетю Джо убили, – говорю я.

В обычной жизни я не бросаюсь вот так новостями. Но, зная Эмили, понимаю, что она снова кинется на меня, не дав возможности извиниться, осторожно ее подготовить и только потом рассказать о тете Джо.

Слезы у нее высыхают так быстро, будто кто-то закрыл кран. Она отшатывается, в ужасе распахнув глаза:

– Что?

– Ее убили, и папа меня увез, – говорю я, зная, что она в жизни не удовлетворится таким кратким объяснением. – Он побоялся, что это как-то связано с их прежней работой, с их…

– В смысле, с их работой на ЦРУ? – перебивает она, глядя на меня круглыми от ужаса глазами.

– Ага, – вру я, стараясь не вдаваться в подробности, чтобы Эмили не почувствовала, что здесь что-то не так.

Она делает пару шагов в одну, потом в другую сторону, словно пытаясь осознать то, что я сказала. И я ее прекрасно понимаю. В Пембруке никогда не случается ничего плохого. Даже когда папа сказал мне, что мы в опасности, и отправил в Академию, я ему не поверила. И не верила до тех самых пор, пока не коснулась рукой мертвого тела Стефано.

Эмили поворачивается ко мне, сдвигает брови:

– Я даже не знаю, что… Нет… Это просто… Ты сейчас в опасности?

– Не знаю, – снова вру я и для достоверности прибавляю к этому вранью правду: – Но ты же знаешь папу. Он умен и слишком осторожен.

Это мне объяснять не нужно. За последние двенадцать лет она по несколько раз в неделю бывала у меня дома и сама все знает.

Она глядит на меня, и я понимаю, что пока не сумела ее убедить.

– А он знает, что ты сейчас здесь? Что ты среди ночи влезла ко мне через окно?

Шагаю к ней и качаю головой:

– Но мне нужно было с тобой повидаться. Я должна была тебе сказать, что со мной все в порядке. И еще что меня какое-то время здесь не будет. – Теперь голос мой звучит гораздо тише, чем раньше. Я не в силах посмотреть ей в глаза. Трудно представить, насколько обманутой она себя сейчас чувствует. – Но прошу, не переживай, ладно? Я в порядке, и папа тоже.

Слыша собственные слова, я вдруг понимаю, что вряд ли правильно поступила, решив сюда прийти. А еще понимаю, что сделала это во многом ради себя, потому что не могла перенести даже мысль о том, что не увижу ее.

Эмили вытирает нос рукавом.

– И твой отец думает, что тот, кто убил твою тетю, может причинить тебе вред? – спрашивает она.

– Он не знает, – говорю я. – Но хочет убедиться, что опасности нет, прежде чем мы вернемся назад. И вот что, Эм, тебе нельзя никому обо мне рассказывать. Ни родителям, никому.

Она неохотно кивает, как будто все понимает, но ей это совершенно не нравится.

– Я люблю тебя, Эмили Джейн Бэнкс, – говорю я.

Она вздергивает подбородок:

– Не говори мне, что ты меня любишь, Нова. Мы не прощаемся.

Киваю, отчаянно пытаясь не расклеиться, потому что думаю только о том, что мы на самом деле прощаемся и это самое трудное прощание в моей жизни. В последние недели я много раз представляла, как мы встретимся, но в этом воображаемом сценарии, до отказа наполненном объятиями и слезами, ни слова не говорилось о том, как сложно мне будет уйти от нее, зная, что я, вполне вероятно, никогда не вернусь.

Слышится легкий стук в оконное стекло, и сердце у меня застревает в горле. Вмиг разворачиваюсь и, моргая, вглядываюсь в пригнувшуюся к крыше фигуру.

– Аш? – произношу я потрясенно, но он уже поднимает створку окна, и в комнату проникает холодный декабрьский воздух.

Глаза у Эмили распахнуты так широко, что мне вдруг кажется: они навсегда останутся размером с блюдце.

– Это еще кто?

Она показывает на Аша, но смотрит на меня.

Но я не успеваю ответить, потому что Аш сразу начинает говорить.

– Простите, что прерываю, но нам пора, – произносит он.

Не могу понять, то ли я перепугана, что он проследил за мной, а я этого даже не заметила, то ли признательна, что он явился сюда и прервал наш с Эмили разговор прежде, чем я ей обо всем рассказала.

– Нова? – окликает она и вопросительно глядит на меня, уперев руку в бок.

Аш смотрит на Эмили:

– Я присмотрю за твоей подругой. Даю слово.

– Не нужно мне твое слово, – бросает она, повернувшись к нему. – Мне вообще все это не нужно.

– Нам пора, – повторяет Аш, и я слышу в его голосе предупреждение: нельзя больше медлить, иначе кто-то еще, помимо Аша, может нас здесь застать.