
Полная версия:
Непрерывность
Я сидел в кожаном кресле посреди полутёмного зала, а передо мной на круговом экране запускали сенсорные реконструкции: визг срывающегося стального троса, запах гари, фотографию Норы в день нашей свадьбы. Но стоило в наушниках ударить низкому гулу буровой коронки, как экран перед моими глазами провалился в живую память: узкий, залитый по щиколотку ржавой рапой забой четырнадцатого штрека, удушливый запах тухлой серы, пробивающий сквозь мокрую тряпку на лице, и залитое потом и угольной крошкой лицо хирурга Ковальски, который под мигающим фонарём каски держит зажим у моей груди и орёт сквозь грохот породы: «Дыши, инженер, не смей у меня спать!».
За прозрачной перегородкой операторского пульта сидели двое экспертов в белых халатах, а позади них стоял Хенрик Гласс в своём графитовом пальто, не снимая тонких серых перчаток.
Через сорок минут обруч с моей головы сняли.
Эксперты вышли через боковую дверь, а Гласс прошёл в зал, держа в руках бумажную распечатку с двумя кривыми графиками — красным и синим. Он положил лист на столик передо мной.
— Можете ознакомиться, носитель «Шрам», — сухо сказал арбитр. — Синяя линия — ваш эталонный психопрофиль семилетней давности. Красная — ваш сегодняшний отклик.
Я даже не стал наклоняться к бумаге — я видел расхождение с метра: красная кривая шла резкими, ломаными зубьями, почти нигде не совпадая с плавной синей волной.
— У вас сорок два процента отклонения от базовой матрицы гражданина Линда, — произнёс Гласс, глядя на меня сверху вниз сквозь очки. — Гипертрофированная реакция торможения, полное отсутствие доверия к автоматическим системам безопасности, подавленный болевой порог и критический уровень латентной агрессии. Носитель «Слепок» проходил этот же тест вчера утром — его отклонение от эталона за семь лет составило всего шесть процентов. По второму критерию Аудита вы проиграли вчистую.
— Ещё бы у него было отклонение, — спокойно ответил я, застёгивая манжету казённого свитера. — Он семь лет ходил по вашим коврам и пил кофе у Томаса. Если бы его подержали шесть минут в ледяной воде без кислорода, а потом дали семь зим помахать кувалдой в базальтовом штреке рядом с Мёртвым поясом, я бы посмотрел на его синюю линию. Ваша система считает нормальным только того, кто не жил.
— Моя система оценивает пригодность человека к жизни в обществе, а не в первобытной пещере, — холодно отрезал Гласс. — И по сумме двух этапов вы снова отстаёте от своего оппонента на восемь баллов. Напоминаю вам: завтра, в пятницу двадцать седьмого октября, в девять утра истекает срок подписания медицинского регламента по переводу вашей старшей дочери на препарат «Дельта».
Он сделал паузу и положил на край столика рядом с графиком бланк согласия и металлическую ручку.
— Носитель «Слепок» вчера после теста отказался визировать этот документ. Если вы подпишете его сейчас, вы получите двенадцать баллов родительской ответственности и выйдете вперёд на четыре пункта. Это гарантирует вам сохранение жизни девятнадцатого ноября, гражданин Линд. Ребёнок в любом случае получит препарат завтра утром — с вашей подписью или через принудительную опеку Комитета. Разница лишь в том, останетесь ли вы живы, чтобы заботиться о ней после процедуры.
Я посмотрел на металлическую ручку, потом поднял взгляд на его левую руку в серой перчатке — туда, где безымянный палец был плотно прижат к ладони, чтобы скрыть мелкую дрожь после третьей Реинтеграции.
В памяти всплыла пожелтевшая папка из подвала ратуши, которую Нора показывала мне в понедельник вечером: «Я не могу жить с человеком, которого напечатали вместо него, и не позволю напечатать себя».
— Скажите мне одну вещь, Гласс, — негромко произнёс я, откидываясь на спинку кресла. — Когда человеку выжигают сорок процентов эмоций вашей «Дельтой» или когда ему сшивают две памяти в вашем Слиянии до некроза коры… домашние ведь всё равно видят, что домой вернулась пустая кукла. Слепой протокол тут уже не спасает. Как вы сами с этим спите?
Лицо Хенрика Гласса за титановой оправой очков осталось абсолютно неподвижным, но я увидел, как натянулась тонкая кожа перчатки на его сжавшемся кулаке.
— Государство обязано сохранять физическую непрерывность гражданского общества любой ценой, — тихо и жёстко ответил он. — Люди слабы. Если дать им право сомневаться в подлинности тех, кто возвращается из клиник, или позволить детям умирать от инсульта ради сохранения их рисунков, этот город захлебнётся в крови за одну неделю, как уже было двадцать пять лет назад. Вы отказываетесь подписывать бланк?
— Отказываюсь, — сказал я, поднимаясь с кресла.
— В таком случае завтра в девять ноль-ноль я передаю дело Софии Линд в ювенальный отдел принудительного исполнения, а ваш отказ фиксирую как обоюдный саботаж Аудита. Конвой проводит вас на смену в министерство.
В двенадцать тридцать шесть мы стояли друг напротив друга в полумраке свинцового коллектора на седьмом этаже управления.
Времени на разговоры не было — сегодня мы зашли внутрь только на четыре минуты, чтобы не вызывать подозрений у операторов слежения частыми провалами связи.
Я вытащил из внутреннего кармана куртки собранный демпферный блок и вложил его в гладкую ладонь своего двойника.
— Конденсаторы заряжены от сети мастерской, плата развёрнута строго по заводскому ключу корпуса, — быстро сказал я под гул вентиляционной турбины за стеной. — Холостой тест у метролога она пройдёт чисто — реле настроено на порог восемьдесят процентов мощности, так что разрядник ударит только во вторник на старте боевой калибровки. Успеешь вернуть блок в спецхран Министерства до вечерней подачи протеста?
Мартин-Слепок проверил пальцем идеальный стык крышки и спрятал кассету во внутренний карман пиджака.
— Через десять минут опечатаю её заводским пломбиратором и положу в первую ячейку выдачи. Когда Гласс получит нашу апелляцию и пришлёт на склад своих людей, они заберут именно её, — Мартин-Слепок перевёл дыхание и мрачно добавил: — Меня, кстати, вчера утром на моём псих-тесте Гласс тоже пытался заставить подписать приказ по «Дельте» в обмен на двенадцать баллов. Уверял, что иначе сегодня бумагу подпишешь ты.
— Мне он сегодня утром пел ту же песню про тебя, — усмехнулся я. — У меня сорок два процента отклонения от эталона по агрессии. По его таблицам я уже труп. Во сколько вы с Норой подаёте протест по сорок второму параграфу?
— В шестнадцать тридцать, за полчаса до закрытия канцелярии трибунала, чтобы у Гласса не осталось времени собрать вечернюю медицинскую коллегию и отклонить заявку до наступления пятницы, — ответил он, глядя на часы. — Нора привезёт нотариально заверенную выписку из строительного архива прямо к проходной Комитета, а я продублирую требование своей цифровой подписью главного архитектора первого класса.
Он взялся за засов двери, но перед выходом задержался на секунду и посмотрел на меня прямо:
— Ева сегодня утром за завтраком показала мне стеклянный ночник. Сказала, что вчера вечером «другой папа» починил ей провод в мастерской.
Я напрягся, ожидая новой вспышки ревности с его стороны.
Но он только коротко, устало качнул головой:
— Спасибо, что не прогнал её. Она вчера впервые за неделю спала без света в коридоре.
В пять вечера я вошёл в дом на Линден-стрит.
Едва я переступил порог прихожей, сверху по лестнице сбежала Софи. Щёки у неё горели, в руке она сжимала домашний коммуникатор Норы.
— Сработало! — выдохнула она, останавливаясь передо мной на нижней ступеньке. — Только что маме пришло казённое уведомление из канцелярии трибунала!
Через минуту со стороны садовой калитки в дом быстро вошла сама Нора — в промокшем от мелкого октябрьского дождя пальто, с кожаной папкой под мышкой.
Она прошла прямо в столовую и положила на дубовый стол распечатанный на жёлтом гербовом бланке протокол с электронной печатью Комитета Непрерывности.
Я наклонился над листом.
[ПОСТАНОВЛЕНИЕ ПО ДЕЛУ №409-ЮВ // СРОЧНО] На основании апелляции законного представителя М. Линда (инженер Контура I кл.) по параграфу 42 Устава метрологического надзора: принудительное введение препарата группы «Дельта» несовершеннолетней С. Линд ПРИОСТАНАВЛИВАЕТСЯ на предельный предусмотренный законом срок 72 часа (с 09:00 27.10 до 09:00 30.10) с последующей заменой трёхдневного курса на однократный приём форсированной капсулы за 24 часа до процедуры. Изъятие блока из спецхрана Министерства и установку на 72-часовой тестовый прогон поручить ст. метрологу В. Кроллю под конвоем трибунала (суббота, 28.10, 10:00). Законный представитель М. Линд (Контур: Слепок) допускается строго в статусе наблюдателя за защитным барьером без права физического контакта с оборудованием. Подпись: Ст. арбитр Х. Гласс.
А ниже печатного текста стояла вторая резолюция, подготовленная и заверенная коллегией трибунала ещё в двенадцать дня — сразу после того, как я утром отказался подписывать бланк в кабинете Гласса:
«Постановление коллегии: В связи с выявленным критическим отклонением психопрофиля носителя „Шрам“ (42%) и обоюдным саботажем медицинского регламента, дата итогового заседания трибунала и процедуры принудительного закрытия Кода Ноль переносится с 19 ноября на вторник, 31 октября, 11:00 — через час после начала калибровки С. Линд в корпусе Второй клинической больницы».
Мы с Норой переглянулись над жёлтым листом.
Гласс не ждал нашей вечерней апелляции — он запустил механизм досрочной ликвидации ещё утром, как только понял, что ни один из нас не купит себе жизнь ценой здоровья дочери.
Мы выиграли для Софи три дня без таблеток до утра понедельника и получили установку нашего блока в субботу в десять утра. Но за эту отсрочку мы заплатили тремя неделями собственной жизни: во вторник, тридцать первого октября, ровно в одиннадцать ноль-ноль Гласс собирался закрыть нас обоих в подвале Принудительного Слияния.
Глава 11. [КОНТУР: СЛЕПОК]
Во вторую клиническую больницу я приехал в субботу без десяти десять утра — чуть больше чем за семьдесят два часа до назначенной на вторник калибровки Софи.
Это было приземистое шестиэтажное здание из серого стекла и облицовочного бетона на восточной окраине района. Семь лет назад, девятнадцатого октября, я открыл глаза в боксе интенсивной терапии на третьем этаже этого корпуса, глядя на белую потолочную плитку и слушая мерное пиканье кардиомонитора. Тогда дежурный врач снял с моего лба контактную повязку, посветил фонариком в зрачки и сказал: «С возвращением, инженер. Родились в рубашке».
Проходя сегодня через широкие раздвижные двери приёмного вестибюля, я впервые знал, что за одной из стальных дверей подвального яруса семь лет назад в утилизационной печи догорела пустая белковая форма, из которой меня достали тремя часами ранее.
На внутреннем посту перед лифтами меня ждали трое: двое оперативников трибунала в штатском и старший метролог медицинского управления доктор Вальтер Кролль — грузный, лысеющий мужчина с вечно поджатыми губами, который пять лет назад принимал у моего отдела пусконаладку здешних стендов.
— Выложить всё из карманов на лоток, господин Линд, — без приветствия скомандовал старший оперативник, преграждая мне шаг к турникету. — Телефон, ключи, стилус, часы, носовой платок. По предписанию старшего арбитра Гласса вы проходите в чистую зону с пустыми руками.
Я молча выложил вещи в пластиковый лоток и поднял руки в стороны.
Оперативник медленно, сантиметр за сантиметром, провёл ручным магнитным детектором вдоль швов моего пиджака, проверил воротник, манжеты рубашки и подошвы туфель. Хенрик Гласс подстраховался со всех сторон: даже если бы я попытался пронести внутрь кусок медной проволоки длиной в полсантиметра, меня бы развернули прямо у лифта и аннулировали протест за нарушение режима.
— Чисто, — буркнул оперативник, кивая напарнику. — Поднимаемся.
На третьем этаже, в пустом субботнем коридоре детского калибровочного отделения, пахло хлоргексидином и озоном.
Четвёртый бокс находился в самом конце правого крыла. Когда мы вошли внутрь, я сразу увидел жёлтую ограничительную полосу на полимерном полу — в трёх метрах от массивного анатомического кресла, окружённого полукольцом титановых излучателей. Именно в это кресло во вторник, в десять утра, должны были посадить Софи.
— Стоять за жёлтой чертой, руки держать на виду перед собой, — сухо проинструктировал меня старший оперативник, включая нагрудный видеорегистратор и вставая на полшага правее меня. — Любая попытка пересечь линию или дать устную команду техническому персоналу будет расценена как вмешательство в работу трибунала.
— Я знаю правила, сержант, — спокойно ответил я, складывая пустые руки на груди. — Начинайте, доктор Кролль.
Вальтер Кролль недовольно покосился на меня, подошёл к металлическому столику у самого кресла и положил ладонь на серый бронированный бокс со штампом Центрального депозитария Министерства.
— Вы оторвали трёх человек от выходного дня ради чистого формализма, господин Линд, — раздражённо произнёс Кролль, разворачивая бокс пломбой к камере оперативника. — Я специально для протокола фиксирую: демпферный блок четвёртой серии, инвентарный номер четыреста двенадцать, изъят вчера в пятнадцать ноль-ноль из опечатанного спецхрана Министерства лично мной в присутствии курьера Комитета. Корпус кассеты монолитный, вскрытию вне заводского цеха не подлежит, целостность свинцовой пломбы ревизора и голографической марки — без повреждений.
Я стоял за жёлтой линией, не меняя выражения лица, и смотрел на эту маленькую свинцовую пломбу, которую сам же обжал пломбиратором в четверг в два часа дня в пустом хранилище третьего этажа, через десять минут после того, как забрал перепаянный блок у своего двойника в коллекторе.
Кролль взял кусачки, с сухим щелчком перекусил пломбировочную проволоку и откинул крышку контейнера.
Из поролонового ложемента он достал массивную серую кассету. На её верхнем ребре, прямо у заводского направляющего выступа, едва заметно блестела крошечная точка олова, оставленная паяльником Мартина-Шрама.
Метролог откинул сервисную панель в затылочной части кресла, вытащил штатную кассету третьей ячейки и с тугим металлическим щелчком до упора загнал на её место наш блок. Из-за асимметричного паза вставить его иначе было физически невозможно — разрядные контакты легли ровно в трёх сантиметрах от точки, где во вторник будет лежать затылок моей дочери.
— Запускаю контрольный прогон под нагрузкой, — объявил Кролль для камеры и ввёл свой пароль на настенном пульте.
Катушки в подголовнике тихо загудели.
На широком мониторе над креслом побежала зелёная линия тестового сигнала. Секунда, вторая, десятая… Синусоида шла идеально ровно, без единого зубца. Штатный фильтр внутри кассеты отрабатывал двадцатипроцентную проверочную мощность безупречно, а спрятанный за ним за пороговым реле высоковольтный инвертор молчал, дожидаясь вторничного стопроцентного импульса.
— Разброс частоты — ноль целых две сотых процента, — с холодным торжеством резюмировал Вальтер Кролль, поворачиваясь ко мне. — Блок полностью исправен и поставлен на семидесятидвухчасовое дежурство. Сейчас я опечатываю крышку подголовника номерной лентой трибунала до десяти утра вторника. Надеюсь, теперь ваша родительская паранойя удовлетворена, господин главный архитектор?
Он достал из папки красную контрольную ленту Комитета и собственными руками намертво заклеил стык сервисной крышки кресла, отрезая кому-либо доступ к нашей бомбе до самой процедуры.
— Вполне, доктор Кролль, — ровно сказал я из-за жёлтой черты. — Где расписаться в акте?
Пока метролог у пульта закрывал электронный наряд, меня вывели в коридор под надзором второго оперативника и поставили у стены напротив грузового лифта.
У меня была ровно минута, чтобы без приборов, одними глазами проверить вторую половину маршрута на вторник.
Рядом с лифтовой шахтой в бетонной стене темнел прозрачный смотровой щиток магистрального кабель-канала. За армированным стеклом сверху вниз, с третьего этажа напрямую в цокольный бункер Специального трибунала (сектор Б-1), уходили два толстых оптических жгута в оранжевой оплётке.
Сектор Б-1. Операционная Принудительного Слияния.
Именно туда во вторник в одиннадцать ноль-ноль — ровно через час после того, как на этом этаже выгорит чип Софи, — отведут нас обоих.
Я смотрел на оранжевый кабель за стеклом и мысленно прокручивал самое узкое место нашего плана.
Вывести Софи из клиники после пробоя её Маяка было технически решаемо: по больничному регламенту ребёнка с термическим отказом импланта сразу переводят из экранированного калибровочного зала в обычную палату карантинного наблюдения на втором этаже — без рамок в дверях, чтобы не травмировать воспалённую кору индукцией.
Но чтобы увезти её из города на Север, рядом с ней должен идти Мартин-Шрам. А на левом запястье Мартина-Шрама сидел точно такой же несъёмный металлокерамический браслет, как и на моём.
Распилить или сорвать его силой невозможно: внутри обода под давлением проложена капиллярная нить с токопроводящим гелем. При разрыве цепи браслет мгновенно выстреливает в лучевую артерию летальную дозу нейротоксина и передаёт сигнал тревоги на пульт Комитета.
В мире существовало только одно устройство, способное штатно, без тревоги расстегнуть магнитный замок этого браслета: главный терминал зала Слияния в подвальном секторе Б-1.
И делал он это только в одном случае: когда оба носителя зафиксированы в синхронных креслах операционной, а биометрические датчики одного из браслетов передали в центральное ядро Госконтроля прямой сигнал остановки сердца и прекращения мозговой активности избыточного тела.
Чтобы один из нас двоих вышел из этого здания со свободным запястьем и увёз дочь, второй должен был во вторник в одиннадцать утра реально умереть для датчиков Комитета на операционном столе.
Из бокса вышел доктор Кролль с планшетом в руке:
— Ваша подпись в графе наблюдателя, господин Линд. И на выход.
Всё воскресенье я провёл за закрытыми дверями расчётного сектора министерства, пытаясь найти программную лазейку в протоколе подвального бункера Б-1, а домой на Линден-стрит вернулся только к девяти вечера, когда смена моего двойника закончилась.
Девочки уже были у себя наверху, но из спальни Софи полоска света падала на площадку второго этажа.
На кухне за столом сидела Нора. Перед ней лежала открытая дорожная аптечка, пачка наличных купюр старого образца без магнитной полосы — тех самых, которыми расплачивались в буферных посёлках за периметром, — и две тёплые шерстяные водолазки Софи со споротыми фабричными ярлыками.
Увидев меня, Нора быстро накрыла вещи кухонным полотенцем.
— Вчера в клинике всё прошло чисто, — тихо сказал я, снимая пальто и садясь напротив неё. — Кролль сам привёз блок со склада, поставил в четвёртое кресло и опечатал крышку лентой трибунала до вторника. Меня обыскали на входе и держали за трёхметровой чертой под камерой — у Гласса нет ни одной зацепки.
Нора долго смотрела на моё лицо, потом опустила глаза на мои руки.
— Он был здесь с пяти до девяти, — негромко сказала она. — Вы обсуждали, что будет завтра, в понедельник утром, когда в девять часов истечёт семидесятидвухчасовой срок нашего моратория на таблетки?
— Гласс знает, что мы загнали его в цейтнот, — ответил я. — Завтра в девять утра, как только истечёт мораторий, он пришлёт сюда судебного медика с разовой капсулой форсированной «Дельты», чтобы дать её Софи за сутки до процедуры.
— Мы с ним тоже так рассчитали, — кивнула Нора. — По регламенту судебный медик не имеет права делать инъекцию на дому без согласия матери — он обязан выдать пероральную капсулу под запись регистратора и проследить, чтобы ребёнок проглотил её и запил водой.
Я поднял взгляд на жену:
— Софи не сможет спрятать капсулу за щекой, Нора. Приставы проверяют гортань световодом.
— Ей и не придётся прятать её за щекой, — в голосе Норы прозвучала холодная, спокойная решимость. — Форсированная «Дельта» выпускается в стандартной желатиновой оболочке тёмно-бордового цвета с белой маркировкой серии. Два часа назад я в мастерской взяла витаминную капсулу того же калибра, покрыла медицинский желатин кобальтовым пигментом с кармином один в один под заводской тон и тонкой кистью нанесла ту же маркировку. Внутри — обычный мел и глюкоза. Завтра утром, когда к нам явится пристав с врачом, я сама возьму у него блистер, чтобы подать дочери вместе со стаканом воды, и подменю капсулу в сгибе пальцев на движении руки. В реставрации мелкой мозаики пальцы работают быстрее любой камеры.
Я смотрел на свою жену и понимал, что Хенрик Гласс при всём своём опыте совершил главную ошибку: он просчитывал двух инженеров, но совершенно сбросил со счетов женщину, защищающую своего ребёнка.
— А что со вторником, Мартин? — вдруг тихо спросила Нора, убирая руки со стола. — Он сказал мне сегодня вечером, как устроены замки ваших браслетов в секторе Слияния. Он сказал, что снять браслет с его руки без взрыва капсулы с ядом может только главный терминал в подвале клиники — и только тогда, когда система зафиксирует остановку сердца и смерть мозга одного из вас на столе. Что вы задумали сделать в том подвале во вторник в одиннадцать утра?!
Нора подалась через стол и мёртвой хваткой вцепилась пальцами в моё предплечье.
Я знал правду уже три часа. За сегодняшний день в министерстве я перебрал все аппаратные схемы бункера Б-1 и убедился: программного обхода там не существовало. Единственным способом разомкнуть наши браслеты во вторник была настоящая, клиническая остановка сердца одного из нас на девяносто секунд. Но если бы я сказал ей об этом сейчас, накануне утреннего визита приставов, у неё завтра в девять утра дрогнула бы рука со стаканом воды перед камерой.
— Никто не собирается умирать, Нора, — я сознательно соврал ей, накрывая её холодные пальцы своей ладонью и чуть отводя взгляд к окну. — Завтра в двенадцать тридцать пять у нас встреча в коллекторе управления. Мы оба — архитекторы этой системы. Я уже нашёл способ пустить по шине стола ложный импульс, чтобы терминал увидел остановку сердца без вреда для тела.
Нора замерла, пристально вглядываясь в моё лицо. Она почувствовала фальшь по тому, как я отвёл глаза, — её губы сжались, но она поняла, почему я молчу, и не стала давить дальше.
— Поднимись к Софи перед сном, — глухо произнесла она, отпуская мою руку. — Она не спит. Она ждёт тебя.
Выйдя из кухни в тёмный коридор, я не сразу пошёл к лестнице. Я бесшумно завернул на тёмную веранду мастерской, достал из внутреннего кармана пиджака заранее исписанный листок миллиметровки и пластиковый кардио-инъектор без металлических деталей, выписанный вечером через спецмедпункт министерства, и спрятал всё это под бархатную подкладку нашего старого деревянного пенала с циркулями на дальней полке. За последние дни я слишком хорошо изучил повадки службы безопасности Гласса: если завтра днём наш тайник в коллекторе на седьмом этаже окажется перекрыт, этот пенал будет единственным способом передать ему расчёт на вторник.

