
Полная версия:
Непрерывность
Поднявшись на второй этаж, я тихо постучал в дверь детской и вошёл.
В комнате горел только маленький цветной ночник-домик на тумбочке у кровати Евы — тот самый, который в среду вечером починил мой двойник. Младшая крепко спала, раскинув руки поверх одеяла.
Софи сидела на своей кровати у окна, подтянув колени к подбородку и кутаясь в большой клетчатый плед.
Когда я присел на край её матраса, она не отодвинулась, как делала в первые дни, а сама подалась вперёд и вдруг крепко, по-детски обхватила меня руками за шею, уткнувшись лицом мне в плечо.
Я обнял её худенькую спину, чувствуя сквозь фланель пижамы каждую её лопатку.
— Пап… — совсем тихо, прямо мне в воротник рубашки прошептала она. — Ты только не думай, что я тебя разлюбила, ладно?
Я закрыл глаза, прижимаясь подбородком к её русой макушке, пахнущей домашним шампунем.
— Я ни на секунду так не думал, солнце.
— Я просто не могу здесь больше, — она говорила быстро, захлёбываясь шёпотом, чтобы не разбудить спящую сестру. — Когда я хожу мимо этих дверей, мне кажется, что мне в голову забили раскалённый гвоздь и поворачивают его каждый час. А там, на дамбе, в прошлое воскресенье… у меня впервые за полгода ничего не болело, пап. Я снова могла думать и рисовать. Он сказал сегодня вечером, что если во вторник на кресле всё получится, мы с ним уедем туда, к морю за горы, где нет рамок.
Она чуть отстранилась и посмотрела на меня в цветном полумраке ночника своими огромными серыми глазами, полными слёз:
— Но ведь ты останешься здесь с мамой и с Евой? Мы что, больше никогда-никогда не увидимся? Кто будет проверять мои задачи по геометрии и покупать со мной мятное мороженое в парке?
Семь лет назад мне подарили эту девочку по ошибке сервера. Я водил её за руку в первый класс, сидел у её кровати, когда она болела корью, выбирал ей этот синий шарф и считал себя единственным отцом на свете. А через тридцать шесть часов я должен был собственными руками отдать её человеку, который зачал её двенадцать лет назад, и навсегда вычеркнуть её из нашего дома, чтобы она осталась живой.
— Мы обязательно увидимся, Соф, — твёрдо соврал я, большим пальцем стирая слезу с её щеки. — Когда всё уляжется и северную магистраль доведут до предгорий, я приеду к вам в командировку. Будешь учить меня пускать камни по четыре раза.
Софи попыталась улыбнуться сквозь слёзы и кивнула.
Потом она потянулась к своему письменному столу, взяла сложенный вчетверо плотный лист из альбома для рисования и сунула его мне в боковой карман пиджака:
— Это тебе. Только не открывай сейчас, ладно? Открой во вторник, когда всё закончится.
— Договорились, — я поцеловал её в горячий лоб, укрыл пледом до плеч и вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь, чтобы она не увидела, как у меня дрожат пальцы.
Глава 12. [КОНТУР: ШРАМ]
В понедельник утром из пансионата на Речной меня впервые не повезли на служебной машине — дежурный куратор выдал маршрутный лист до управления и велел добираться пешком под контролем гео-браслета.
— И учтите, носитель «Шрам», — добавил куратор у проходной, сверяясь с планшетом. — В связи с завтрашним трибуналом первой категории ваше вечернее время в доме на Линден-стрит сегодня сокращено на полчаса. В двадцать тридцать вы обязаны сдать предпроцедурные анализы здесь, в медблоке пансионата. Опоздание на минуту повлечёт принудительный конвой.
Я молча кивнул, поднял воротник куртки от сырого ветра и пошёл по старому бульвару вдоль канала, глядя на город, которого не видел с той осени.
Столица расползлась вверх и вширь, став гладкой и чужой. Старый кирпичный квартал у чугунного моста, где мы с Норой когда-то снимали нашу первую квартиру с вечно текущим краном, снесли под корень — теперь на его месте стоял двадцатиэтажный жилой массив из матового стекла, опоясанный светящимися зелёными кольцами Арок. На месте букинистической лавки старика Мейера гудел круглосуточный пункт экспресс-диагностики имплантов.
Я смотрел на прохожих, спешащих к утренним шлюзам метро. Глаза по северной привычке автоматически цеплялись за нависшие с карнизов сосульки, за скользкие гранитные ступени у спуска к воде, за неогороженный край дорожного котлована — мозг всё ещё искал точки опоры и пути отхода, которые в этом городе никому не были нужны.
На уличных часах перещёлкнуло: 08:58.
Я остановился у чугунных перил моста.
Прямо сейчас, в девять утра, на Линден-стрит истекал семидесятидвухчасовой мораторий по сорок второму параграфу. Прямо сейчас к крыльцу нашего дома подъезжала машина ювенального пристава с капсулой форсированной «Дельты» для Софи, а я стоял на другом конце города с электронным ошейником на запястье и до пяти вечера даже не знал, дрогнула ли рука у Норы.
К двенадцати тридцати я закончил смену в расчётном боксе двенадцатого этажа управления и спустился по южной лестнице на седьмой технический ярус.
Нам с моим двойником оставалось согласовать главное действие на завтрашние одиннадцать утра: как в подвальном секторе Б-1 заставить главный терминал трибунала разомкнуть замок моего браслета.
Я свернул за угол бетонного коридора к шахте главного вентилятора.
Низкочастотный гул четырёхметровой турбины бил в подошвы ботинок, как обычно. Я сделал три шага к низкой стальной двери с табличкой КАБЕЛЬНЫЙ КОЛЛЕКТОР С-7 — и увидел ловушку раньше, чем подошёл к кодовому замку.
Поверх стальной коробки двери, прямо над ригелем механического засова, белел свежий корпус радиомаяка с мигающим синим глазком оптической пломбы. А на бетонной стене напротив под углом висела новая купольная камера внутреннего контроля Комитета.
Служба безопасности Хенрика Гласса сопоставила три наших четырнадцатиминутных провала связи на седьмом этаже за прошлую неделю и за выходные намертво перекрыла слепую зону.
Я не замедлил шага и не поднял взгляда к объективу.
Держа в руке рабочую папку со спецификациями вентиляции, я прошёл мимо опечатанной двери коллектора к распределительному щитку в конце коридора, переписал в бланк показания манометра, развернулся и спокойным шагом пошёл обратно к лестнице.
Навстречу мне со стороны грузового лифта уже шёл он.
Он заметил камеру над дверью за секунду до того, как мы поравнялись в узком проходе. Останавливаться под объективом было равносильно аресту, а браслеты на наших запястьях уже синхронно мигнули первым жёлтым сигналом сближения.
Мы прошли мимо друг друга на встречных курсах за две секунды, даже не повернув головы.
— Пломба. Утром чисто. Пенал веранды, — одними губами, в такт грохоту вентиляционной турбины выдохнул он, глядя прямо перед собой.
Я моргнул в знак того, что услышал, и толкнул плечом противопожарную дверь лестничного пролёта. Жёлтый огонёк на запястье тут же погас.
Тайника больше не было. До завтрашнего операционного стола каждый из нас оставался один.
В пять вечера, подходя к Линден-стрит, я увидел серый фургон наружного наблюдения Комитета на другой стороне улицы — в тридцати метрах от нашей калитки, прямо под старыми липами.
Я поднялся на крыльцо и вошёл в прихожую.
В доме пахло куриным бульоном и чабрецом — Нора варила его на кухне, пытаясь сохранить для младшей видимость обычного вечера. Пятилетняя Ева сидела на ковре в гостиной, обложившись карандашами, и сосредоточенно выводила на листе ватмана кривые зелёные деревья.
Увидев меня, девочка подняла голову и деловито помахала мне измазанным в зелёном мелке кулачком:
— Привет! А я тебе лес рисую в твою комнату, как обещала! Мама сказала, там, где ты работал, много ёлок!
— Там сосны, Ева, — я остановился в проёме гостиной и невольно улыбнулся ей уголком рта. — У них иголки длиннее, а макушки смотрят в одну сторону, куда ветер с моря дует.
— Ладно, сейчас нарисую ветер, — серьёзно кивнула она и снова уткнулась носом в бумагу.
Я прошёл в конец коридора на витражную веранду и плотно прикрыл за собой дверь.
Нора стояла у верстака в глубине мастерской, куда не доставал обзор с улицы. Лицо у неё осунулось, под глазами пролегли резкие тени.
— Пристав с медиком приехали в девять пятнадцать, — тихо и быстро сказала она, подходя ко мне. — Поставили Софи под камеру в столовой. Медик сам вскрыл заводской блистер и положил капсулу на блюдце. Я встала вполоборота к объективу регистратора, подавая дочери стакан воды, и в слепой зоне за собственной ладонью на перехвате стакана сбросила настоящую «Дельту» за отворот манжеты, а Софи дала проглотить пустышку с мелом. Они проверили ей гортань световодом, выждали полчаса и уехали.
Она указала взглядом на стеклянную банку с ацетоном на краю верстака — на дне в мутном осадке догнивала растворённая бордовая оболочка настоящей капсулы.
— А через десять минут после их отъезда на домашний терминал позвонил сам Гласс, — глухо добавила Нора. — Говорил очень вежливо. Напомнил, что завтра к девяти сорока пяти утра Софи должна быть в четвёртом боксе второй клинической, а вы оба к одиннадцати ноль-ноль — внизу, в секторе трибунала. Сказал, что при опоздании хотя бы на пять минут родительский допуск аннулируется автоматически, а девочку переведут в закрытый стационар под охраной приставов.
Я молча подошёл к дальней полке стеллажа, вытащил из-под стопки бумажных чертежей свой старый деревянный пенал с циркулями и откинул крышку.
Под бархатной подкладкой лежал сложенный узкой полоской листок миллиметровки и плоский, размером с мизинец, безыгольный кардио-инъектор из серого медицинского пластика.
Я развернул записку. Всего семь строчек, написанных жёстким, рубленным почерком моего двойника:
«1. Программного обхода в Б-1 нет. Замки обоих браслетов откроются только тогда, когда ядро зафиксирует 90 секунд полной остановки сердца (асистолии) и 0 Гц от затылочного Маяка у одного из носителей.2. По протоколу Слияния в 11:05 первому вводят кардиоплегию тебе (как проигравшему псих-тест). Поскольку твой Маяк мёртв уже семь лет, в момент остановки твоего сердца система сразу увидит 0 Гц по обоим каналам и через 90 секунд спишет тебя как мёртвого, разомкнув наши браслеты.3. На 95-й секунде, пока техник и один конвоир у пульта будут разбираться с ошибкой пустого слепка, мой браслет упадёт. Я уберу конвоира, введу тебе адреналин из инъектора и запущу сердце штатным дефибриллятором зала. У нас будет 2 минуты до гипоксии.4. Инъектор полностью полимерный, магнитный сканер его не видит, но при ручном обыске одежды его найдут — спрячь в подошву. Выход из Б-1 на 2-й этаж к палате 204 — через техническую шахту бельевого подъемника в углу операционной, камер там нет».
Я не успел свернуть бумажку — Нора бесшумно шагнула из-за моего плеча и выхватила миллиметровку из моих пальцев.
Её глаза стремительно пробежали по строчкам. Кровь отлила от её лица.
— Остановка сердца на девяносто секунд?! — страшным, сорвавшимся шёпотом выдохнула она, сжимая записку в кулаке. — Значит, вчера вечером на кухне он мне врал в глаза про ложный импульс по шине?! Вы решили устроить тебе настоящую клиническую смерть на столе у Гласса?!
— Тише, Нора, Ева в гостиной услышит, — я перехватил её холодную кисть и забрал записку, бросая бумагу на железный поддон и чиркая зажигалкой. — Он правильно сделал, что не сказал тебе вчера. Если бы ты знала это сегодня утром, ты бы не смогла спокойно подменить капсулу под камерой пристава.
Нора рванулась в моих руках, глядя на меня с яростью и отчаянием:
— Ты уже умирал один раз на шесть минут в той воде, Мартин! У тебя рубцы через всё сердце от ножа Ковальски! Если завтра после их раствора твой миокард не заведётся от разряда?! Или если он… — она вдруг осеклась, задыхаясь от собственной мысли. — Ты хоть понимаешь, что если в том подвале он просто подождёт лишние две минуты и не нажмёт кнопку дефибриллятора, он останется единственным живым Мартином Линдом по закону, без всякого трибунала?!
Я смотрел, как догорает синий уголок миллиметровки на железном поддоне, и молча сел на табурет у верстака, стаскивая с правой ноги тяжёлый горный ботинок.
— Понимаю, Нора, — спокойно сказал я, беря со стола её узкую реставрационную стамеску для дерева. — Я бы и сам на его месте об этом подумал. Поэтому я не полагаюсь на его благородство. Я полагаюсь на то, что он любит Софи не меньше меня.
Я зажал перевёрнутый ботинок между коленями и точными, сильными движениями стамески начал выбирать глубокий продольный паз внутри толстого трёхслойного резинового каблука.
— В десять утра на третьем этаже сработает наш блок в кресле, и у Софи выгорит передатчик, — говорил я, вкладывая плоский пластиковый инъектор с адреналином в вырезанную нишу каблука и заливая шов густой чёрной смолой для витражных рам. — Её спустят на второй этаж в карантинную палату двести четыре, где нет рамок. Ты будешь сидеть с ней там как мать. Но вывести её из больницы и провести через грузовые пирсы на Север он не сможет — у него в голове живой столичный Маяк, который звенит на каждом шагу, а сам он в одиннадцать тридцать должен остаться лежать под колпаком в подвале Б-1, изображая для Гласса единственного выжившего после Слияния.
Я прижал ладонью заплавленный каблук, проверяя пальцами твёрдую монолитную резину, — теперь ни один охранник при ручном прощупывании голенища ничего не нащупает, — и снова надел ботинок.
— Если в одиннадцать десять он не запустит мне сердце в том подвале и я не поднимусь по шахте бельевого подъёмника к дверям вашей палаты, Софи останется в клинике, — я поднялся и посмотрел Норе прямо в глаза. — А через сорок восемь часов врачи Гласса принудительно накачают её «Дельтой» и вставят ей новый чип. Он знает это так же хорошо, как я. Чтобы спасти дочь, которую он растил семь лет, он обязан вытащить меня с того света. Мы с ним связаны одной верёвкой над пропастью.
Нора стояла перед верстаком, прижав костяшки пальцев к губам. Она понимала, что крыть этот расчёт нечем.
Она молча выдвинула нижний ящик стола и разложила передо мной ту самую старую синьку фундамента второй клинической больницы из архива ратуши:
— Запоминай шаг за шагом, пока есть время. В десять утра, когда у Софи на кресле выбьет чип, врачи зафиксируют заводской отказ и переведут нас с ней на второй этаж, в палату двести четыре. В одиннадцать ноль-ноль вас обоих уведут в подвал Б-1. Ровно в одиннадцать двадцать я открою изнутри сервисный замок бельевой шахты прямо напротив двери нашей палаты — стальной трёхгранный ключ у меня уже в сумке.
Её палец с пятнышком синей грунтовки прошёл по пунктирной линии вниз:
— Ты забираешь Софи у двери шахты. Я возвращаюсь в палату и держу врачей ещё двадцать минут, говоря, что девочка закрылась в умывальной. Вы спускаетесь по технической лестнице бельевого сброса в старую подвальную прачечную, открываете чугунный люк в полу и уходите в сухой ливневый коллектор девятнадцатого века. Бетонную пробку там размыло два года назад — осталась только старая решётка на двух ржавых болтах, я положила газовый ключ в боковой карман рюкзака Софи, который уже спрятала в камере хранения на первом этаже клиники. По трубе коллектора выходите к эстакаде четвёртого грузового пирса Южного вокзала ровно без пяти двенадцать — там нет пропускных Арок. А в двенадцать десять от четвёртого пирса отходит дневной рудовозный состав на Полярную.
Я закрыл глаза на три секунды, фотографируя схему в памяти: Палата 204. Бельевая шахта в 11:20. Люк прачечной. Решётка на двух болтах. Четвёртый пирс, рудовоз в 12:10.
— Спасибо, Нора, — тихо сказал я.
В половине восьмого вечера я поднялся на второй этаж в комнату Софи.
Старшая сидела на ковре у открытого нижнего ящика комода и медленно перебирала вещи, сложенные в картонную коробку из-под обуви: детские фотографии с Норой и маленькой Евой на морском берегу, засушенный кленовый лист в рамке, коробку акварельных красок и маленький кривой колокольчик из серой глины, который Ева слепила для неё в детском саду.
Когда я вошёл и опустился на корточки рядом с ней у стены, Софи подняла на меня глаза.
— Пап… а ведь за тем хребтом нет телефонной связи с городом, да? — шёпотом спросила она, глядя на фотографию, где они с Норой и Евой смеялись на летней веранде. — Ты говорил, что через магнитные скалы сигнал не проходит.
— Напрямую не проходит, Соф, — честно ответил я. — Раз в несколько месяцев с попутным караваном через Полярную можно передать бумажную открытку без обратного адреса, если опустить её в почтовый ящик внутри города. Но позвонить оттуда нельзя — иначе трибунал сразу поймёт, что твой чип не сгорел от брака, а ты уехала со мной, и тогда придут за мамой.
Софи опустила голову, и две крупные слезы упали на глянцевую карточку в её руках.
— Значит, когда Ева пойдёт в первый класс через два года, я этого не увижу, — глухо проговорила она. — И мама больше никогда не зайдёт ко мне вечером поправить одеяло. Пап, почему я должна всё это бросить только из-за того, что у меня неправильная голова?! Я ведь ничего плохого им не сделала!
Она уткнулась лицом в колени, сжимая в кулачке глиняный колокольчик младшей сестры, и её худенькие плечи затряслись от беззвучного, горького плача двенадцатилетнего ребёнка, у которого отнимали дом и детство.
Я притянул её к себе, сажая на колени, и молча, крепко прижал её голову к своему свитеру, давая ей выплакаться.
Так мы сидели на полу в полутьме комнаты минут пять, слушая, как за окном шумит дождь по липам, а внизу на кухне тихо звенят тарелки.
Постепенно дрожь в её плечах утихла. Софи отстранилась, вытерла мокрые щёки тыльной стороной ладони — совсем взрослым жестом своей матери — и долго смотрела на глиняный колокольчик Евы на своей ладони. Потом бережно завернула его в носовой платок и спрятала в карман своей куртки — единственную вещь из этого дома, которую брала с собой.
— У тебя правильная голова, Софи, — тихо сказал я ей. — Самая живая во всём этом городе. Это их железо неправильное. Завтра в десять утра, когда сядешь в то кресло, закрой глаза и не бойся гула катушки. В затылке только коротко кольнёт горячим — и всё закончится. А в одиннадцать двадцать я приду за тобой к двери на втором этаже.
Софи медленно, серьёзно кивнула, глядя мне в глаза:
— Я буду ждать у двери, пап. Я не подведу.
Без двадцати девять вечера мой браслет в последний раз мигнул предупреждением о выходе из домашней зоны.
В прихожей у самой двери ко мне выбежала пятилетняя Ева, протягивая двумя руками свернутый в трубку лист ватмана, изрисованный кривыми зелёными соснами, макушки которых клонились в одну сторону:
— Вот! Повесишь у себя над кроватью, чтобы не было скучно! А когда ты в следующий раз придёшь?
Я опустился перед ней на одно колено, взял рисунок и осторожно, стараясь запомнить тепло её мягких каштановых кудряшек, положил ладонь ей на макушку. Чужая дочь, рождённая без меня, которая сегодня впервые нарисовала мне мой северный лес — и которую я больше никогда в жизни не увижу.
— Скоро, малая, — тихо сказал я ей. — Слушайся маму и папу.
Я поднялся, в последний раз сжал ледяные пальцы Норы у дверного косяка и шагнул с крыльца под холодный дождь — к мигающему под липами фургону Комитета.
Я посмотрел на часы на приборной панели, когда за мной захлопнулась стальная дверца спецмашины: 20:34.
До завтрашних десяти утра, когда Софи сядет в калибровочное кресло, оставалось тринадцать с половиной часов. А ещё через час, в одиннадцать ноль-ноль, моё сердце должно было остановиться во второй раз в жизни.
Глава 13. [КОНТУР: СЛЕПОК]
В половине девятого утра, за полчаса до подачи конвойного фургона Комитета, я вывел Еву через калитку и перевёл через дорогу к дому номер шестнадцать — Нора с вечера договорилась с женой старого Артура, тётушкой Мартой, что младшая побудет у них до обеда, пока мы возим Софи на обследование в клинику.
На крыльце соседского дома пахло яблочным пирогом и мокрой шерстью фокстерьера. Я опустился на корточки перед Евой, расстегнул ей верхнюю пуговицу курточки и на секунду задержал ладони на её худеньких плечах.
— Пап, ты чего такой колючий сегодня? — засмеялась Ева и потрогала пальчиком мою щеку. — Забыл побриться, как тот папа?
— Спешил, жук, — я достал из кармана маленькую синюю заколку со звёздочкой, приколол ей непослушную прядь над ухом и крепко прижал её к себе, стараясь надышаться запахом её детской макушки на случай, если сегодня в одиннадцать пятнадцать из подвала второй клинической больницы я уже не выйду. — Днём за тобой придёт мама. Слушайся тётушку Марту и не выходи за ворота, ладно?
— Ладно! — она чмокнула меня в подбородок и побежала в прихожую смотреть щенка, даже не оглянувшись.
Ровно в девять сорок пять нас ввели в четвёртый калибровочный бокс на третьем этаже второй клинической больницы.
В помещении было холодно от работающей на полных оборотах вытяжки. Сегодня здесь было тесно: у настенного пульта стоял старший метролог Вальтер Кролль, рядом с анатомическим креслом раскладывал датчики детский нейро-физиолог, у дверей дежурили двое приставов, а в углу за жёлтой ограничительной полосой стоял сам Хенрик Гласс в своём неизменном графитовом пальто.
Его левая рука в серой перчатке покоилась на рукояти плоского кейса. Гласс приехал лично убедиться, что девочка пройдёт синхронизацию по регламенту до начала трибунала.
Нас с Норой поставили за жёлтую линию в трёх метрах от излучателей.
Софи была в тонкой больничной рубашке с короткими рукавами. Когда медсестра повела её к креслу, дочь на секунду обернулась к нам. Лицо у неё было совсем белым, но она не плакала — только крепко сжала губы и коротко, одними глазами посмотрела на мой нагрудный карман, где лежал её сложенный рисунок.
Я прижал ладонь к нагрудному карману и медленно кивнул ей в ответ: я рядом, ничего не бойся.
Софи забралась в глубокое кожаное ложе, положила тонкие руки на подлокотники и позволила затянуть мягкие фиксирующие ремни на запястьях. Её затылок лёг прямо в полукруглое гнездо подголовника — в трёх сантиметрах от красной контрольной ленты трибунала, под которой с субботнего утра спал наш перепаянный блок.
— Начинайте предпусковую сверку, доктор Кролль, — ровно произнёс Хенрик Гласс.
Я видел, как стоящая рядом со мной Нора до синевы под ногтями вцепилась пальцами в ремешок своей сумки, где лежал стальной трёхгранный ключ от сервисной шахты второго этажа.
Кролль подошёл к креслу, проверил под камеру пристава целостность своей субботней пломбы на подголовнике, вернулся к пульту и повернул ключ активации контура.
— Кровяное давление сто десять на семьдесят, лимбический фон подавлен согласно вчерашнему протоколу введения «Дельты», — отчитался нейро-физиолог, глядя на спокойную кривую энцефалограммы: Софи дышала ровно, по счёту, как учил её Мартин-Шрам, и приборы принимали её выдержку за действие препарата. — Подаю стартовую частоту.

