Читать книгу Непрерывность (Майк Сойд) онлайн бесплатно на Bookz (11-ая страница книги)
Непрерывность
Непрерывность
Оценить:

3

Полная версия:

Непрерывность

— Пап! — Софи мгновенно оказалась рядом. Она не заплакала и не растерялась — она обеими руками перехватила рукоять застрявшего на гайке ключа и посмотрела на меня снизу вверх своими упрямыми серыми глазами. — Давай вместе! На счёт три, как на дамбе!

Я посмотрел на её узкие детские ладошки, сжимавшие холодное железо, положил свои широкие ладони поверх её пальцев, и мы вместе рванули рычаг вниз:

— Раз… два… три!

Гайка взвизгнула, срывая прикипевшую окалину, и провернулась на пол-оборота. Ещё один рывок вдвоём — и верхний болт с сухим хрустом лопнул пополам, падая в воду.

Нижний подался со второго нажима.

Я упёрся подошвой ботинка в кованые прутья, толкнул тяжёлую створку вперёд, и она с тихим плеском рухнула в водосток, открывая впереди серый прямоугольник дневного света и шум проливного дождя.

Мы выбрались из-под бетонной эстакады четвёртого грузового пирса Южного вокзала ровно в одиннадцать пятьдесят шесть.

Сотни метров правее, за высокими шумозащитными экранами и рядами складских контейнеров, гудел пассажирский купол вокзала со своими четырьмя шлюзами, через которые я проходил двенадцать дней назад. Но здесь, в тупике рудной разгрузки, не было ни турникетов, ни павильонов — только мокрые рельсы, засыпанные чёрной железной окалиной, и длинная вереница тяжёлых бурых думпкаров, стоящая под парами у водонапорной колонки.

На боку хвостового тормозного вагона с железной печкой-буржуйкой внутри белела меловая надпись: ПОЛЯРНАЯ — СЕКТОР 9 // ПОРОЖНЯК.

У ступенек тормозной площадки стоял пожилой составитель в промасленном брезентовом дождевике, продувая клапан воздушной магистрали.

Я подошёл к нему, придерживая Софи за плечо, и молча протянул сложенную вдвое пачку старых бумажных купюр без магнитной ленты.

Старик скользнул быстрым, намётанным взглядом по моему голому левому запястью со светлой полоской нетронутой кожи, потом по бледному лицу девочки в капюшоне и по моей грубой куртке со следами подземной глины. В тупиках северного порожняка лишних вопросов не задавали — здесь знали цену людям, уходящим за периметр без чипов.

Составитель молча убрал бумажки за пазуху и кивнул на железный поручень хвостовой будки:

— Залезайте внутрь и закройте задвижку. До самой Полярной остановок на узлах не будет, идём по грузовой обходной. Через пять минут отправление.

Мы поднялись в тесную, обшитую деревом будку сопровождения и задвинули тяжёлую дверь.

Внутри было жарко натоплено; в чугунной печке гудели угли, пахло сухой сосновой щепой, нагретым маслом и старым железом.

Ровно в двенадцать десять по составу от головы к хвосту прокатился глухой металлический лязг сцепки. Вагон качнулся, колёса провернулись с низким скрежетом, и за маленьким, закопчённым квадратным окошком будки медленно поплыли назад серые бетонные стены столичного грузового двора.

Софи сняла мокрую куртку, села на деревянную лавку у тёплой стенки и долго смотрела в окно, как в пелене октябрьского дождя со снегом тонут последние стеклянные башни города и зелёные огни его ретрансляторов.

Когда состав перевалил через стрелку окружного моста и набрал ход вдоль лесной полосы, я увидел, как её плечи медленно опустились.

Привычная болезненная тень ушла с её лица. Она больше не морщилась от света и не трогала пальцами правый висок — в её затылке лежала только мёртвая, безвредная керамика, которую больше никогда не потревожит ни одна городская катушка.

Софи сунула руку в карман куртки, достала оттуда маленький, криво слепленный из серой глины колокольчик младшей сестры и осторожно поставила его на узкий деревянный подоконник перед собой. От мерного перестука колёс на стыках глиняный язычок внутри тихо, едва слышно звякнул о стенку.

Она подняла на меня свои серые глаза:

— Пап… а ведь они сейчас уже знают, что мы уехали?

Я сел на лавку рядом с ней, обнял её одной рукой за худенькие плечи и притянул к себе, чувствуя, как под моей ладонью наконец выравнивается и входит в спокойный, рабочий ритм моё собственное сердце.

Я посмотрел на своё пустое левое запястье, потом в окно — туда, где на севере за полосой низких свинцовых туч уже начинались первые гранитные отроги предгорий, где сосны росли вбок под ветром с открытого моря.

— Те, кому нужно, знают, мелкая, — тихо сказал я, слушая ровный стук колёс: два коротких, пауза, один длинный. — Мы дома.

Эпилог. [КОНТУР: ДОМ]

Хенрик Гласс подписал постановление о закрытии дела тридцать первого октября в шесть часов вечера — в пустом коридоре второго этажа клиники, стоя у окна, за которым темнел мокрый больничный сад.

Я сидела на жёсткой пластиковой скамье напротив двери бельевой шахты, кутаясь в пальто, а рядом со мной сидел Мартин. На его левом виске поверх свежих швов белела плотная марлевая повязка, ворот серой рубашки под накинутым пиджаком потемнел от крови, а на левом запястье, где одиннадцать дней сидел металлокерамический обод, осталась только бледная полоска вдавленной кожи.

Спасатели коммунальной службы и оперативники трибунала прочёсывали ливневый коллектор до самых сумерек. В четыре часа дня у сбитой решётки четвёртого пирса водолазы подняли из воды синий вязаный шарф Софи — мы сами договорились вчера вечером, что она оставит его у выходного раструба перед тем, как подняться на насыпь к рудовозу.

Для официального протокола Комитета всё сошлось без единого зазора.

В одиннадцать часов шесть минут в подвальном бункере Б-1 центральное ядро Госконтроля зафиксировало биологическую смерть избыточного носителя с индексом «Шрам» и автоматически закрыло «Код Ноль». Последующий взрыв центральной колонны синтезатора списали на пробой высоковольтного конденсатора при попытке опросить оплавленный чип донора — дуга выжгла внутренний видеоархив зала и отбросила на стойку реципиента, которого взвод охраны нашёл на полу в дыму с рассечённым виском. А при срабатывании кнопки био-изоляции в секторе Б-1 автоматика по протоколу аварийной зачистки сбросила в плазменную печь весь накопительный бункер биологических отходов операционного блока, и Хенрик Гласс лично подписал акт о полной кремации донора, опечатав камеру сгорания без экспертизы останков. Пепел в общей печи серийных номеров не имеет.

А этажом выше двенадцатилетняя София Линд, находившаяся в состоянии острого пост-калибровочного шока после выгорания импланта «Юниор», воспользовалась отсутствием матери в умывальной, открыла технический засов бельевого сброса и через подвальную прачечную ушла в коллектор, выходящий к судоходному каналу.

Хенрик Гласс не верил в эту версию ни на секунду.

Он стоял передо мной в своём безупречном графитовом пальто, держа в правой руке папку с двумя закрытыми актами — о завершении процедуры Единственного Носителя и о пропаже несовершеннолетней при несчастном случае. Его левая рука в серой перчатке была глубоко спрятана в карман.

Он знал, что в печи подвала Б-1 никто не сгорал. Он собственными глазами видел через бронестекло, как человек на столе донора вдохнул воздух после второго удара дефибриллятора.

Но чтобы открыть дело заново и объявить розыск по северным дорогам, старшему арбитру Глассу пришлось бы официально доложить Президиуму Комитета, что его закрытый бункер взломали изнутри, что гражданин, чья смерть уже утверждена центральным ядром, разгуливает на свободе, а сам Слепой протокол дал двойную осечку. Ему пришлось бы собственными руками обрушить ту самую государственную плотину, ради которой двадцать пять лет назад погибла его жена.

Гласс протянул Мартину стилус для финальной подписи.

— Вы полагаете, что переиграли меня, госпожа Линд, — тихо, так чтобы не слышал дежурный пристав у лестницы, произнёс арбитр, глядя на меня сквозь тонкие линзы очков. — Вы забрали девочку из-под защиты Контура и отправили её за периметр, где нет ни одной спасательной Арки и где любая тяжёлая болезнь или случайное падение со скалы станут для неё необратимыми. Здесь, на препаратах, её матрица была бы застрахована на восемьдесят лет вперёд. Вы сами лишили свою дочь бессмертия.

Я поднялась со скамьи, поправила сумку на плече и посмотрела в его сухое, неподвижное лицо — лицо человека, который трижды возвращался с того света по частям и трижды отказывался от помощи, боясь остаться наедине со своей памятью.

— Бессмертия не существует, господин Гласс, — спокойно ответила я. — Моя дочь проживёт ровно столько, сколько ей отпущено, но зато с живым сердцем и ясной головой, а не под вашими таблетками. Прощайте.

Мы вышли из стеклянных дверей клиники в октябрьские сумерки, не оглядываясь.

Той ночью, когда мы забрали Еву от соседей, сказали ей, что Софи уехала с папой в долгую северную экспедицию лечить голову от городских рамок, и уложили младшую спать, мы впервые за двенадцать дней сидели на кухне без серых браслетов на руках и без ожидания завтрашнего приговора.

Дом на Линден-стрит снова был тихим. Синий сервисный плафон трибунала над парадной дверью сняли ещё днём — теперь в коробке прихожей снова слабо зудел на частоте сорок герц наш старый конденсатор.

Мартин сидел за обеденным столом под медным абажуром. Он ещё не переодел испачканную кровью рубашку — только снял пиджак и сидел, положив обе руки ладонями вверх на деревянную столешницу.

Я подошла к нему сзади, обняла за плечи и прижалась щекой к его здоровому виску.

— Сейчас уже почти полночь, Мартин, — тихо сказала я, глядя в тёмное окно на мокрые липы. — Если у них всё получилось на четвёртом пирсе, их состав уже должен подъезжать к Полярной.

Мартин молча накрыл мою кисть на своём плече. Потом медленно поднял правую руку, расстегнул нагрудный карман рубашки и достал оттуда маленький, сложенный вчетверо квадратик плотной бумаги из альбома для рисования, пробитый на сгибе тёмным пятнышком его крови.

— Она дала мне это в воскресенье ночью, — глухо произнёс он. — Просила открыть во вторник, когда всё закончится.

Он бережно развернул листок на столе под светом лампы.

Это был тот самый рисунок простым карандашом, который Софи чертила по вечерам всю последнюю неделю. На дне тёмного, заштрихованного косыми линиями океана стоял круглый железный батискаф — старый подводный кессон с заклёпками по корпусу. Внутри батискафа сидели трое: женщина с высокой причёской, заколотой длинной кисточкой, обнимала за плечи двух девочек — старшую с альбомом на коленях и маленькую кудрявую с плюшевым медведем, — и держала в поднятой руке горящий витражный фонарик, освещающий камеру изнутри.

А снаружи, в чёрной воде среди глубоководных рыб, стояли двое одинаковых мужчин в тяжёлых водолазных скафандрах и с двух сторон — слева и справа — удерживали железный шар ладонями, не давая толще океана раздавить корпус.

Чтобы мы не перепутали, кто из них кто, Софи нарисовала на груди левого скафандра зубчатую белую молнию шрама, а на сгибе левого локтя правого — маленькую пятиконечную звёздочку от праздничного бенгальского огня.

В самом низу листа её ровным, старательным почерком задачи по геометрии было выведено:

«Глубина — тысяча метров. Кессон герметичен. Контур держат все».

Мартин смотрел на этот рисунок, и вдруг его плечи под моими ладонями тяжело, беззвучно дрогнули. Человек, который за эти двенадцать дней ни разу не сорвался в кабинетах трибунала, который сегодня утром в одиночку пошёл против охраны и своими руками запустил остановившееся сердце своего соперника, закрыл лицо ладонями и заплакал — глухо, страшно, вдавливая пальцы в глаза.

Я опустилась на колени перед его стулом, обхватила его голову обеими руками и прижала к своей груди.

В ту ночь между нами больше не стояло призраков.

Апрель в этом году пришёл рано — к середине месяца старые липы вдоль нашей ограды уже выбросили первые клейкие листья, а ветер с реки принёс запах талой воды и нагретого кирпича.

Двенадцатого апреля, в мой день рождения, мы открыли настежь все верхние створки окон на витражной веранде.

Солнце било сквозь цветные банки с грунтовкой на полках, рассыпая по дощатому полу зелёные и янтарные пятна.

Пятилетняя Ева сидела на высоком табурете у края верстака, высунув от усердия кончик языка, и пинцетом раскладывала безопасные, обточенные кругляши цветного стекла по контуру нового садового фонаря.

Рядом с ней, засучив рукава старой фланелевой рубашки, стоял Мартин.

В декабре, через месяц после закрытия трибунала, он положил на стол министра заявление об уходе с должности главного архитектора Контура — сослался на последствия октябрьской контузии в клинике и перевёлся инженером-конструктором в муниципальный трест мостостроения. Белый косой шрам на его левом виске за зиму стянулся и стал совсем похож на старую отметину от ветрянки над его бровью. А на подушечке его правого большого пальца, которым он теперь каждый вечер помогал мне паять свинцовые переплёты на веранде, снова наросла твёрдая, шершавая мозоль от горячего олова.

— Пап, смотри, синее стеклышко не лезет в уголок! — пожаловалась Ева, поворачивая к нему измазанный мелом нос.

— А ты не дави пинцетом сверху, жук, — Мартин накрыл её маленькую кисть своей ладонью, направляя инструмент под углом. — Заводи сбоку под свинцовую лапку, как мы вчера пробовали. Вот так. Держит?

— Держит! — радостно кивнула она.

Внизу у калитки палисадника звякнул колокольчик утреннего почтальона, и в жестяной ящик с сухим стуком упала пачка писем.

Я вытерла руки ветошью от льняного масла, спустилась по деревянным ступенькам веранды в сад и открыла дверцу почтового ящика.

Среди квитанций за электричество и каталогов стекольной мастерской лежал узкий конверт из грубой сероватой бумаги — без штрихкода, без индексной сетки и без обратного адреса. В верхнем углу поверх марки стоял размытый фиолетовый штемпель почтового отделения у Южного грузового депо: кто-то из машинистов северного рудовозного каравана вчера вечером опустил его в обычный уличный ящик внутри периметра.

На лицевой стороне конверта твёрдым, до последней чёрточки знакомым чертёжным почерком было выведено только три слова: Линден-стрит, 14.

Я спрятала конверт в карман рабочего фартука, вернулась на залитую солнцем веранду и положила его на верстак перед Мартином.

Он сразу узнал эту серую бумагу и этот почерк. Его пальцы замерли на рукояти паяльника.

— Ева, сбегай на кухню, посмотри, не закипел ли у нас чайник для маминого пирога, — тихо попросил он младшую.

Когда быстрые шаги дочери затихли в коридоре, я надорвала край серого конверта.

На деревянный стол выпала плоская, засушенная между книжных страниц веточка северной сосны — с длинными колючими иголками, круто загнутыми в одну сторону от постоянного морского ветра, — и сложенный вдвое лист плотной желтоватой бумаги.

Я развернула лист.

На лицевой стороне мягким чёрным углём был нарисован берег широкой каменистой бухты, зажатой между двумя горными хребтами: длинные стеклянные крыши теплиц, бревенчатый дом на высоком каменном фундаменте с дымящей трубой и поленницей дров у крыльца. На стене комнаты внутри дома, прямо над деревянным столом, был аккуратно прорисован приколотый кнопками детский рисунок с зелёным лесом, а на подоконнике стоял маленький колокольчик. У самой же кромки прибоя, на плоских плитах сланца, стояли две фигурки — высокий мужчина в тяжёлых ботинках и вытянувшаяся за зиму девочка-подросток в длинном шарфе, размахнувшаяся рукой, чтобы пустить плоский камень по волнам. Внизу детской рукой Софи было подписано: «Рекорд — 5 раз. Мама, с днём рождения. Я вас очень люблю».

Я перевернула плотный лист обратной стороной.

Там, тем же самым твёрдым чертёжным почерком, каким когда-то в темноте шахты были нацарапаны строчки на обороте моей старой фотографии, простым графитным карандашом было написано короткое письмо без имён:

Двенадцатое апреля. В бухте вчера вскрылся лёд, с моря пошёл тёплый ветер. Дочка вытянулась ещё на три сантиметра, мою старую куртку носит теперь не подворачивая рукавов. Голова не болела ни одного дня за всю зиму — старик Ковальски осмотрел её затылок и сказал, что оплавленная керамика полностью закапсулировалась и безопасна, как моя. Спит крепко, рисует вечерами при лампе и учит местных пацанов геометрии. Зелёные сосны маленькой висят у меня над верстаком, а колокольчик стоит на окне. Не переживай за нас. Здесь свет горит ровно.

Спасибо тебе, архитектор, за вторую жизнь и за то, что держишь наш дом.

— — • «Кессон герметичен».

Мартин долго читал эти строчки через моё плечо, а потом взял со стола сухую сосновую веточку и сжал её в своих загрубевших от паяльника пальцах. От хвои всё ещё едва уловимо пахло смолой, мокрым камнем и холодным ветром свободного моря, куда не доставали спутники Хенрика Гласса.

— У неё больше не болит голова, Нора, — тихо сказал он, глядя через открытое окно веранды на весенний сад, куда уже выбежала из кухни Ева.

— Не болит, — ответила я, прижимая письмо и рисунок к груди и глядя на человека, стоящего рядом со мной.

В тот первый страшный вечер на крыльце, когда они оба стояли передо мной под октябрьским дождём, мне казалось, что мир раскололся надвое и я должна буду до конца своих дней мучиться вопросом: кто из них двоих настоящий, а кто — тень, занявшая чужое место? Хенрик Гласс и его система учили нас, что подлинность человека измеряется заводским номером в черепе, непрерывностью записи на сервере и правом собственности на единственное имя.

Но глядя сейчас на белый шрам на виске своего мужа и на карандашные строчки из далёкой северной бухты в своих руках, я знала ответ, которого никогда не поймёт ни один трибунал.

Оригинал — это не тот, кто первым получил серийный код при рождении, и не тот, чья плоть избежала перепечатки. Человека нельзя скопировать на биопринтере, потому что человек — это не сумма старых воспоминаний в затылочном чипе. Человек — это выбор, который он делает в ту секунду, когда гаснет свет и рушится свод.

Тот, кто семь лет шёл ко мне сквозь мёрзлый базальт и лёг под остановку сердца, чтобы спасти нашу старшую дочь от безумия; и тот, кто отказался купить себе спокойную жизнь ценой его смерти на соседнем столе и вернул ему дыхание, — ни один из них не был копией.

Они оба были настоящими. Они оба были моим мужем.

И пока там, на краю открытого моря за магнитным хребтом, один из них учил нашу старшую дочь пускать камни против ветра, а здесь, в весеннем саду, второй поднимал на плечи смеющуюся младшую, — наш контур оставался непрерывным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner