
Полная версия:
Непрерывность
Катушки вокруг головы дочери загудели низким, набирающим силу басом.
На главном мониторе поползла вверх шкала накачки индукционного поля: 20%... 40%... 65%...
Семьдесят пять процентов. Ещё секунда — и поле пробьёт барьер её коры, а в крови у неё нет ни миллиграмма блокатора, только вчерашний мел из мастерской Норы. Если паяльник моего двойника дал трещину в припое, если конденсаторы потеряли заряд за трое суток в холодном боксе, мы сейчас собственными глазами увидим, как у нашего ребёнка разорвёт сосуды мозга.
На табло вспыхнуло: 80%.
В ту же миллисекунду внутри подголовника кресла сухо, как лопнувшая струна, щёлкнуло пороговое реле.
Раздался глухой хлопок — будто внутри пластикового кожуха раздавили стеклянную ампулу. Из вентиляционных щелей за головой Софи вырвалось короткое облачко сизого дыма, запахло жжёной керамикой и озоном, а экран монитора над креслом залило бешено мигающей красной строкой:
[АВАРИЙНЫЙ СБРОС КАТУШКИ // ТОК ВНЕШНЕГО КОНТУРА 0 А]
[КРИТИЧЕСКИЙ ОТКАЗ МАЯКА «ЮНИОР» — ТЕРМИЧЕСКИЙ ПРОБОЙ АНТЕННОГО КОЛЬЦА]
[ЭЛЕКТРИЧЕСКАЯ АКТИВНОСТЬ КОРЫ ПАЦИЕНТА: В ПРЕДЕЛАХ НОРМЫ]
Софи в кресле резко дёрнулась один раз, зажмурившись от точечного ожога в основании шеи, и тяжело задышала. Из её правой ноздри скатилась одна капля крови, но когда врач подскочил к ней и отстегнул ремни, она сама подняла голову и осмысленно посмотрела на мать.
Мозг не пострадал. Весь встречный разряд ушёл в керамическое кольцо чипа, выжигая передатчик и спутниковый маячок дотла.
— Мама! — Нора рванулась через жёлтую черту, отталкивая плечом пристава, и обхватила Софи за плечи прямо в кресле.
— Что это значит, Кролль?! — голос Хенрика Гласса потерял привычную архивную сухость; арбитр шагнул к пульту, глядя на дымящийся подголовник. — Почему сгорел передатчик на восьмидесяти процентах?!
Вальтер Кролль с серым лицом стучал по клавишам диагностики:
— Заводской пробой диэлектрика внутри самой капсулы чипа, господин старший арбитр! При переходе на взрослую частоту замкнуло внутренний контур импланта девочки, а наш демпферный блок принял обратный удар на себя и отсёк катушку от мозга!
— Вскройте подголовник и проверьте блок! — жёстко приказал Гласс, переводя тяжёлый, прищуренный взгляд на меня.
Кролль подбежал к креслу, сорвал собственную нетронутую пломбу трибунала с крышки подголовника и выдернул горячую, лопнувшую по заводскому шву кассету из паза. Сквозь трещину в оплавленном корпусе было видно, что от нашего инвертора внутри ничего не осталось — обратная дуга катушки сплавила всю начинку в бесформенный комок шлака, неотличимый от обычного сгоревшего фильтра.
— Кассета приняла пробой штатно, пломбы были мои, — развёл руками метролог. — Если бы мы не поставили этот демпфер в субботу по параграфу сорок два, у ребёнка сейчас было бы обугливание затылочной доли!
Нейро-физиолог уже светил узким фонариком в зрачки Софи, прижимая тампон к её затылку:
— Имплант полностью мёртв, связи с узлом нет, вокруг капсулы локальный термический отёк тканей второй степени. По инструкции я обязан немедленно спустить девочку на второй этаж в неэкранированный карантинный бокс до спадения отёка и назначить хирургическую замену чипа через сорок восемь часов!
Хенрик Гласс стоял посреди бокса, сжимая рукоять своего кейса. Он чувствовал, что его провели, но перед ним лежал официальный акт его же метролога, нетронутая пломба трибунала и ребёнок с ожогом на шее. Ни одного юридического повода задержать Софи на третьем этаже у него не было.
— Переводите пациентку в карантинную палату двести четыре на второй этаж, — холодно отрезал Гласс. — Мать сопровождает ребёнка. Одного пристава поставить в коридоре у входа в крыло до моего возвращения.
Он повернулся ко мне и посмотрел на часы: 10:18.
— А вы, носитель «Слепок», проследуете со мной и конвоем вниз. До начала вашего трибунала в секторе Б-1 осталось сорок две минуты. Мы начинаем процедуру подготовки к Слиянию немедленно.
Нора, поддерживая Софи у дверей на выход, на секунду оглянулась через плечо. Наши глаза встретились. Ни слова, ни кивка — только её пальцы крепче сжали ремешок сумки с ключом от бельевой шахты.
Через час с небольшим, ровно в одиннадцать двадцать, она откроет эту шахту на втором этаже. И к этой двери из подвала должен будет подняться живой отец.
Цокольный бункер сектора Б-1 находился на глубине двенадцати метров под основным зданием клиники — там, куда не доходил даже шум городских улиц.
Меня провели через рамку магнитного детектора, заставили снять пиджак (сложенный листок Софи я успел переложить в нагрудный карман рубашки у самого сердца) и ввели в круглый операционный зал с низким бетонным сводом.
Посреди зала на стальном постаменте стояли два массивных нейро-хирургических стола-кресла, разделённых центральной колонной синтезатора с пучками толстых оранжевых световодов. За правой стеной из двойного бронестекла светился пульт управления, куда уже поднимался Хенрик Гласс со своим секретарём. В самом операционном зале с нами оставались только двое: старший оператор-перфузиолог в зелёном хирургическом костюме и один широкоплечий конвоир трибунала с электрошоковым карабином у бедра.
На первом столе, под маркировкой ДОНОР / ДЕАКТИВАЦИЯ, уже лежал он.
На нём была серая казённая рубашка с расстёгнутым воротом и его собственные тяжёлые горные ботинки — по регламенту обувь с деактивируемых носителей не снимали до отправки тела в нижний крематорий. Его правое предплечье было зафиксировано ремнём, в вену на сгибе локтя уже ввели прозрачный катетер инфузомата, а левое запястье с серым арбитражным браслетом было намертво вщёлкнуто в магнитный паз подлокотника.
Меня усадили на второй стол — в полутора метрах от него, под табличкой РЕЦИПИЕНТ / СИНТЕЗ.
Как я и знал по схемам министерства, ремни и краниальные обручи на моём кресле пока оставались расстёгнутыми: по техническому протоколу Слияния реципиента нельзя было вводить в наркоз и фиксировать под излучателем до тех пор, пока сервер не снимет и не проверит чистый посмертный слепок донора. Оператор только защёлкнул моё левое запястье с браслетом в магнитный замок приёмного гнезда.
За бронестеклом включился микрофон. Голос Хенрика Гласса заполнил бетонный свод:
— Время одиннадцать часов две минуты. Во исполнение постановления Закрытого трибунала по индексу четыреста девять запускается процедура принудительного устранения аппаратной избыточности методом Слияния. Первым этапом проводится медикаментозная остановка кровообращения первичного носителя «Шрам» с последующей выгрузкой семилетнего архива коры и утилизацией биомассы. Вторым этапом архив интегрируется в матрицу носителя «Слепок». Оператор, приступайте к введению раствора.
Я повернул голову влево.
Мартин-Шрам смотрел прямо на меня через разделяющие нас полтора метра кафельного пола.
Его лицо с глубокими складками у рта и белой оспинкой над бровью было совершенно спокойным. Ни страха, ни сомнения — только тяжёлый, пристальный взгляд человека, который семь лет назад уже умирал в ледяной воде и теперь клал свою жизнь в руки собственного отражения.
— Не промахнись по четвёртому ребру, архитектор, — еле слышно, одними губами произнёс он, пока оператор у его плеча открывал клапан инфузомата. — Ковальски бил левее грудины.
По прозрачной трубке катетера в его вену пошёл густой бесцветный раствор хлорида калия с магнием.
Я смотрел на экран кардиомонитора над его головой.
Пульс: 78... 62... 41...
Его пальцы на краю стального подлокотника резко сжались. Вены на шее, рядом со старым звездчатым ожогом, набухли; он сделал короткий, судорожный вдох, закинув подбородок к потолку, — и его глаза закрылись, а тяжёлая голова безжизненно откинулась набок, в мою сторону.
На экране монитора зелёные зубцы кардиограммы распрямились в идеально ровную горизонтальную нить. Раздался тонкий, непрерывный писк асистолии:
[ПУЛЬС: 0 УД/МИН // ЭЭГ МАЯКА: 0 ГЦ]
— Зафиксирована полная остановка сердечной деятельности и отсутствие мозгового отклика донора, — буднично доложил в микрофон оператор, глядя на главный экран центральной колонны. — Запущен девяностосекундный таймер подтверждения биологической смерти для ядра Госконтроля.
Цифры на табло над нашими столами побежали вверх: 00:15... 00:30... 00:45...
В стерильной тишине подвала пищал только монитор мёртвого сердца.
Я смотрел на неподвижное, стремительно бледнеющее лицо человека на соседнем столе — на его грубую шею, на шрам поперёк его замершей груди.
И вдруг на пятидесятой секунде внутри моей головы, в самой тёмной глубине сознания, шевельнулся тихий, ледяной голос:
Не двигайся. Просто сиди смирно ещё две минуты. Тебе даже не нужно ничего делать — его сердце уже остановилось по закону. Если ты сейчас не шевельнёшь пальцем, через три минуты его мозг умрёт от гипоксии, а система выдаст ошибку чтения сгоревшего чипа и отменит второе вливание. Ты выйдешь из этого подвала единственным Мартином Линдом. Ты вернёшься сегодня вечером домой к Норе и маленькой Еве, ляжешь в свою постель, и никто в мире никогда не назовёт тебя копией.
Секундомер на табло отсчитывал: 01:10... 01:20...
Моя правая рука, свободная от замка, лежала на подлокотнике. Под нагрудным карманом моей рубашки, прямо над бьющимся сердцем, шуршал сложенный вчетверо листок альбомной бумаги, который в воскресенье ночью сунула мне Софи: «Открой во вторник, когда всё закончится».
Девочка, которая прямо сейчас сидела на втором этаже в палате двести четыре, смотрела на минутную стрелку часов и верила, что у неё есть два отца, которые не отдадут её под нож.
Если я сейчас предам его на этом столе — я докажу Хенрику Глассу, что я действительно всего лишь бездушная штамповка с принтера.
01:29... 01:30.
На девяностой секунде центральная колонна синтезатора коротко пискнула и выбросила широкую зелёную плашку прямого ответа государственного ядра:
[ЯДРО ГОСКОНТРОЛЯ: БИОЛОГИЧЕСКАЯ СМЕРТЬ ДОНОРА ПОДТВЕРЖДЕНА]
[КОД НОЛЬ ПО ИНДЕКСУ ID-409-LIND ЗАКРЫТ. ВНЕШНИЙ КАНАЛ ТЕЛЕМЕТРИИ ОТКЛЮЧЁН]
[АРБИТРАЖНЫЕ КОНТУРЫ РАЗБЛОКИРОВАНЫ]
Одновременно на моём левом запястье и на неподвижной руке Мартина-Шрама с сухим металлическим щелчком распахнулись магнитные замки серых браслетов — для центрального ядра Госконтроля донор перестал существовать, и внешняя связь с его столом оборвалась навсегда.
И через две секунды, когда локальная колонна синтезатора попыталась подать импульс выгрузки памяти в мёртвый затылок донора, зал разорвал пронзительный вой внутренней аварии:
[КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА СИНТЕЗА: РАЗРЫВ ЦЕПИ ПЕРВИЧНОГО МАЯКА // КАНАЛ ПУСТ]
За бронестеклом Хенрик Гласс резко поднялся со стула, наклоняясь к микрофону:
— Оператор, что у вас происходит на канале донора?!
Оператор в панике метнулся к стойке синтезатора, а стоявший у двери конвоир шагнул к его спине, вытягивая шею к мигающему красным экрану и поворачиваясь ко мне полубоком.
Это было моё окно.
Я сорвал со своего запястья распахнувшийся полукилограммовый металлокерамический браслет, зажал его в правом кулаке как кастет и в один бесшумный прыжок слетел со стола реципиента.
Конвоир успел повернуться лишь на четверть оборота — удар стального обода браслета пришёлся ему точно в сонную артерию и угол челюсти. Он рухнул на кафель без звука, выронив карабин.
— Тревога! В зале… — закричал оператор, но я уже перехватил со столика анестезиолога тяжёлую маску с фторотаном, ударом под колено сбил его на пол рядом с конвоиром и вдавил красную кнопку аварийной био-изоляции бокса на стене.
Многотонная стальная гермодверь в коридор с грохотом упала вниз, защёлкиваясь сразу на четыре автономных пневматических ригеля противорадиационной защиты — чтобы стравить давление в цилиндрах и поднять её вручную домкратами снаружи, охране потребуется не меньше трёх минут.
За бронестеклом Хенрик Гласс ударил ладонью в перчатке по кнопке вызова штурмовой группы, глядя на меня расширившимися глазами через прозрачную стену.
На табло над столом Мартина-Шрама горело: 01:54.
Почти две минуты без кислорода. Губы моего двойника посинели, лицо стало восковым.
Я метнулся к его ногам, схватил со стола хирургический скальпель и одним яростным движением вспорол чёрную смоляную заплатку на каблуке его правого ботинка. Пальцы выдернули из резинового паза плоский серый пластиковый цилиндр инъектора.
Рванув в стороны края его казённой рубашки — так, что посыпались пуговицы, обнажая старый вертикальный рубец от ножа Ковальски, — я нащупал пальцами впадину четвёртого межреберья слева от грудины, прижал сопло инъектора вплотную к холодной коже и до упора вдавил боковой спуск.
Пневматический поршень с сухим хлопком вогнал струйку адреналина с атропином сквозь грудную стенку прямо в сердечную мышцу.
Я посмотрел на монитор.
02:15.
Зелёная нить на экране мелко, хаотично задрожала — пошла крупноволновая фибрилляция, но пропитанный калием миокард не мог сократиться сам.
Снаружи в опустившуюся стальную гермодверь уже гулко бухали приклады оперативников охраны, пытаясь сорвать гидравлический стопор.
— Давай же, чёрт тебя дери! — заорал я на весь бункер, срывая со стойки реанимации два утюжка дефибриллятора и выкручивая регулятор заряда на двести джоулей. — Она ждёт тебя на втором этаже! Если не ради себя, то ради Софи — вставай!
Я прижал холодные металлические пластины к его груди — одну под правую ключицу, вторую под левый сосок, прямо поверх старых следов от скоб, — и вдавил обе кнопки разряда.
Тело на столе выгнулось дугой.
На экране монитора прыгнул первый, судорожный пик, и снова сорвался в дрожь.
02:38.
Я переключил тумблер на триста джоулей — максимальный предел катушки, — снова вжал пластины в его рёбра и ударил током во второй раз.
Машина пискнула. Зелёная линия метнулась вверх, упала, и вдруг пошла мощными, частыми, неровными ударами: тук… тук-тук… тук…
Мартин-Шрам судорожно, со свистом втянул воздух открытым ртом, закашлялся и распахнул глаза, вцепившись своей правой рукой в мой воротник так, что затрещала ткань.
Глава 14. [КОНТУР: ШРАМ]
Грудь изнутри драло раскалённым стеклом. Сердце после удара током и дозы адреналина колотилось о кривое ребро вразнобой, пропуская каждый четвёртый удар и выталкивая в горло горячий привкус запекшейся крови.
Я с силой сжал воротник его рубашки, подтягивая себя вверх на локтях, и сдёрнул с правой руки трубку катетера.
Снаружи в опущенную стальную гермодверь с металлическим лязгом ударил гидравлический клин — конвойная группа взламывала засов из коридора. До падения створки оставалось не больше сорока секунд.
За двойным бронестеклом операторской Хенрик Гласс стоял вплотную к прозрачной перегородке. Маска невозмутимого архивариуса слетела с его лица: он смотрел на меня — официально мёртвого тридцать секунд назад по всем реестрам государственного ядра — и пальцы его левой руки без перчатки мелко, неудержимо колотились о край пульта.
— Уходи в шахту! — Мартин-Слепок жёстко перехватил мою кисть и рывком помог мне перевалиться через край операционного стола на кафельный пол. — Быстро! Нора откроет замок на втором этаже ровно в одиннадцать двадцать!
Ноги в первую секунду подломились в коленях — остатки калия в крови тянули мышцы к земле, как свинцовые гири. Я удержался за край соседнего кресла, стянул со своего левого запястья распахнутый серый браслет трибунала и бросил его на матрас.
— А ты?! — хрипло выдохнул я, глядя на фигуру Гласса за стеклом. — Он же всё видел! Когда вышибут дверь, он сгноит тебя в изоляторе за саботаж!
Мой двойник не ответил — он подскочил к угловой нише за колонной, сорвал вентиляционную решётку технической шахты бельевого подъёмника, а затем схватил со стойки реанимации оба утюжка дефибриллятора, которые ещё гудели остаточным зарядом конденсаторов.
— Лезь наверх, Мартин! У тебя девять минут до второго этажа!
На пороге шахты я на секунду обернулся и перехватил его за предплечье — там, где ниже локтя белела та самая крошечная точка от летнего детского фейерверка.
— Спасибо, что вытащил, архитектор, — глухо сказал я. — Береги Нору и маленькую.
— Держи её контур, — ответил он.
Он развернулся к центральной колонне синтезатора и с размаху вогнал оголённые контактные пластины дефибриллятора прямо в открытый силовой блок под напряжением.
Ослепительная дуга короткого замыкания ударила из чрева колонны. Взрывной волной лопнувших конденсаторов его отбросило назад — он ударился левым виском о стальную станину моего стола и тяжело рухнул на кафельный пол, заливая воротник кровью, а сверху из сорванных форсунок потолка уже ударила белая метель порошкового пожаротушения, накрывая зал непроглядным туманом.
— Локальный видеоархив сгорел вместе с буфером!.. — прохрипел он снизу сквозь вой сирены, прижимая ладонь к рассечённому виску. — Для ядра ты мёртв… Гласс будет молчать, чтобы спасти свою систему… Уходи!
Я шагнул в темноту шахты, задвинул за собой решётку и полез наверх по стальным перекладинам технической лестницы, вбитым в бетон.
Шахта шла вертикально вверх сквозь двенадцать метров цоколя и перекрытия первого этажа.
Внизу под подошвами моих ботинок глухо грохнула упавшая гермодверь операционной, донеслись приглушённые бетоном крики конвоиров, но я не смотрел вниз.
Каждая перекладина давалась с боем. Пальцы, онемевшие после остановки кровообращения, соскальзывали с покрытого машинным маслом железа; в месте прокола под четвёртым ребром при каждом подтягивании жгло огнём, а перед глазами в темноте расплывались багровые круги. Я считал ступеньки про себя, как считал стыки рельсов в вагоне: двадцать две… двадцать три… двадцать четыре…
На уровне второго этажа я упёрся спиной в противопожарный короб трубы и замер перед узкой стальной дверцей ревизии.
За тонким листом металла в больничном коридоре торопливо простучали каблуки медсестры: — …да, внизу в секторе трибунала проводка коротнула при синтезе, задымление в подвале, сейчас вентиляцию переключают…
Шаги стихли.
Я посмотрел на светящиеся стрелки старых механических часов, которые Нора вчера вечером положила мне в карман куртки вместо снятого браслета: 11:19.
Через сорок секунд в замочной скважине прямо перед моим лицом с тихим скрежетом провернулся трёхгранный ключ.
Дверца подалась наружу на десять сантиметров.
В узкую щель пахнуло больничным антисептиком, и я увидел побелевшее лицо Норы, а за её спиной — Софи, уже одетую в тёмную шерстяную водолазку без ярлыков, тёплую куртку и с маленьким рюкзаком за плечами.
Нора распахнула створку шире. Я протянул руку, подхватил Софи за талию и одним движением перенёс её через высокий бортик внутрь шахты, поставив ногами на широкую бетонную перемычку рядом с собой.
На затылке дочери, чуть ниже русых волос, белела свежая марлевая наклейка на месте утреннего ожога, но глаза её были ясными и сухими.
— Пап, у тебя вся рубашка в крови… — испуганно выдохнула она, увидев разрез от скальпеля и след от иглы у меня на груди.
— Это царапина, мелкая. Застегни куртку доверху.
В проёме дверцы Нора схватила меня обеими руками за лицо, прижавшись губами к моей щеке, а потом дотянулась до Софи, крепко, до хруста прижав голову дочери к своему плечу.
— Внизу в прачечной никого нет, смена ушла на обед в одиннадцать, — шёпотом, без единой слезинки проговорила Нора, глядя на нас обоих. — Я сейчас запру вас снаружи, вернусь в палату и пущу горячую воду в душевой, скажу приставу в коридоре, что Софи смывает гель после катушки. У вас двадцать пять минут чистого времени до того, как они хватятся.
— А тот папа? — быстро спросила Софи, вцепившись в мамину руку. — Он внизу живой?!
— Живой, родная, — Нора в последний раз провела ладонью по её щеке и отступила на шаг в коридор. — Он вернётся ко мне и к Еве. А ты береги папу. Бегите.
Створка захлопнулась, отсекая свет коридора, и трижды щёлкнул треугольный замок.
Мы остались в темноте.
— Иди по лестнице прямо надо мной, на две перекладины выше, — скомандовал я шёпотом, пропуская её на ступеньку вперёд и прикрывая руками со спины, чтобы она не сорвалась в темноте. — Если нога скользнёт — обопрись на мои плечи. Пошли вниз, мимо первого этажа.
Мы спустились на один пролёт ниже уровня земли — туда, где вбок от основной шахты уходил наклонный желоб старого бельевого сброса. Я выбил ногой нижнюю заслонку, спрыгнул на мокрый бетонный пол заброшенной прачечной старого корпуса и принял на руки Софи.
Здесь было тихо, пахло сырой известью и ржавой водой.
В углу за списанными паровыми котлами чернела круглая крышка чугунного люка, засыпанная угольной крошкой. Я поддел ушко люка пальцами, сдвинул тяжёлый блин в сторону и посветил вниз маленьким карманным фонариком.
На глубине шести метров под фундаментом больницы уходил на юг сводчатый кирпичный тоннель старого ливневого коллектора девятнадцатого века. По дну желоба, едва закрывая подошвы ботинок, текла медленная чёрная струя дождевой воды.
Мы спустились по ржавой железной лесенке на дно трубы и быстро пошли вперёд, пригнув головы под низким кирпичным сводом.
Здесь не было ни единого провода, ни единого оптического кабеля, ни одной индукционной рамки. Толща старой кирпичной кладки и шестиметровый слой мокрой глины над головой отрезали нас от столицы надёжнее любого бункера.
Через четыреста метров луч моего фонарика выхватил из темноты обрушившуюся бетонную перемычку, которую два года назад размыло грунтовыми водами. Проход за завалом преграждала старая кованая решётка из дюймового прута, державшаяся в чугунной раме на двух массивных ржавых болтах.
— Ключ, Соф, — коротко бросил я, переводя тяжёлое дыхание.
Софи быстро скинула с плеча рюкзак, расстегнула боковой карман и подала мне холодный стальной разводной ключ, который вчера приготовила Нора.
Я набросил губки ключа на верхнюю гайку и навалился всем весом.
Ржавчина въелась в резьбу намертво за полвека. Металл даже не скрипнул. А у меня от резкого усилия внутри грудной клетки будто провернули тупой нож — проколотая четверть часа назад сердечная мышца дала сбой, к горлу подкатила горячая дурнота, и правая рука на рукояти ключа предательски задрожала, теряя хват.
Я привалился плечом к мокрому кирпичу стены, судорожно хватая ртом сырой воздух трубы.

