Читать книгу Непрерывность (Майк Сойд) онлайн бесплатно на Bookz (7-ая страница книги)
Непрерывность
Непрерывность
Оценить:

3

Полная версия:

Непрерывность

В узком проходе между двумя стеллажами силовых кабелей было душно и полутемно — под низким сводом тускло горел один дежурный плафон в ржавой железной сетке.

Мой двойник уже стоял у дальней стойки в казённом тёмном свитере пансионата, сложив руки на груди.

— Двенадцать минут чистыми, — без приветствия сказал я, подходя к нему на расстояние вытянутой руки и включая экран автономного инженерного планшета. — Выйти мы должны с разницей минимум в две минуты через разные лестницы, чтобы система не сопоставила время восстановления сигнала.

— Я умею считать, — сухо ответил он, поворачиваясь к светящемуся в полумраке экрану. — Показывай, что нашёл по калибраторам.

Я развернул закрытую аппаратную схему медицинского блока второй клинической больницы — того самого зала, где во вторник, тридцать первого октября, Софи должны были посадить в кресло взрослой синхронизации.

— Сразу отсекаем любые мысли про побег из города или затягивание сроков после тридцать первого октября, — жёстко произнёс я, касаясь стилусом схемы. — Ты помнишь заводской регламент детских Маяков серии «Юниор»? Сертификат детского чипа жёстко зашит на возраст двенадцать лет и шесть месяцев. У Софи этот таймер истекает тридцать первого октября в полночь. Первого ноября любой некалиброванный детский чип автоматически переводится сетью в аварийный стоп-лист, и при попытке пройти через любой школьный или вокзальный шлюз рамка заблокирует двери и вызовет вооружённый наряд перехвата Комитета.

— А если вырезать ей чип здесь, до пятницы? — он подался вперёд, и его палец со сплющенным ногтем указал на основание черепа на чертеже. — В посёлке Ковальски доставал раздробленную керамику под местным новокаином за двадцать минут.

Я поднял на него взгляд:

— Ты семь лет не видел новых спецификаций, Мартин. В детских Маяках последнего поколения стоит пьезо-контур целостности капсулы. Как только скальпель коснётся оболочки вне больничного подавителя, чип расценит это как смертельную травму черепа. Он тут же выстрелит на спутник аварийный пакет «Смерть носителя», а через три минуты в мой дом ворвётся спецгруппа трибунала!

— В наш дом, — холодно поправил он, глядя мне прямо в переносицу.

Я сжал зубы, подавляя вспышку злости, и вернулся к схеме.

— Хорошо. Вырезать нельзя, — глухо продолжил он. — Тогда почему не пойти другим путём: посадить её тридцать первого числа в кресло без всякой «Дельты», но перед этим программно скрутить мощность катушки калибратора до десяти процентов? Пусть сервер запишет пустой пакет, зато сосуды у Софи останутся целы.

— Потому что четыре года назад я сам закрыл эту лазейку при модернизации сети, — ответил я. — Катушка больше не управляется из кабинета врача — она замкнута напрямую на центральное ядро через обратную нейро-петлю. Аппарат подаёт импульс и ждёт резонанса от коры мозга. Если отклика нет, автоматика сама задирает напряжение ступенями до ста двадцати процентов, пока не пробьёт барьер. Без «Дельты» катушка просто сожжёт Софи мозг на третьей секунде теста.

В тесном проходе было слышно только монотонное гудение вентиляционной турбины за свинцовой стеной.

Он помолчал несколько секунд, глядя на зелёные линии чертежа в свете планшета.

— Значит, катушка ждёт отклика от чипа и задирает мощность, пока чип не ответит или не выгорит, — медленно произнёс он.

— Да.

— А ты не задумывался, архитектор, почему семь лет назад в ледяной воде Сектора-9 эта же самая система экстренной стимуляции не сожгла кору мне?

Я нахмурился:

— В протоколе Гласса сказано, что твой имплант замкнуло от геомагнитного выброса в разломе.

— Гласс читает то, что ему написал сервер, — он повернулся ко мне левым боком и оттянул вниз ворот свитера, подставляя шею под голубоватый свет экрана моего планшета. — Посмотри сюда. Глазами инженера посмотри.

Я поднёс светящийся экран ближе к его затылку.

Под нижним краем старого звездчатого ожога, на два пальца левее позвоночника, в кожу были впаяны две крошечные, величиной со спичечную головку, синеватые точки от электрической дуги.

След от двухштырькового сервисного щупа.

— Это не геомагнитный навод, — тихо сказал я. — Ты закоротил контур снаружи.

— Когда коллектор затопило под крышку и я понял, что люк не выбить, у меня оставалось секунд десять до потери сознания, — ровно ответил он, отпуская воротник. — Я знал: как только остановится сердце, Маяк врубит форсированный разряд поддержания коры и выжжет мне нейроны раньше, чем горняки спустят трос. Я сорвал с пояса тестовый щуп ретранслятора и воткнул оба штыря себе в шею, прямо в точку развязки антенного кольца. Внешнее короткое замыкание спалило активный приёмопередатчик за долю секунды. Аварийный конденсатор успел выплюнуть на спутник пакет смерти, но сам нейро-интерфейс внутри черепа ослеп и не пустил ток в мозг.

Я смотрел на чертёж детского импланта Софи на экране, и в голове мгновенно выстроилась электрическая цепь.

— Встречный пробой по внешнему кольцу, — быстро проговорил я. — Если тридцать первого октября во время калибровки Софи, в первую же миллисекунду накачки, подать с подголовника кресла встречный точечный импульс в противофазе…

— Активный передатчик в её чипе выгорит до того, как основной разряд катушки дойдёт до коры мозга, — кивнул он. — Для медицинской телеметрии Комитета это будет выглядеть как заводской пробой диэлектрика при переходе на взрослую частоту. Сосуды Софи не получат ни одного лишнего вольта. При этом пьезо-контур останется цел, а спутниковый пеленгатор в её голове погаснет навсегда.

— Спутниковый погаснет, — я поднял палец, останавливая его. — Но пассивный металл и серийная метка внутри капсулы останутся! В четверг утром твой выгоревший чип дал такой отклик на Южном вокзале, что ошибка прилетела мне на планшет в метро, а вечером на крыльце домашняя Арка засекла нас обоих по Коду Ноль! Даже с сожжённым передатчиком Софи не сможет пройти ни через один вокзальный шлюз! Более того: после пробоя на кресле врачи оставят её в стационаре второй клинической и через двое суток назначат операцию по замене Маяка!

— Через двое суток её в этой клинике уже не будет, — жёстко ответил он. — Я прекрасно знаю, как фонит мёртвая керамика: на вокзале подо мной четвёртый шлюз вообще вырубился от индукции. Главное — погасить активный спутниковый пеленгатор и спасти ей мозг на кресле. А как вывести человека с глухим чипом в обход вокзальных рамок — это моя забота. Я в четверг добрался сюда от самой Полярной и прошёл мимо вокзальных постов с мёртвым железом в затылке.

Мы стояли друг напротив друга в полуметре, разделённые только светом планшета.

Я отчётливо понимал, к чему ведёт этот расчёт. Если Софи выйдет из клиники с выжженным чипом, в столице она жить не сможет — первая же дверная рамка в школе или в магазине выдаст аварию некалиброванного носителя. Единственное место, где она сможет жить свободно, без «Дельты» и без боли в висках, — это Северная буферная зона за хребтом, где нет Арок. И поведёт её туда он.

А я должен буду остаться здесь и каким-то образом закрыть для Хенрика Гласса «Код Ноль».

— До вторника тридцать первого октября ещё нужно дожить, — сухо сказал я, глядя на таймер планшета: двенадцать минут истекли. — Гласс ждёт нашу подпись под приказом о «Дельте» до утра пятницы, двадцать седьмого числа. Если в пятницу подписи не будет, никакого кресла во вторник нам не видать — нас обоих в тот же день закроют в боксе принудительного Слияния, а Софи прокачают препаратом по линии госопеки. Нам нужно законно заблокировать пятничный приказ.

— Вечером спрошу у Норы, что она нарыла в бумагах ратуши, — сказал он, поворачиваясь к засову двери. — А ты думай, как протащить фазовый разрядник внутрь калибровочного зала. Сегодня я уйду из дома на полчаса раньше, в восемь пятнадцать. Уложишь младшую сам.

Он отодвинул засов и вышел в гудящий коридор южной лестницы, не дожидаясь моего ответа.

В восемь двадцать вечера, когда я открыл дверь дома на Линден-стрит, в прихожей было тихо, но на втором этаже ещё горел свет.

Я поднялся по лестнице и заглянул в приоткрытую дверь детской.

Ева уже лежала под одеялом в обнимку со своим плюшевым медведем, а Софи сидела за письменным столом у окна под тёплым светом настольной лампы и быстрыми штрихами карандаша дорисовывала в толстом альбоме какую-то страницу, расчерченную на квадратики комикса.

— Пап! — сонно обрадовалась Ева, протягивая ко мне руки. — А мама сказала, что ты сегодня успеешь почитать про лисёнка!

Я провёл в детской полчаса: прочитал младшей главу до конца, подоткнул одеяло, дождался, пока её дыхание станет ровным и глубоким, а потом подошёл к столу старшей дочери.

На листе альбома простым карандашом были нарисованы две фигурки в огромных водолазных шлемах, сидящие внутри круглого железного шара на дне океана, пока снаружи в иллюминаторы заглядывают зубастые глубоководные рыбы.

Я молча положил ладонь на макушку Софи. Она не отстранилась — наоборот, прижалась щекой к моей руке на секунду и тихо спросила:

— Вы ведь виделись с ним сегодня, да?

— Виделись, Соф, — так же тихо ответил я. — Ложись спать. Всё будет хорошо, мы работаем.

Спустившись на первый этаж, я прошёл в конец коридора к витражной веранде.

Нора сидела за длинным деревянным верстаком. Световая панель для стёкол была выключена; на столе под обычной лампой лежали три пухлых картонных скоросшивателя с пожелтевшими листами гербовой бумаги, пахнущими подвальной сыростью ратуши.

Я плотно прикрыл за собой дверь мастерской, проверил, задёрнуты ли садовые шторы, и сел на табурет рядом с женой.

— Он рассказал тебе про наш разговор в коллекторе? — спросил я.

— В общих чертах, пока Софи была наверху, — Нора устало сняла очки и потёрла переносицу. — Сказал, что вы нашли технический способ спасти ей мозг на калибровке во вторник — сжечь внутренний передатчик чипа встречным импульсом, как он сделал у себя в шахте семь лет назад. Но сказал, что у вас нет доступа к самому креслу в клинике и вы не знаете, как пережить эту пятницу без подписи под «Дельтой».

— Именно так, — кивнул я. — Если до пятницы двадцать седьмого числа мы не подпишем согласие на таблетки, Гласс лишит нас родительского допуска и запустит процедуру Принудительного Слияния досрочно.

Нора положила ладонь на верхнюю картонную папку со штампом закрытого судебно-медицинского архива первой волны.

— До Слияния вы доводить не имеете права ни при каких обстоятельствах, Мартин, — тихо, но жёстко сказала она и раскрыла папку передо мной. — Я сегодня четыре часа искала в подвале ратуши прецеденты, похожие на наш. Случаев семилетнего разрыва в истории сети действительно не было ни одного — вы первые. Но двадцать два года назад, когда систему только запускали на дальних транспортных узлах, произошло три случая ошибочной активации дубликатов из-за сбоев карантинной связи. Разрыв памяти между носителями там составлял всего от трёх до пяти суток.

Я наклонился над пожелтевшими машинописными таблицами и фотографиями гистологических срезов.

— По закону все три случая закрыли через Принудительное Слияние, — Нора провела пальцем по итоговой графе патологоанатомического отчёта. — Вспомни, что нам в четверг говорил Гласс: будто бы после Слияния человек просто теряет эмоции, но продолжает нормально жить и работать. А теперь прочитай заключение судебного морга, которое засекретили перед реформой.

Я пробежал глазами строчки, подчёркнутые красным карандашом четверть века назад:

Объект синтеза №1 (расхождение матриц 74 часа) — острый иммунно-синаптический конфликт, тотальный некроз коры головного мозга на 28-е сутки.

Объект синтеза №2 (расхождение матриц 96 часов) — отказ вегетативных центров дыхания на 19-е сутки.

Объект синтеза №3 (расхождение матриц 120 часов) — отёк и смерть мозга на 11-е сутки после процедуры.

В мастерской было тихо.

Даже пятидневное расхождение двух линий памяти вызывало в живой коре необратимое электрическое отторжение, которое меньше чем за месяц сжигало мозг изнутри. При разрыве в семь лет у нас не будет даже месяца — наложение двух противоположных семилетних жизней убьёт новое тело прямо на операционном столе в первые часы после запуска. Принудительное Слияние в кодексе Комитета было просто юридически чистой формой смертной казни.

— А вот почему сам Гласс никогда не отступит от протокола, — Нора открыла вторую, совсем тонкую папку из архива кадров муниципального следствия.

На бланке двадцатипятилетней давности стояла фамилия: Гласс Хенрик, 27 лет, младший следователь комиссии по верификации. К делу был подшит рапорт о гибели его жены в разгар Кризиса Отторжения — через две недели после того, как сам Гласс погиб при беспорядках у Южного депо и вернулся домой после своей первой Реинтеграции.

Но страшнее всего была техническая сводка под рапортом: чтобы система не смогла напечатать её заново с утреннего слепка и вернуть обратно в этот дом, женщина ночью взяла служебный ключ спящего мужа, вошла через его следственный терминал в базу Комитета и вручную стёрла собственную резервную матрицу перед тем, как принять смертельную дозу кардиолитика. На столе осталась только короткая строчка: «Хенрик умер девятнадцатого марта на ступенях депо. Я не могу жить с человеком, которого напечатали вместо него, и не позволю напечатать себя».

Через два месяца после похорон жены молодой следователь Гласс стал одним из авторов закона о Слепом протоколе и тотальном запрете на разглашение факта перепечатки. А внизу учётной карточки темнели три поздние штампованные отметки: за следующие двадцать лет службы сам Хенрик Гласс трижды погибал при исполнении и трижды проходил Реинтеграцию — и напротив каждой даты его собственной рукой было вписано: «От курса нейро-психологической адаптации отказался».

Я откинулся на спинку табурета.

Теперь его слова за нашим столом в четверг и его дрожащий палец под перчаткой сложились в пугающе ясную картину. Хенрик Гласс не был равнодушным чиновником. Он искренне верил, что тайна Слепого протокола — единственное, что удерживает миллионы семей от той петли, в которую двадцать пять лет назад шагнула его собственная жена. Если история о двух живых Мартинах Линдах выйдет за стены нашего дома, рухнет дело всей его жизни.

— Давить на жалость с ним бесполезно, — сказал я, поднимая взгляд на Нору. — Но как мы остановим пятничный приказ по Софи?

Вместо ответа Нора открыла третью папку — старый, прошитый суровыми нитками свод технических регламентов Министерства здравоохранения и Контура, принятый ещё при строительстве второй клинической больницы.

— Когда они переписывали законы под Слепой протокол, они засекретили уголовные статьи, но оставили в силе старые метрологические приложения, — в глазах Норы появился холодный, сосредоточенный блеск. — Смотри сюда. Параграф сорок два, пункт «В»: если несовершеннолетнему пациенту с третьей степенью десинхронизации назначается препарат группы «Дельта», родитель, имеющий квалификацию инженера Контура первого класса, имеет право не позднее чем за двенадцать часов до планового приёма таблеток потребовать принудительной установки в калибровочный стенд защитного демпферного блока из спецрезерва Министерства и его семидесятидвухчасового тестового прогона в присутствии родителя-наблюдателя.

Я быстро перечитал абзац дважды. В голове мгновенно сошлась вся схема.

— Семьдесят два часа обязательного тестового прогона кассеты перед калибровкой, — медленно произнёс я. — Если я подам это требование в четверг вечером, двадцать шестого октября, закон автоматически замораживает приём «Дельты» на трое суток — пятницу, субботу и воскресенье, до утра понедельника!

— Да, — кивнула Нора. — Конечно, Гласс не подпустит тебя к самому креслу с отвёрткой — по инструкции ты имеешь право только стоять за барьером как наблюдатель, а монтировать блок будет штатный метролог больницы.

— Мне и не нужно подходить к креслу в больнице, Нора, — я сжал её ладонь с пятнышком синей грунтовки. — Опечатанный спецрезерв демпферных блоков четвёртой серии хранится у нас, в центральном депозитарии Министерства на третьем этаже! И ключ ревизора этого склада висит у меня на поясе. Если мы со Шрамом до четверга перепаяем начинку резервного блока прямо на складе и снова опечатаем его заводским клеймом, то после нашей жалобы конвой Гласса сам заберёт эту кассету из Министерства, сам привезёт её во вторую клиническую, и их собственный метролог своими руками вставит наш разрядник в кресло Софи!

Нора смотрела на меня, не мигая, и на её бледном лице впервые за вечер проступило подобие жёсткой улыбки. Она положила ладонь на нижнюю картонную папку, которую я ещё не открывал, — там из-под обложки выступал синий край старой градостроительной кальки.

— А пока вы будете готовить блок для кресла, я подниму наши позапрошлогодние обмеры подвалов под второй клинической больницей, — тихо сказала она. — Это здание стоит на фундаменте старой муниципальной электростанции девятнадцатого века. Если во вторник нам придётся уводить Софи из стационара в обход конвоя на дверях, мы пойдём не через парадный вход, а через старые подземные своды, которых нет в цифровых базах Гласса.

Глава 10. [КОНТУР: ШРАМ]

Медная жила легла вокруг клеммы плотной двойной восьмёркой. Я коснулся скрутки жалом паяльника; капля припоя коротко зашипела в канифоли, намертво схватывая контакт, и сизый дымок потянулся к стеклянному потолку веранды.

Была среда, двадцать пятое октября. Без двадцати семь вечера.

Я сидел за верстаком Норы, подставив под локти деревянный ящик из-под витражной плитки, чтобы не задевать неровным ребром край столешницы. Передо мной на матовом стекле лежал вскрытый демпферный блок четвёртой серии из спецрезерва Министерства — вчера днём в свинцовом коллекторе мой двойник передал мне его вместе с заводской пломбой и парой высоковольтных конденсаторов.

Снаружи блок выглядел как массивная серая кассета с асимметричным направляющим пазом — перепутать полярность при установке невозможно, любой техник вставит её в подголовник кресла только в одном положении. Внутри корпуса, последовательно со штатным фильтром (чтобы кассета честно прошла предварительный холостой прогон в субботу), я монтировал короткоимпульсный инвертор с пороговым реле. Он сработает только во вторник утром, когда мощность главной катушки превысит восемьдесят процентов при реальной калибровке Софи, и за две микросекунды выжжет антенное кольцо её чипа встречной волной.

Керамика сгорит. Мозг останется чистым.

В приоткрытую дверь веранды со стороны коридора потянуло сквозняком. Половица тихо скрипнула.

Я не стал резко оборачиваться — только опустил паяльник на керамическую подставку и скосил взгляд вбок, на отражение в тёмном садовом стекле.

У порога мастерской стояла пятилетняя Ева.

Софи наверху делала уроки с Норой, а младшая спустилась по лестнице одна. На ней были синие домашние колготки и жёлтый вязаный свитер — старый свитер Софи, который Нора сохранила в комоде ещё с тех времён, когда я жил здесь. На левом рукаве до сих пор виднелась маленькая зелёная заплатка в виде листика, которую жена пришила после того, как четырёхлетняя Софи зацепилась за куст крыжовника.

Ева не переступала порог. В обеих руках она прижимала к животу маленький ночник, спаянный из цветных стеклышек в форме домика, — у основания игрушки болтался оторванный чёрный провод со штекером.

Она смотрела на мои руки, лежащие на верстаке. Впервые за шесть дней она не пряталась и не звала мать.

— Ты не спишь в нашей комнате, — негромко и очень серьёзно сказала она с порога. — Ты уходишь, когда включают фонари на улице.

— У меня сейчас другое дежурство, Ева, — спокойно ответил я, не двигаясь с места, чтобы не спугнуть её своим низким, хриплым голосом. — А твой папа возвращается к девяти.

Она сделала один маленький шаг внутрь мастерской, глядя на синюю струйку дыма над паяльником.

— А Софи сказала, что ты умеешь чинить железки лучше, чем папа, потому что у тебя пальцы твёрдые, — Ева протянула вперёд стеклянный домик с оторванным шнуром. — Я нечаянно уронила с тумбочки, когда доставала мишку. Мама ругаться будет. Приклей, пожалуйста, пока она наверх ушла.

Я посмотрел на её кудрявую макушку и крошечную родинку над верхней губой.

Шесть дней назад, когда она выбежала ко мне в прихожую и закричала от испуга, она была для меня только живым напоминанием о том, что мою жизнь украли и прожили без меня. А сейчас передо мной стоял маленький ребёнок в старом жёлтом свитере моей старшей дочери и доверчиво протягивал сломанный фонарик.

Я протянул ладонь и осторожно, стараясь не задеть её пальчики своими грубыми костяшками, забрал стеклянный домик.

— Давай посмотрим, что там у тебя отвалилось.

Ева подошла ближе к верстаку, встала на цыпочки, уцепившись подбородком за край столешницы, и неотрывно следила, как я пинцетом зачищаю оборванную медную жилу, вставляю её обратно в гнездо цоколя и кладу крошечную точку олова.

Когда я воткнул вилку ночника в боковую розетку верстака, внутри стеклянного домика загорелась тёплая жёлтая лампочка, отбрасывая цветные зайчики на её лицо и на мой серый арбитражный браслет.

— Ух ты, — шёпотом выдохнула Ева.

Она вдруг протянула маленькую тёплую ладошку и, прежде чем я успел убрать руку, быстро, одним пальчиком дотронулась до сгиба моего левого локтя — там, где рукав казённого свитера был закатан до середины предплечья.

Кожа у меня на сгибе была чистой — только старые белые царапины от сланца.

— У тебя правда нет точечки от салюта, — задумчиво констатировала она, убирая палец. — Значит, ты взаправду другой папа.

— Другой, Ева, — тихо сказал я, выключая ночник из розетки и возвращая его ей в руки. — Иди наверх к маме и Софи. Провод ещё тёплый, за донышко не хватай.

Она кивнула, прижала починенный домик к груди и, уже в дверях обернувшись, сказала:

— Спасибо. Я завтра нарисую тебе большую картинку красками, чтобы у тебя в той комнате на Речной тоже висела.

Когда её быстрые шаги затихли на лестнице, я долго сидел неподвижно перед разобранным картриджем разрядника, глядя на остывающее жало паяльника. Рука, которой я только что держал её игрушку, казалась чужой.

В четверг в десять утра меня привели на четвёртый этаж комплекса Комитета Непрерывности — в сектор нейро-психологической верификации.

Это был второй критерий Индекса Социального Веса: проверка того, насколько моя нынешняя личность соответствует эталонной матрице тридцатидвухлетнего Мартина Линда, записанной в день вылета на Север семь лет назад.

Поскольку мой затылочный Маяк был мёртв и прямое подключение к коре было невозможно, на меня надели внешний контур съёма — плотный обруч с двенадцатью контактными датчиками на висках и манжету артериального давления на правом плече.

bannerbanner