Читать книгу Непрерывность (Майк Сойд) онлайн бесплатно на Bookz (5-ая страница книги)
Непрерывность
Непрерывность
Оценить:

3

Полная версия:

Непрерывность

Мы встретились взглядами посреди садовой дорожки.

— Я уеду на два часа в сквер у набережной, — глухо и быстро сказал он, останавливаясь в двух шагах от меня и глядя куда-то мне в переносицу, чтобы не встречаться со мной зрачками. — Не хочу устраивать из дома казарму со сменой караула на глазах у детей. Ева наверху в детской, Нора попросила её пока не спускаться — девочка вчера испугалась до температуры, не надо к ней сегодня заходить.

— Я и не собирался пугать маленькую, — ровно ответил я. — Где Нора и Софи?

— Нора у себя на задней веранде, в мастерской. Софи в гостиной.

Он уже шагнул мимо меня к калитке, но на секунду задержался. Его челюсти сжались.

— Я видел твои сегодняшние правки по четвёртому перегону северного радиуса в общей базе трибунала, — тихо произнёс он, не оборачиваясь. — Откуда ты взял данные по сероводородной линзе на сорока метрах? В геологических картах министерства там монолитная плита.

— Карты министерства составляли со спутника десять лет назад, — сказал я ему в спину. — А я в этой плите в позапрошлом феврале хоронил троих проходчиков, когда прорвало нижний карман. Твои жёсткие сваи там не простоят и двух зим.

Он ничего не ответил, толкнул калитку и быстро пошёл вдоль чугунной ограды к своей машине.

Я поднялся на крыльцо.

Разбитый вчера плафон над дверью уже заменили техники Комитета — теперь там тускло светилась синяя сервисная дуга арбитражного режима. Я толкнул незапертую дверь и вошёл в дом, где не был семь лет.

В прихожей пахло всё тем же: старым дубовым паркетом, яблоками из сада и немного — детской акварелью. Но на вешалке висели незнакомые куртки, у стены стоял маленький розовый самокат, которого я никогда не видел, а обои в коридоре были переклеены в светлый серо-голубой тон. Моё тело помнило ширину каждого шага по этим половицам, но глаза спотыкались о чужую жизнь на каждом сантиметре.

Из проёма гостиной на меня смотрела Софи.

Она стояла у книжного стеллажа в длинной домашней футболке и тёплых носках, прижимая к груди толстую тетрадь для рисования. Синева под её глазами после вчерашнего приступа стала глубже.

— Привет, мелкая, — тихо сказал я, останавливаясь в коридоре и не делая резких движений, чтобы не спугнуть её. — Голова как?

— Лучше, — почти шёпотом ответила Софи. Она посмотрела на моё левое запястье с серым браслетом, потом на мои грубые горные ботинки на коврике. — Мама сказала, что тебя… что ты был там, под землёй, с того самого дня, когда мне было пять. Это правда?

— Правда, Соф.

— А почему ты тогда не позвонил нам, когда выбрался на станции Полярная позавчера? — в её голосе дрогнула тонкая, натянутая струна обиды, которую ребёнок копил в себе с вчерашнего вечера. — Почему просто пришёл и постучал в дверь?

Я медленно опустился на корточки у стены, чтобы мои глаза оказались на одном уровне с её лицом, как делал когда-то в её детстве.

— Потому что у меня выгорел чип в голове, Соф. А без чипа на междугородних узлах связи тебя не пускают даже к терминалу — для автоматики ты пустое место. Я добирался от Полярной в рабочем составе почти двое суток и боялся только одного: что если я позвоню с чужого номера, вы подумаете, будто это какой-то телефонный мошенник, и положите трубку. Я хотел, чтобы вы увидели меня сами.

Софи долго смотрела на моё лицо — на глубокие складки у рта, на белую оспинку над бровью. Потом её взгляд упал на мою правую руку, лежащую на колене.

— У тебя руки остались такими же, как в моём детстве, — вдруг тихо сказала она, глядя на мои сбитые костяшки и загрубевшие подушечки пальцев. — Когда мне было пять и ты паял макеты дома по вечерам, у тебя большой палец всегда был шершавым от олова. А когда папу повысили до главного архитектора, он перестал работать руками в мастерской, и кожа у него за эти годы стала совсем гладкой.

Она сделала два быстрых шага ко мне, протянула узкую, холодную ладошку и осторожно, одним указательным пальцем провела по подушечке моего большого пальца.

Я крепко сжал челюсти, чувствуя под её тонким пальцем свою твёрдую, въевшуюся за годы работы мозоль.

— Мама там, на веранде, — прошептала Софи, не убирая пальца с моей руки. — Она с утра ничего не ела, только сидит над своими стёклами. Ты пойдёшь к ней?

— Пойду, — я бережно накрыл её тонкие пальцы своей ладонью и поднялся. — А потом вернёмся сюда, и ты покажешь мне, что рисуешь в этой тетрадке. Идёт?

Софи коротко, совсем по-взрослому кивнула.

Дверь на старую застеклённую веранду в глубине дома была приоткрыта.

Здесь не было ни единого датчика Контура. На длинном деревянном верстаке, изрезанном алмазным стеклорезом, громоздились ящики с цветным кафедральным стеклом, лежали тяжёлые латунные ножницы с двойным лезвием для вырезки шаблонов, катушки тусклого свинцового профиля и открытые банки с кобальтовой замазкой. Лампа нижней подсветки пробивала рассыпанные по столу рубиновые и синие осколки, отбрасывая на потолок густые, похожие на церковные своды блики, а за стеклянными рамами тихо шуршал осенний сад.

Нора сидела на высоком табурете спиной к двери, низко склонившись над подсвеченным снизу матовым столом. В руках она держала тонкий пинцет, пытаясь уложить синий осколок в свинцовую оправу, но металл мелко и часто стучал о стекло — её пальцы не слушались.

Я остановился на пороге, не переступая черту мастерской.

— Ты всегда перегреваешь паяльник, когда нервничаешь, Нора, — негромко сказал я. — Сейчас олово потечёт под стекло.

Пинцет с тихим звоном выпал из её пальцев на световой стол.

Нора не повернулась. Её плечи под серым кардиганом напряглись, голова опустилась ниже.

— Зачем ты пришёл, Мартин? — её голос звучал глухо и совершенно вычерпанно. — Что мы должны делать эти четыре часа? Сидеть напротив друг друга под запись его браслетов и выяснять, кто из нас в чём виноват?

Я шагнул внутрь веранды, подошёл к краю верстака и молча выдернул шнур перегретого паяльника из розетки. Пахло горячей канифолью и тем самым льняным маслом.

— В этих браслетах нет микрофонов, Нора, — сказал я, останавливаясь в полутора метрах от её табурета. — Только геолокация, пульс и датчик физического контакта между носителями. Я сам разрабатывал спецификацию для закрытых контуров Комитета восемь лет назад. Гласс не слушает разговоры — ему нужны сухие цифры нейро-тестов в конце месяца и твоя подпись под протоколом.

Нора медленно повернулась на табурете.

В сером сумеречном свете сада её лицо казалось почти прозрачным. Под глазами залегли тёмные тени, губы обветрились. Она подняла взгляд на моё лицо, потом опустила на грубую казённую шерсть свитера на моей груди — туда, где под тканью шёл вертикальный рубец от ножа Ковальски.

— Мне было тридцать лет, когда мне позвонили из приёмного покоя, — тихо заговорила она, глядя прямо перед собой, в цветные осколки на столе. — Мне сказали, что на северном узле произошла авария при посадке, но спасатели успели вытащить тебя на периметр с тяжёлым сотрясением мозга. Понимаешь? Просто с сотрясением! Когда я прибежала в палату, ты лежал под обычной капельницей, с повязкой на голове. Ты открыл глаза, пожаловался, что из-за удара не помнишь последние часы полёта, и попросил забрать тебя домой. Мне даже в голову не могло прийти слово «реинтеграция»! В свидетельстве о выписке стояла обычная травма средней тяжести — я все семь лет свято верила, что ты просто выжил в той командировке и вернулся ко мне в своём собственном теле!

По её щеке медленно скатилась слеза и упала на синее стекло витража.

— Я только вчера вечером за столом у этого Гласса узнала, что вас там, за обвалившимся хребтом, даже не пытались откопать, — прошептала Нора, поднимая на меня полные ужаса и боли глаза. — Что пока я семь лет жила как ни в чём не бывало, покупала занавески в гостиную, радовалась, что беременна Евой, и думала, что мой муж спит рядом со мной на соседней подушке… ты в эту самую минуту жил в отрезанном посёлке среди снегов, работал на износ в проходке и ждал, когда пробьют тоннель к дому!

— Я знаю, Нора, — я сделал полшага ближе, но не решился коснуться её руки, лежащей на краю верстака. — Слепой протокол для того и придумали, чтобы семья думала, будто человека просто откачали врачи. Ты не могла этого знать. Ты ни в чём меня не предавала.

— Тогда почему мне сейчас так страшно дышать в собственном доме?! — голос её вдруг сорвался на сдавленный, отчаянный шёпот; она схватилась обеими руками за виски. — Там, внизу на парковке, сейчас сидит в машине человек, от которого я родила Еву! Человек, который не отходил от моей постели после операции, с которым мы прожили семь лет день в день — и он вчера точно так же, как я, впервые узнал, что его напечатали со слепка! А передо мной стоишь ты, исхудавший, со шрамами на груди… и чего этот Гласс от меня хочет через тридцать дней — чтобы я своей рукой выбрала, кого из вас двоих отправить под нож?!

Я молча полез за пазуху, вытащил из внутреннего кармана запаянный полиэтиленовый пакетик от шахтной аптечки и положил его на световой стол рядом с её ладонью.

Матовая подсветка стола просветила старую, потрескавшуюся по сгибам фотобумагу снизу.

Нора замерла. Её дыхание прервалось.

Она медленно протянула пальцы — на костяшке указательного всё ещё темнела вчерашняя точка кобальтовой грунтовки — и взяла пакетик. На снимке она сама, молодая, тридцатилетняя, щурилась от сентябрьского солнца на ступеньках этой самой веранды, обнимая пятилетнюю Софи в жёлтых сапожках.

Нора перевернула карточку обратной стороной.

Там, поверх пожелтевшей бумаги, моим твёрдым чертёжным почерком химическим карандашом были выведены строчки, которые я царапал в темноте первой зимы после клинической смерти:

Линден-стрит, 14.

Нора — 12 апреля. Родинка под левой лопаткой.

Не забывать лицо, когда гаснет генератор.

— — • «Кессон».

Нора смотрела на эти строчки долгую минуту. По её щекам текли слёзы, но когда я шагнул вперёд и обнял её за плечи, она не обмякла в моих руках. Она прижалась лбом к моему грубому свитеру на несколько секунд, судорожно выдохнула, а потом вдруг выпрямилась и тыльной стороной ладони жёстко вытерла мокрое лицо.

— Значит, слушай меня внимательно, Мартин, — тихо, но удивительно твёрдо сказала она, глядя мне прямо в глаза. — Девятнадцатого ноября этот Гласс не получит от меня никакой подписи. Я не буду палачом ни для тебя, ни для отца Евы.

— Нора, если ты откажешься выбирать, закон автоматически запустит Слияние…

— До девятнадцатого ноября ещё двадцать девять дней, — перебила она, и в её сузившихся зрачках я впервые за вечер узнал ту прежнюю, упрямую Нору, которая когда-то в одиночку судилась с мэрией из-за сноса старого квартала. — У меня по реставрационной линии есть прямой допуск в закрытые бумажные фонды муниципального архива под старой ратушей — туда, где хранят нецифровые судебные прецеденты со времён первого внедрения Арок. Они не подключены к сети Комитета, и браслеты Гласса там ничего не отследят. Вы оба будете искать техническую дыру в его системе, а я перерою архивы первой волны. Но в этом доме правила теперь устанавливаю я.

Глава 7. [КОНТУР: СЛЕПОК]

Ровно в двадцать один ноль-ноль обод арбитражного браслета на моём левом запястье коротко мигнул синим, снимая территориальную блокировку. Четыре часа его законного времени в моём доме истекли.

Я сидел в заведённой машине за углом Линден-стрит, глядя сквозь лобовое стекло на мокрую чугунную ограду нашего палисадника.

Через две минуты парадная дверь открылась. Он спустился по ступенькам крыльца — без зонта, засунув руки в карманы своей тяжёлой вощёной куртки. На верхнем этаже в окне комнаты Софи качнулась занавеска: старшая дочь провожала его взглядом до самого угла улицы.

Он прошёл в трёх метрах от моего бампера по направлению к набережной, но даже не повернул головы в сторону салона, хотя прекрасно знал эту машину.

Я подождал, пока его сутулая фигура скроется за поворотом, и только тогда заглушил мотор и поднялся на крыльцо.

В доме стояла та особенная, глухая тишина, какая бывает после ухода врача к тяжелобольному.

Я снял плащ в прихожей и сразу почувствовал запах. Даже работающая на полную мощность система домашней вентиляции не смогла вытянуть его до конца: поверх привычного аромата яблок и лавандового кондиционера для белья в воздухе висела едва уловимая, горькая нота канифоли, мокрого брезента и старого железа. Запах человека, который пришёл из места, где нет сменных тел.

В гостиной на ковре валялись деревянные кубики, из которых Ева перед сном строила гараж для своего плюшевого медведя. Наверху на площадке второго этажа тихо скрипнула дверь детской: Нора вышла в коридор с пустой чашкой из-под тёплого молока, а из полумрака спальни показалась босая Ева в длинной пижаме с нарисованными ракетами.

Увидев меня внизу у лестницы, младшая тут же перевесилась через балясины перил:

— Пап, ты пришёл! А мама заплела мне косички слишком туго, у меня уши тянет! Переплети, как ты умеешь!

Я поднялся к ней, подхватил на руки её тёплое, сонное тельце, пахнущее детским мылом и печеньем, отнёс в кровать и в полутьме привычными движениями ослабил резинки на её мягких кудряшках, переплетая волосы в два свободных колоска. Ева тут же сонно засопела, зажав в кулачке мой большой палец, и я просидел на краю её матраса пять минут, пока её пальчики не разжались.

Спустившись обратно на первый этаж, я прошёл по коридору в глубину дома, к застеклённой веранде мастерской, чтобы закрыть на ночь верхнюю створку садового окна, и остановился у длинного деревянного верстака.

Паяльник Норы был аккуратно выдернут из розетки и уложен на керамическую подставку, а не брошен у края стола, как она обычно оставляла его в спешке.

А прямо посередине матового светового экрана, среди синих и янтарных осколков витража, лежал маленький прямоугольный предмет.

Я подошёл ближе и включил нижнюю подсветку стола.

Запаянный паяльником полиэтиленовый пакет от индивидуального перевязочного пакета старого образца. Внутри — потрескавшаяся по углам бумажная фотография, которую я сам распечатал в фотоателье на Литейной за месяц до вылета в Сектор-9 и положил в нагрудный карман своей рабочей куртки.

Когда семь лет назад я очнулся в палате второй клинической больницы, мне выдали новую одежду, а про старую куртку и личные вещи в приёмном покое сказали коротко: «Утрачены при дезактивации на внешнем периметре». Я тогда даже не расстроился — ведь исходный файл этого снимка лежал у меня в домашнем облаке в идеальном разрешении.

Я взял пластиковый пакетик кончиками пальцев и перевернул его.

Четыре строчки, выведенные моим собственным чертёжным почерком, но с каким-то чужим, судорожным нажимом химического карандаша, когда грифель почти прорывает размокшую бумагу:

Линден-стрит, 14.

Нора — 12 апреля. Родинка под левой лопаткой.

Не забывать лицо, когда гаснет генератор.

— — • «Кессон».

Я стоял над подсвеченным столом, и мне казалось, что эти четыре карандашные строчки весят больше, чем все бетонные перекрытия нашего дома.

Как я должен был бороться с этим?

Что я мог положить на другую чашу весов перед Норой? Оплаченные счета за электричество и репетиторов? То, что я в позапрошлом году перекрыл крышу над мансардой и возил их всех в июле к морю? В обычной жизни это называлось заботой и любовью. Но рядом с этим куском пропотевшего полиэтилена, с которым человек семь зим жил за отрезанным хребтом, боясь забыть лицо жены, вся моя семилетняя жизнь вдруг показалась пошлой, сытой и до омерзения благополучной.

Будто я был не мужем, а нанятым управляющим, который семь лет содержал чужое поместье в чистоте, пока настоящий хозяин полз домой с войны.

На пороге веранды тихо скрипнула половица.

Нора стояла в дверях. Глаза у неё были сухими и воспалёнными. Она сразу увидела пакетик в моей руке, и её пальцы непроизвольно дёрнулись вперёд — защитным жестом человека, у которого хотят отнять единственную ценность.

Я аккуратно положил фотографию обратно на матовое стекло.

— Я не трону её, Нора, — тихо сказал я, отступая на шаг от верстака. — Это его вещь. Он просто забыл её на столе, или… он оставил её тебе?

— Оставил, — глухо ответила она, подходя к столу и убирая снимок в карман своего кардигана. — У Евы спала температура, она уснула. Софи тоже легла. Ужин в духовом шкафу, если ты голоден.

— Нора, посмотри на меня, — попросил я.

Она остановилась и медленно подняла взгляд.

— Скажи мне честно, — я старался говорить ровно, хотя внутри всё сводило от холодной судороги. — Когда ты сейчас смотришь на меня… кого ты видишь? Краденый слепок из аэропорта?

Нора долго молчала, глядя на моё лицо в тусклом свете садового фонаря за окном.

— В том-то и дело, Мартин, что я вижу тебя, — ровно и тихо сказала она. — Когда ты десять минут назад вошёл в прихожую и повесил плащ на второй крючок слева, как делаешь каждый вечер, для меня вошёл мой муж. И час назад на этом самом месте стоял мой муж. Поэтому сразу выброси из головы мысль, что вы с ним устроите здесь соревнование за мою подпись.

Она подошла ко мне вплотную и положила ладонь поверх серого обода браслета на моём запястье.

— Я уже сказала ему и повторяю тебе: я не отдам Комитету ни одного из вас. В понедельник я беру отпуск в мастерской и спускаюсь в закрытые бумажные фонды ратуши — искать старые закрытые дела по первым сбоям Реинтеграции. А ты перестанешь смотреть на эту фотографию как побитая собака и включишь голову главного архитектора.

Субботним утром меня вызвали в комплекс Комитета Непрерывности на набережной — на первую промежуточную сверку аудита.

Кабинет Хенрика Гласса на восьмом этаже напоминал операционную, переделанную под архив: глухие матовые стены без единой картины, идеальная звукоизоляция и длинный стол из серого искусственного камня.

Я не был здесь единственным вызванным.

На противоположном конце стола, на точно таком же жёстком стуле, уже сидел он — в казённом тёмном свитере пансионата, положив свои тяжёлые, иссечённые старыми порезами кисти рук на серый камень столешницы. Его привели через северный конвойный коридор за пять минут до меня, чтобы мы не столкнулись в лифтах на глазах у персонала. Вне этого звукоизолированного кабинета никто в городе не должен был даже подозревать, что по улицам ходят два человека с лицом главного архитектора Линда.

Арбитр сидел во главе стола в своём неизменном графитовом костюме, просматривая сводные таблицы.

— Садитесь, носитель «Слепок», — Гласс указал мне на свободный стул слева от себя. — Поскольку первые сорок восемь часов аудита затрагивают ваши общие родительские и профессиональные права, я счёл целесообразным огласить результаты вам обоим одновременно. Начнём с вашей профессиональной верификации по проекту «Северный радиус».

Гласс развернул в воздухе между нами голографическую таблицу с двумя столбцами цифр.

— До вчерашнего дня преимущество носителя «Слепок» по рабочему контуру казалось экспертной комиссии неоспоримым: семь лет непрерывного стажа в должности главного архитектора против семи лет полной технологической изоляции у носителя «Шрам». Однако вчера в двенадцать ноль-ноль носитель «Шрам» внёс критическое исправление в утверждённый чертёж четвёртого перегона северной магистрали, указав на наличие некартированной сероводородной линзы на глубине сорока метров у границы разлома.

Я молча смотрел на зелёные линии схемы. Человек напротив меня даже не шевельнулся, только чуть прищурил свои выцветшие от подземного света глаза.

— Поскольку три дня назад проходческие бригады вскрыли барьерный пласт Сектора-9 и магнитный фон в предгорьях спал, вчера вечером по запросу трибунала на стройплощадку четвёртого перегона был направлен автономный буровой зонд, — продолжил Гласс. — Тридцать минут назад мы получили телеметрию. На глубине тридцати восьми метров под базальтовой плитой действительно залегает подвижный сероводородный карман, образовавшийся после сдвига семилетней давности. Строительство жёстких свай по проекту носителя «Слепок» привело бы к обрушению всей ветки через два года. Правка носителя «Шрам» с плавающими шарнирными кессонами признана комиссией единственно верной.

На голограмме в воздухе столбец КОНТУР: ШРАМ резко пополз вверх, почти сравниваясь с моей синей линией.

— На текущий момент разрыв между вами сократился до четырёх десятых балла, — ровно подытожил Гласс и перелистнул вкладку. — Теперь вопрос второй, требующий вашего совместного юридического решения. Медицинский статус вашего старшего ребёнка, двенадцатилетней Софии Линд.

Человек напротив меня мгновенно подался вперёд; стул под ним глухо скрипнул.

— Что с Софи? — жёстко спросил он. — Вчера вечером, когда я уходил, у неё не было спазмов.

— Вчера вечером семейный нейро-терапевт доктор Вернер внёс в базу результаты её планового осмотра перед возрастной калибровкой, назначенной на тридцать первое октября, — ответил Гласс, глядя на нас обоих поверх очков. — Экспертный алгоритм Комитета прогнал энцефалограмму девочки через закрытый прогностический фильтр. У вашей дочери врождённый Синдром десинхронизации третьей степени.

— Вернер говорил только про сосудистую дистонию роста, — быстро сказал я. — Он выписал мягкий адаптоген на десять дней, чтобы снять головные боли от домашних рамок…

— У районного врача нет допуска к моделям третьего уровня, — отрезал Гласс. — Нервная система девочки генетически отторгает опорную частоту городских Арок. Если тридцать первого октября вы посадите её в калибровочное кресло без предварительного подавления лимбического отклика, индукционный импульс вызовет у неё обширный ишемический инсульт прямо в кабинете врача.

— Тогда отмените калибровку! — Мартин-Шрам ударил ладонью по каменному столу так, что стакан с водой тонко звякнул. Он повернул голову ко мне, и в его глазах полыхнуло бешенство: — Ты семь лет жил с ней под одной крышей! Ты каждый день видел, что твои собственные рамки жгут ей сосуды до крови из носа, и собирался повести её под излучатель?!

— Я пытался защитить её! — не выдержав, повысил голос я, разворачиваясь к нему всем корпусом. — Ты думаешь, в столице можно просто не пойти на калибровку в двенадцать лет?! Без взрослого слепка её не пустят ни в одну школу, ни в один транспортный шлюз, а при любой уличной аварии врачи даже не смогут собрать ей кору! Я вчера весь день искал способ перевести её на щадящую частоту!

— Достаточно, — Хенрик Гласс поднял ладонь в перчатке. — Закон о Гарантии Непрерывности действительно не предусматривает отсрочек или отказа от калибровки для жителей столицы. Это не обсуждается. В Северной буферной зоне, откуда вы прибыли, носитель «Шрам», магнитные породы глушат сеть, поэтому местное население живёт без имплантов на свой страх и риск. Но здесь — территория сплошного Контура. Единственный способ провести вашу дочь через процедуру тридцать первого октября без риска инсульта — это перевод девочки на постоянный приём нейро-блокаторов группы «Дельта» за трое суток до сеанса.

1...34567...11
bannerbanner