
Полная версия:
Непрерывность
Через тридцать секунд коммуникатор зазвонил снова.
Нора.
Когда я принял вызов, я сначала услышал не её голос, а тихий, прерывистый писк домашней панели безопасности на фоне — звук, который система издавала при отказе внешнего замка.
— Мартин, ты где?! — голос Норы сорвался на шёпот, в котором звенела тревога. — Ты далеко от дома?
— Я на проспекте, Нора, буду через десять минут! Не открывай двери и проверь, заперта ли терраса!
— Мартин, тут что-то странное происходит… — она говорила быстро, сбиваясь с дыхания, и я слышал, как в глубине коридора пятилетняя Ева капризно спрашивает: «Мам, а кто там ходит?»— Минуту назад сработала сигнализация на задней садовой калитке. Кто-то пытался открыть замок снаружи старым магнитным ключом — панель выдала код того твоего ключа в кожаном брелоке, который ты потерял на Севере семь лет назад! Замок его заблокировал, потому что мы меняли шифры в позапрошлом году…
— Нора, уведи девочек в спальню наверх и запритесь изнутри, — крикнул я, проскакивая перекрёсток на мигающий жёлтый. — Слышишь меня?! Я ещё на эстакаде у центрального моста!
В трубке повисла секундная тишина, в которой было слышно только её прерывистое дыхание.
— Подожди… — голос Норы вдруг изменился, стал тихим и каким-то оглушённым. — Мартин… как ты можешь быть на мосту? Мы с Софи сейчас смотрим в окно прихожей… ты же стоишь во дворе у наших ступенек.
И прежде чем я успел закричать ей, чтобы она отошла от двери, в динамике раздался тяжёлый, глухой удар дверного молотка о наше парадное крыльцо.
Два коротких удара. Пауза. Один длинный.
Связь оборвалась.
Глава 4
Рекомендация автора: перед чтением этой главы включите на повторе трек The Toxic Avenger — Home Call.
Над парадным крыльцом управления висело широкое матричное табло. Зелёные буквы плыли сквозь сетку дождя, отражаясь в мокром граните ступеней.
Я стоял под внешним козырьком, ровно за два шага до жёлтой разметки входной Арки, и читал третью строчку сверху:
09:00 // ЗАЛ КОЛЛЕГИИ (14 ЭТАЖ) // ЗАЩИТА ПРОЕКТА: СЕВЕРНЫЙ РАДИУС
ДОКЛАДЧИК: М. ЛИНД, ГЛАВНЫЙ АРХИТЕКТОР СЕТИ
Вода стекала с козырька за шиворот моей куртки, холодной струйкой бежала вдоль позвоночника, но я её не чувствовал. В правом кармане мои загрубевшие пальцы сжимали чужие перчатки из мягкой оленьей кожи, пахнущие мылом моей жены.
Главный архитектор сети.
Семь лет назад, улетая в Сектор-9, я был ведущим инженером третьего отдела. Должность главного архитектора мне обещали только после сдачи северной магистрали.
Значит, проект сдали. И повышение я получил. Только без меня.
В голове, перекрывая шум ливня на проспекте, с сухой механической чёткостью всплыла картинка семилетней давности: полутёмная бытовка медпункта девятой шахты, запах спирта и палёной изоляции, мокрая простыня на топчане. Моя собственная дрожащая рука прижимает щуп тестера «Вега» к свежему ожогу на затылке, и на тусклом экранчике высвечивается код регистра: ОБРАТНЫЙ ПАКЕТ НЕ ПОЛУЧЕН. ПЕЧАТЬ ОТМЕНЕНА.
Я семь лет верил этой строчке. Я семь лет знал, что без обратного рукопожатия от спутника центральный сервер не имеет права разблокировать матрицу и запустить биопринтер. Я был инженером Контура и верил в его предохранители как в законы физики.
Мне не пришло в голову самое простое: для запуска биопринтера в столице серверу вообще не требовалось повторного рукопожатия — крипто-пакет гибели был односторонним. Обратный сигнал от спутника нужен был только моему затылочному чипу, чтобы перевести его в статус погашенного, но магнитная буря сомкнулась на полсекунды позже и отрезала этот ответ.
Туда, наверх, мой последний предсмертный выдох из ледяной воды проскочил чисто.
А здесь, в столице, сработал Слепой протокол. Тихо, стерильно, без лишних вопросов. Подняли утренний слепок из аэропорта, вырастили чистую оболочку, списали четыре потерянных часа полёта на контузию при аварии и выпустили из клиники домой. К Норе. К пятилетней Софи.
За толстым бронестеклом вестибюля кто-то шевельнулся.
Я опустил взгляд от табло. В десяти метрах от меня, за полукруглой конторкой внутренней охраны, стоял Франц Келлер. Постаревший, с седыми усами, в той же тёмно-синей форме. Он смотрел прямо на меня сквозь залитую дождём витрину, неуверенно поднял ладонь — а потом его лицо вытянулось, он перевёл взгляд на внутренние индикаторы прохода и быстро снял трубку служебного телефона.
От бокового пилона к выходным дверям тут же двинулись двое охранников внешнего периметра.
Я отступил с крыльца в серую пелену дождя и свернул в узкий технический проулок между управлением и старой типографией.
Возвращаться к Томасу за сумкой было нельзя. Через две минуты патруль выйдет на перекрёсток Литейной, проверит камеру над входом, сопоставит время и заблокирует квартал. Если меня возьмут сейчас на улице без документов, с выгоревшим Маяком, меня даже не повезут в обычный участок — сдадут напрямую в карантинный бокс Комитета как неучтённую биомассу до выяснения индекса. И я никогда не выйду оттуда. В этом городе ошибка такого масштаба не решается извинениями: у одного гражданского кода может быть только одно тело.
В сумке у вешалки остались только штопаный свитер, фляга, старый тестер и картонный пропуск с Полярной. Всё, что имело значение — фотография в запаянном пакетике за пазухой, удостоверение инженера и старый кожаный брелок с ключом от садовой калитки, — было при мне.
Я поднял воротник куртки и пошёл на север, к реке, выбирая старые улочки без камер и переходов метро.
До Линден-стрит я дошёл только к сумеркам.
Я нарочно шёл кругами почти восемь часов, пережидая дневной свет в скверах у старой набережной и под каменными арками мостов, где не было индукционных рамок. Мне нужно было унять дрожь в руках и вытравить из груди первое, слепое желание — ворваться на четырнадцатый этаж управления и вцепиться в горло человеку, который сидел в моём кресле.
К пяти вечера дождь превратился в холодную октябрьскую изморось.
Наша улица почти не изменилась. Те же старые липы вдоль кованых оград, мокрая жёлтая листва, прилипшая к брусчатке, двухэтажные таунхаусы из светлого клинкерного кирпича. Только молодые клёны, которые мы с Норой сажали у въезда в переулок за год до моей командировки, вытянулись выше уличных фонарей.
Я остановился на противоположной стороне улицы, в тени под разлапистой липой, прижавшись плечом к мокрой чугунной решётке чужого палисадника, и поднял глаза к окнам второго этажа нашего дома.
На кухне горел тёплый, мягкий свет.
Шторы ещё не задёрнули. Я видел угол верхнего шкафчика, медный абажур над обеденным столом — тот самый, который мы привезли с блошиного рынка в старом городе, — и женский силуэт у плиты.
Нора.
Она стояла вполоборота к окну, убрав волосы в высокий небрежный узел на затылке и заколов их длинной деревянной кистью для эскизов. Она что-то помешивала в кастрюле, потом повернула голову и улыбнулась кому-то невидимому в глубине комнаты.
Пальцы сами сжали мокрые прутья чугунной ограды. Две тысячи пятьсот пятьдесят ночей за хребтом я заставлял себя перед сном вспоминать, как именно она прищуривается, когда смеётся. Она была жива. Она была дома.
И она понятия не имела, что семь лет назад меня не привезли из того госпиталя.
— Мартин? Заходи под навес, промокнешь ведь!
Голос ударил со стороны соседнего крыльца. Пожилой мужчина в непромокаемом плаще — старик Артур из шестнадцатого дома — стоял у своей калитки, удерживая на поводке мокрого фокстерьера.
Я не повернул головы. Опустив подбородок в воротник куртки, я резко шагнул в тень и свернул за угол изгороди, в узкий проход между садами, ведущий к задним дворам.
Через парадную дверь входить было страшно: я знал, что прямо в коробке прихожей стоит домашняя Арка. Но в глубине нашего маленького сада был чёрный ход через старую застеклённую веранду, где Нора устроила свою витражную мастерскую — там мы никогда не ставили сканеров, чтобы магнитное поле не мешало её приборам для пайки свинцовых переплётов.
Я подошёл к невысокой задней калитке, увитой почерневшим от осени плющом, вытащил из кармана потёртый кожаный брелок и приложил плоский магнитный ключ к считывателю замка.
Замок не щёлкнул.
Вместо зелёного огонька на панели под дождём трижды злобно мигнул красный светодиод, а за дверью веранды, в глубине дома, тонко и тревожно запищал зуммер охранной блокировки.
Шифры сменили. Мои ключи больше не подходили к моему дому.
Я постоял секунду, глядя на мигающий красный глазок, потом убрал бесполезный брелок обратно в карман. Прятаться по углам, как вор у собственного забора, больше не имело смысла.
Я обогнул угол дома по мокрой гравийной дорожке и вышел на передний двор, к ступеням парадного крыльца.
Свет в прихожей за матовым стеклом двери уже горел.
Когда моя нога в тяжёлом ботинке ступила на нижнюю каменную ступеньку, в узком боковом окне справа от двери качнулась тюлевая занавеска.
За стеклом, прижавшись лбом к холодной раме, стояла девочка.
Я остановился посреди лестницы, вцепившись подошвами в мокрый камень.
Это не была та кроха в жёлтых сапожках со снимка у меня за пазухой. На меня сквозь струи дождя смотрела высокая, худенькая девочка лет двенадцати с тонкими запястьями и моими собственными серыми глазами на бледном, вытянувшемся лице.
Софи.
За её спиной в проёме окна появилась Нора — с телефонной трубкой у уха, бледная, с широко раскрытыми глазами. Она смотрела на меня через стекло и не двигалась, будто видела привидение, поднявшееся из-под мокрой брусчатки.
Я поднялся на последние две ступеньки, подошёл вплотную к дубовой двери, взялся замёрзшими пальцами за чугунное кольцо дверного молотка и негромко, чётко ударил по ответной планке.
Два коротких удара. Пауза. Один длинный.
За дверью стало совсем тихо. Зуммер сигнализации смолк.
Потом внутри лязгнула задвижка механического замка, и тяжёлая створка медленно открылась на себя.
Я замер на коврике крыльца, не переступая латунный порог: прямо надо мной, под обшивкой дверного косяка, сухо и надрывно зудел на частоте сорок герц просевший конденсатор домашней Арки.
Нора стояла в полуметре от меня, по ту сторону невидимой черты.
В её опущенной руке темнел погасший экран коммуникатора. От неё пахло точно так же, как утром от тех перчаток в кофейне — тёплым домом, льняным маслом и кобальтовой грунтовкой, пятнышко которой всё ещё синело на костяшке её указательного пальца.
Она смотрела на моё осунувшееся, незнакомое лицо, на мокрую брезентовую куртку и расстёгнутый воротник фланелевой рубашки, в вырезе которого темнел верхний край грубого шрама от хирургических скоб.
— Мартин?.. — одними губами произнесла она. Она попыталась шагнуть ко мне, но ноги её не слушались, и она схватилась рукой за дверной косяк. — Как… ты же только что звонил мне с моста… Почему ты в этой куртке? Что у тебя с лицом?
— Я не звонил тебе с моста, Нора, — тихо сказал я, и от моего низкого, надтреснутого голоса она вздрогнула всем телом. — Я вернулся.
За её плечом, в полумраке прихожей, стояла Софи. Она не пряталась за мать — наоборот, сделала полшага вперёд и неотрывно смотрела на мою тяжёлую кисть, всё ещё сжимавшую кольцо дверного молотка.
— Папа? — вдруг раздался звонкий, тоненький голосок из глубины коридора.
Из двери кухни, шлёпая босыми пятками по паркету, выбежала маленькая девочка лет пяти в домашнем платьице, перепачканном цветными мелками, и замерла у ног Норы.
В первую долю секунды я инстинктивно шагнул к ней, протягивая руки: уставший мозг обманулся, решив, что никакого семилетнего разрыва не было и ко мне выбежала моя пятилетняя Софи.
А потом девочка подняла голову.
У неё были другие скулы, мягкие каштановые кудряшки Норы и крошечная родинка над правой губой, которой у Софи никогда не было. Девочка посмотрела на моё мокрое, страшное лицо, на мои грязные ботинки на крыльце, испуганно ойкнула и спряталась за бедро матери, вцепившись пальчиками в её юбку:
— Мам… а почему у этого дяди папино лицо?
Воздух вокруг меня вдруг стал густым и вязким, как вода в затопленной шахте.
Я перевёл взгляд с маленькой девочки на двенадцатилетнюю Софи, потом — на побелевшее лицо Норы.
Он не просто спал в моей постели и носил мои перчатки. Он прожил здесь семь полных лет. И эта маленькая девочка, которая сейчас в ужасе пряталась от меня за подол моей жены, родилась здесь, пока я грыз мёрзлую породу на Севере.
Я не успел ничего сказать.
Сзади, со стороны улицы, по мокрым кустам сирени и кирпичной стене дома резко полоснул белый свет автомобильных фар.
Машина на полном ходу влетела в открытый въезд нашего двора; шины с коротким визгом прочертили по мокрой брусчатке и встали в двух метрах от крыльца.
Хлопнула дверца. Быстрые, тяжёлые шаги простучали по гравию.
Я медленно обернулся, не сходя с верхней ступеньки.
У подножия лестницы, под холодным октябрьским дождём, стоял я.
В дорогом расстёгнутом кашемировом пальто, в свежем сером костюме и чуть помятом галстуке. С чистым, гладко выбритым лицом, на котором не было ни следа северного ветра, ни подземной желтизны — только та же самая белая оспинка от детской ветрянки над левой бровью и серые глаза, расширившиеся сейчас от зеркального, животного шока.
Мы смотрели друг на друга с расстояния трёх ступенек.
— Отойди от них, — хрипло сказал человек внизу, поднимаясь на первую ступеньку крыльца. Его грудь под пальто тяжело вздымалась от бега. — Нора, уведи детей в дом.
— Папа! — радостно крикнула пятилетняя девочка из-за спины матери, узнав его голос и его чистое пальто, и рванулась было вперёд, но Нора мёртвой хваткой удержала её за плечи, переводя взгляд с него на меня и обратно.
— Не подходи к порогу, — тихо ответил я своему двойнику, разворачиваясь к нему всем корпусом и загораживая собой открытую дверь. — Если мы оба сейчас попадём в поле домашней рамки, нас заблокируют в одну секунду.
Он остановился на средней ступеньке, в полутора метрах от моего лица. Капли дождя падали на его аккуратно подстриженные виски.
— Ты не должен был выжить в том водосбросе, — почти шёпотом произнёс он, глядя на край шрама у меня на груди. — Я видел твой пропуск в сумке у Томаса. И видел свой заводской номер в реестре. Я не знал… клянусь богом, я до сегодняшнего вечера не знал, что меня напечатали заново.
За моей спиной в прихожей Нора судорожно втянула воздух и зажала рот ладонью.
И в эту секунду двенадцатилетняя Софи, стоявшая в глубине коридора, вдруг шагнула к порогу, чтобы разглядеть меня ближе, — и нечаянно задела плечом внутренний створ дверной коробки.
Домашняя Арка, уловив движение в проёме, автоматически включила режим расширенного сканирования входной зоны на два метра вокруг порога.
Индукционное поле накрыло всё крыльцо разом.
В моём обожжённом затылке снова полыхнула белая вспышка боли, а человек на ступеньке подо мной глухо вскрикнул, схватившись ладонью за шею сзади.
Над дверным косяком за спиной Норы с сухим треском лопнул стеклянный плафон индикатора. Вместо зелёного света всю прихожую залило пульсирующее багровое свечение аварийного протокола, а из настенного динамика дома на всю улицу ударил механический, лишённый интонаций голос центрального сервера:
[КРИТИЧЕСКАЯ ТРЕВОГА КОНТУРА. КОД НОЛЬ.]
[ЗАФИКСИРОВАНА БИОМЕТРИЧЕСКАЯ КОЛЛИЗИЯ ID-409-LIND В ОДНОМ СЕКТОРЕ.]
[ГРАЖДАНСКИЙ СТАТУС ЗАБЛОКИРОВАН. ОЖИДАЙТЕ ПРИБЫТИЯ ГРУППЫ АРБИТРАЖА. НЕ ПОКИДАЙТЕ ПЕРИМЕТР.]
Где-то в двух кварталах над крышами мокрых домов уже нарастал низкий, тяжёлый гул турбин перехватчика Комитета Непрерывности.
Глава 5. [КОНТУР: СЛЕПОК]
Багровый свет разбитого индикатора пульсировал под потолком прихожей, заливая мокрое крыльцо и побелевшее лицо Норы густой, тревожной краской. Сирена домашней Арки не выла — она била по ушам сухим, монотонным зуммером на частоте килогерца, перекрывая шум дождя за спиной.
Первой не выдержала Софи.
От повторного, аварийного выброса индукционной катушки она коротко вскрикнула, зажала обеими ладонями уши и, подкосившись, осела на пол прямо у обувной полки. Из её правой ноздри по верхней губе и подбородку побежала тёмная струйка крови.
— Соф! — я рванулся вверх по ступенькам крыльца, отталкивая плечом человека в мокрой брезентовой куртке, который загораживал проём.
Плечо у него оказалось каменным — я будто налетел с разбегу на чугунную балку. Он даже не покачнулся, только развернулся вполоборота и шагнул через порог одновременно со мной.
В узком коридоре мы опустились на колени перед дочерью с двух сторон.
— Нора, принеси лёд из морозилки и мокрое полотенце! — крикнул я через плечо, пытаясь отвести руки Софи от висков. — Соф, откинь голову назад, сейчас пройдёт…
— Не запрокидывай ей голову, — глухо, сквозь зубы оборвал меня человек напротив. — Захлебнётся кровью, а сосуды в пазухах ещё сильнее зажмёт.
Его широкая, шершавая как наждак ладонь легла поверх моих пальцев и жёстко отвела мою руку в сторону.
От его мокрой куртки пахло холодным железом, сосной и чужим дождём. Он перехватил тонкие запястья Софи, наклонил её подбородок чуть вперёд, к груди, а большим пальцем правой руки с силой надавил на точку под основанием её скулы.
— Смотри на мою пуговицу, мелкая, — негромко, хрипло произнёс он, глядя ей прямо в зрачки. — На красную лампу не смотри. Вдох на два счёта, выдох на четыре. Помнишь, как в темноте? Кессон герметичен.
Я ждал, что Софи шарахнется от этого страшного, обветренного незнакомца с моим лицом.
Но Софи вдруг перестала дрожать. Её пальцы, испачканные кровью, сами нашли грубый край его брезентового рукава, мёртвой хваткой вцепились в мокрую ткань, и она уткнулась лбом в его плечо, шумно и прерывисто выдыхая ему в ключицу.
А позади нас, у двери кухни, зашлась в тонком, захлёбывающемся плаче пятилетняя Ева.
Я вскочил с колен, в два шага оказался рядом с младшей дочерью и подхватил её на руки, прижимая к своей груди. Ева вся тряслась, обхватив меня за шею короткими ручонками и пряча лицо под воротником моего кашемирового пальто:
— Папа, прогони его! Папа, почему он здесь?!
— Всё хорошо, жук, не смотри туда, папа с тобой, — шептал я в её мягкие кудряшки, чувствуя, как у меня самого под лопатками холодеет от липкого, дурного пота.
Нора стояла посреди коридора, прижавшись спиной к стене между нами. Она не бежала за льдом. Она смотрела сверху вниз на человека, сидевшего на полу перед старшей дочерью. Когда он наклонился к Софи, ворот его фланелевой рубашки разошёлся шире, и в багровом свете аварийного плафона стали отчётливо видны два рубца: толстый белёсый шрам со следами хирургических скоб поперёк грудины и багровый, стянутый звездой ожог, уходящий от правого уха под воротник на затылке.
Нора медленно перевела взгляд с его шеи на мою — туда, где сегодня утром в постели её тёплые пальцы гладили ровную, безупречную кожу над моим исправным имплантом.
В её глазах не было страха перед пришедшим с улицы чужаком. В них стоял тихий, раздавливающий ужас женщины, которая вдруг поняла, с кем именно она спала последние две тысячи пятьсот ночей.
Снаружи, перекрывая писк домашнего терминала, на брусчатку Линден-стрит лёг тяжёлый, низкочастотный гул.
Стекла в рамах прихожей тонко зазвенели. Белый свет уличных фонарей за окном разом погас, сменившись плотной матовой завесой — патрульный перехватчик Комитета развернул над нашим участком купол электромагнитного глушения, отсекая дом от соседских глаз и городской сети.
Через десять секунд на гравии перед крыльцом зашуршали быстрые, слаженные шаги.
В открытом проёме двери встали двое оперативников в тёмно-серых штурмовых комбинезонах без знаков различия. Один из них коротким движением вскинул деактиватор, направив ствол в грудь человеку на полу, а второй приложил сервисный ключ к разбитой панели домашней Арки.
Воющий звук тревоги оборвался на полуноте.
В наступившей тишине стало слышно, как с мокрой куртки моего двойника на паркет прихожей падают редкие капли воды: кап… кап… кап…
Оперативники синхронно отступили на полшага к стенам, освобождая проход, и через порог переступил человек в длинном графитовом пальто из сухой, не промокающей под дождём ткани.
Ему было около пятидесяти. Высокий, узкокостный, с зачёсанными назад пепельными волосами и сухим, пергаментным лицом, на котором очки в тонкой титановой оправе сидели с геометрической точностью. В левой руке он держал плоский металлический кейс, а правую, в тонкой перчатке, поднял, останавливая оперативника с оружием:
— Уберите ствол, сержант. Здесь нет вооружённого сопротивления. И закройте входную дверь — в доме сквозняк и маленькие дети.
Голос у него был негромкий, сухой и ровный, как шелест бумажных страниц в архиве.
Он перевёл взгляд на Нору, потом на меня с плачущей Евой на руках, и наконец — на человека со шрамом, который медленно поднялся с колен, бережно придерживая Софи за плечо.
— Госпожа Линд, — человек в графитовом пальто едва заметно наклонил голову. — Моё имя Хенрик Гласс. Старший судебный арбитр Комитета Непрерывности по особому производству. Я попрошу вас увести обеих девочек на второй этаж и оставаться с ними в детской в течение десяти минут, пока медик группы осмотрит старшую дочь, а мы оформим первичный протокол фиксации. После этого вы спуститесь к нам в гостиную.
— Вы никуда его не увезёте, — вдруг глухо и отчётливо сказала Софи, не отпуская рукава промокшей куртки. На её подбородке подсыхала кровь, но смотрела она прямо в очки арбитра.
Хенрик Гласс посмотрел на неё сверху вниз — без раздражения, но и без тени дежурной взрослой улыбки, какой обычно успокаивают детей.
— Никто никого сейчас не увозит, София, — ровно произнёс он. — Но если ты не поднимешься наверх с матерью, мне придётся проводить процедуру верификации прямо здесь, в коридоре, в присутствии конвойной группы. Не думаю, что твоей младшей сестре полезно на это смотреть.
Нора шагнула ко мне, молча, не поднимая на меня глаз, забрала из моих рук притихшую Еву, а свободной ладонью взяла Софи за локоть.
Софи обернулась уже на середине лестницы. Она смотрела не на меня — на человека в брезентовой куртке, стоявшего у порога. Тот коротко, одними ресницами моргнул ей в ответ, и только тогда девочка позволила увести себя наверх.

