
Полная версия:
Непрерывность
В кабинете стало тихо. Даже Мартин-Шрам медленно откинулся на спинку стула: мы оба достаточно знали биохимию сети, чтобы понимать, что означает это название.
— Вы не посадите мою дочь на «Дельту», — тихо сказал я, глядя в очки арбитра. — Этот препарат гасит эмоциональный спектр у подростков на сорок процентов. У неё в классе девочка сидит на этих блокаторах — это медикаментозная лоботомия.
— Альтернатива — кровоизлияние в мозг на первой минуте синхронизации или лишение семьи родительских прав за саботаж медицинского регламента, — бесстрастно ответил Гласс. — Приказ о назначении «Дельты» сформирован. Поскольку в данный момент права индекса четыреста девять разделены пополам, до двадцать седьмого октября под документом должна появиться подпись хотя бы одного из вас. Добавлю, что в рамках Аудита готовность родителя обеспечить штатную медицинскую интеграцию ребёнка оценивается системой в двенадцать баллов Социального Веса.
Я посмотрел через стол на своего двойника.
Впервые с момента нашей встречи на крыльце мы смотрели друг на друга не как враги, делящие один дом, а как два человека, перед которыми на стол положили удавку для их собственного ребёнка. Гласс предлагал любому из нас купить себе победу в суде и право на жизнь за двенадцать баллов — ценой превращения Софи в бездушную куклу.
— Ни один из нас это не подпишет, Гласс, — глухо произнёс Мартин-Шрам, не отрывая от меня взгляда.
Арбитр аккуратно закрыл папку.
— У вас есть пять дней до двадцать седьмого октября, господа. Поверьте моему опыту: попытка родителей спрятать голову в песок перед медицинской статистикой всегда заканчивается одинаково — реанимацией ребёнка и принудительной опекой. Не доводите до этого. Напоминаю регламент на завтра: в воскресенье носитель «Шрам» имеет право на шестичасовой выезд со старшей дочерью в пределах пригородного радиуса под контролем гео-браслета. С десяти утра до четырёх дня. Носитель «Слепок» выйдет из кабинета первым; носитель «Шрам» — через десять минут.
В воскресенье утром шёл редкий, сухой снег пополам с дождём — первое дыхание приближающегося ноября.
Я стоял у окна кухни на втором этаже с чашкой давно остывшего кофе в руках и смотрел вниз, во двор.
Ровно в десять утра щёлкнул замок садовой калитки. Он вошёл во двор и остановился у нижних ступенек крыльца, не поднимаясь к двери, чтобы не нервировать маленькую Еву, которая сидела со мной на кухне и раскрашивала альбом.
Через минуту внизу хлопнула входная дверь.
На дорожку выбежала Софи — в тёплой куртке с капюшоном, с тем самым синим вязаным шарфом вокруг шеи, который мы с ней покупали в прошлом месяце. Она сделала три быстрых шага к нему, но вдруг резко остановилась посреди мокрой садовой дорожки.
Софи медленно обернулась и подняла голову к окну второго этажа, где за стеклом стоял я.
В её серых глазах не было вчерашней отчуждённости — только растерянная, взрослая боль двенадцатилетнего ребёнка, который вдруг понял, что, делая шаг к одному отцу, он делает больно другому, тому, который семь лет читал ей книжки при температуре и учил держаться на воде. Она стояла между крыльцом и калиткой, не решаясь идти дальше, и виновато, одними пальцами приподняла ладонь в варежке, глядя прямо на меня.
Я заставил себя мягко улыбнуться ей сверху, приложил ладонь к стеклу и ободряюще кивнул: иди, всё хорошо, я не сержусь.
Только тогда у неё отлегло от сердца. Она повернулась обратно к человеку в вощёной куртке, позволила ему поправить сбившийся шарф у её подбородка своими грубыми пальцами и пошла рядом с ним к калитке — в сторону пригородной автобусной станции, откуда шли маршруты к старой речной дамбе.
— Пап, — тихо позвала меня сзади пятилетняя Ева, отрываясь от своих карандашей и подходя к окну. — А почему Софи ушла гулять с тем другим папой? Он её не заберёт себе насовсем?
Я поставил чашку на подоконник, опустился на колени рядом с младшей дочерью и крепко прижал её тёплую макушку к своей груди, глядя, как две фигурки на улице растворяются в серой осенней мгле.
— Не заберёт, жук, — глухо сказал я, глядя на серый обод браслета на своём запястье. — Они просто поехали послушать тишину.
Глава 8. [КОНТУР: ШРАМ]
Рекомендация автора: перед чтением этой главы включите на повторе трек Daniel Gadd, Sally Stenning — Far From Home.
Пригородный электропоезд шёл почти пустым.
За мутным стеклом вагона медленно редели бетонные коробки окраин. Вместе с ними уходили назад и кольца уличных ретрансляторов — сначала они попадались через каждые сто метров, потом только на переездах, а за товарной станцией «Окружная» исчезли совсем, уступив место ржавым опорам старой линии электропередач и мокрому сосновому лесу вдоль насыпи.
Софи сидела напротив меня у окна, поджав ноги в ботинках под деревянную скамью.
Первые двадцать минут пути, пока мы пересекали городские узлы, она молчала и сидела в той же зажатой позе, какую я видел у неё дома: плечи приподняты, подбородок спрятан в синий шарф, глаза полуприкрыты от резкого света ламп. На каждом переезде, где над путями висели контрольные рамки учёта, она коротко морщилась, сжимая пальцами край скамьи.
Но когда состав миновал последнюю эстакаду кольцевой дороги и вырвался за городскую черту, к широкому берегу водохранилища, воздух в вагоне изменился.
Даже я со своим мёртвым чипом почувствовал это кожей затылка: исчезло постоянное статическое давление сети, к которому горожане привыкают с рождения.
Софи медленно подняла голову.
Она убрала ладонь от правого виска, стянула варежки и осторожно, будто проверяя себя, прикоснулась пальцами к переносице. Потом сделала глубокий, свободный вдох.
— Пап… — тихо позвала она.
— Что, мелкая?
— Перестало, — она смотрела в окно на серую воду разлива. — Совсем не гудит. И в ушах больше не звенит.
— Здесь водоохранная зона, Соф, — сказал я, глядя, как разглаживается напряжённая складка между её бровями. — До ближайшей Арки восемь километров, а береговой гранит гасит наводки. Здесь чисто.
На конечной платформе у старой дамбы не было ни одного турникета — только продуваемый ветром деревянный настил, засыпанный мокрой хвоей и первой снежной крупкой.
Мы спустились с насыпи по тропинке к самой кромке воды, где вдоль берега среди кривых прибрежных сосен тянулась полоса плоского серого сланца.
Семь с лишним лет назад мы приезжали сюда каждые тёплые выходные. Тогда пятилетняя Софи не доставала макушкой даже до нижнего поручня берегового ограждения, вечно набирала полные резиновые сапоги песка и требовала, чтобы я искал для неё самые плоские камни.
Софи остановилась у знакомого чугунного столбика с облупившейся зелёной краской, подошла к нему и приложила ладонь ребром к своей макушке, отмеряя уровень по металлу.
— Смотри, — в её голосе впервые за эти дни прорезалась живая, девчоночья интонация. — Тогда твоя засечка ключом была мне выше головы. А теперь по плечо.
Я подошёл к столбику и провёл большим пальцем по старой глубокой царапине на чугуне, которую сам же прочертил здесь весной перед отлётом на Север.
— Вымахала, — признал я, нагибаясь к мокрой гальке у воды и выбирая гладкий, отшлифованный волной кругляш сланца. — А рука удар не забыла? Ну-ка проверь.
Я вложил холодный камень в её узкую ладонь.
Софи прищурилась — совсем как Нора, когда прицеливалась кистью к витражу, — отвела руку назад и резким боковым движением пустила камень вдоль самой поверхности свинцовой воды. Камень звонко чиркнул по гребню раз, другой, третий и ушёл на глубину.
— Три! — она обернулась ко мне, и на её бледных щеках от ветра и движения проступил первый румянец. — Раньше больше двух ни разу не получалось! А папа… ну, когда мы приезжали сюда два года назад, он кидал только один раз, а потом ему позвонили из министерства, и мы сразу уехали обратно.
Она осеклась, смутившись того, что сравнила нас вслух, и торопливо пошла вперёд по бетонному пандусу, ведущему на гребень старой дамбы.
Мы поднялись к массивной башне шлюзового затвора и спустились по железным ступенькам в крытую смотровую галерею на ярус ниже гребня — туда, где прятались от осеннего ветра в её детстве.
Внутри галереи было сухо и тихо. Двухметровые бетонные стены гасили порывы ветра, превращая гул сбрасываемой внизу воды в ровный, низкий шорох. Я снял вощёную куртку, сложил её вдвое на широком каменном выступе под смотровой бойницей и кивнул дочери:
— Садись, на холодном бетоне не стой.
Софи забралась с ногами на мою куртку, достала из кармана сложенный вчетверо листок в клеточку — вырванный из школьной тетради — и принялась по старой памяти сворачивать из него остроносый бумажный кораблик. Здесь, без постоянного индукционного зуда в затылке, пальцы у неё двигались легко и точно.
— Расскажи мне про то место, пап, — попросила она, разглаживая бумажные бортики ногтем. — Мама сказала только, что там обвалился тоннель в горах. Почему вы так долго не могли просто перейти через горы пешком?
Я привалился плечом к стене рядом с ней, глядя в бойницу на летящие над водой редкие снежинки.
— Через южный хребет пешком не пройти, Соф, — спокойно ответил я. — Когда произошёл сдвиг и завалило пятикилометровый тоннель, вдоль всего склона раскрылась трещина — шестьдесят километров кипящих сероводородных ключей и ядовитого пара. Горняки прозвали её Мёртвым поясом. Без герметичных машин человек там не пройдёт и получаса, а сверху вертолёты не пускала магнитная буря над породой. Единственным выходом было бурить новый четырнадцатикилометровый штрек сквозь базальт в обход разлома. Старыми комбайнами, по пять-шесть метров в сутки.
— А как же вы там жили всё это время? — она подняла на меня глаза. — В темноте?
— Зачем в темноте? — я усмехнулся. — За хребтом широкая долина у моря, посёлок на триста дворов. Там люди жили задолго до моей командировки — бурильщики, геологи, семьи тех, кто ещё тридцать лет назад уехал из городов, чтобы не ставить себе импланты. Дома с печами, школа, большие теплицы на подземном тепле от скважин. Когда тоннель рухнул, никто не выл. Просто поделили смены на буровой и жили дальше.
Софи поставила готовый бумажный кораблик на каменный парапет бойницы.
— В школе нам говорили, что за периметром живут дикари, которые трясутся над каждой простудой, — задумчиво сказала она.
— Врут в твоей школе, — ответил я. — Когда у человека всего одна жизнь и нет резервной копии на сервере, он не трясётся — он просто не тратит время на пустое. Здесь люди могут неделями не замечать друг друга за одним столом, потому что думают, будто впереди бесконечность. А там, когда муж утром уходит к скальному стволу, жена провожает его до калитки и смотрит вслед до самого поворота. Потому что оба знают: дублей не будет. И если вечером все вернулись со смены живыми, сняли мокрые сапоги у печки и сели ужинать — это уже счастье.
Софи долго молчала, трогая пальцем острый бумажный нос кораблика.
Потом она повернула голову ко мне, и румянец с её лица медленно сошёл.
— Пап… а ведь у меня тоже не будет резервной копии, да?
Шум воды за бетонной стеной показался вдруг слишком громким.
— С чего ты это взяла, Соф?
— Я сегодня ночью проснулась и спускалась на кухню попить воды, — тихо сказала она. — Дверь в столовую была приоткрыта. Мама с папой разговаривали за столом после того, как он вчера вернулся из этого Комитета. Папа рассказывал маме, что вам обоим вчера заявил тот арбитр в очках. Про мою третью степень. И про то, что тридцать первого октября на калибровке у меня разорвёт сосуд в голове, если с пятницы мне не начнут давать «Дельту».
Я смотрел на её тонкие запястья на коленях. Выдумывать сказки про витамины было поздно — передо мной сидел человек, которому через девять дней система собиралась выжечь половину сознания.
— У нас в классе учится Клара, — глухо добавила Софи, опуская глаза к своим ладоням. — Ей сделали калибровку на этих блокаторах в сентябре. До этого мы с ней вместе рисовали комиксы на переменах, и она смеялась громче всех в коридоре. А теперь у неё пальцы дрожат, когда она держит ручку, и она всю перемену просто сидит за партой и смотрит в пустую стену. Я позавчера положила перед ней новый рисунок, а она посмотрела на меня стеклянными глазами и спросила: «Зачем ты портишь бумагу, это нерационально». Пап… она ведь не живёт больше, правда? Вместо неё в школу ходит пустая кукла.
Софи вдруг подалась вперёд и обеими руками вцепилась в грубую шерсть моего свитера на груди.
— Я не хочу пить «Дельту», пап! — её голос зазвенел от сдерживаемых слёз. — Пусть меня отчислят из гимназии, пусть не пускают в метро, только не позволяйте им давать мне эти таблетки в пятницу! Домашний папа… я знаю, что он меня любит, он ночью на кухне держал маму за руки и говорил, что не подпишет бумагу, но он же всю жизнь строит эту сеть! Когда в пятницу к нам придут приставы с врачами, он испугается, что у меня случится инсульт, и сдастся, лишь бы я дышала хоть как-нибудь! А ты ведь не сдашься?
Я накрыл её холодные пальцы своей ладонью. На моём запястье, прямо у её рукава, тускло мигнула красная точка браслета Гласса.
— Я не дам посадить тебя на блокаторы, Соф, — твёрдо сказал я. — И в то калибровочное кресло тридцать первого числа ты не сядешь.
— Но как? — она смотрела на меня снизу вверх широко раскрытыми серыми глазами. — Если вы оба не подпишете приказ до пятницы, этот Гласс заберёт вас на Слияние, а меня увезут в клинику силой! Пап… а давай просто уедем отсюда? Туда, к тебе за хребет, где нет Арок и где у меня совсем не болит голова!
Я прижал её вздрагивающие плечи к себе. Ребёнок буднично просил о том, за что в этом государстве стреляли на поражение на первом же периметре.
— Соф, на мне висит пеленгатор трибунала, а на всех вокзалах стоят шлюзы Комитета, — я легко постучал согнутым пальцем по бетонной стене за её спиной: два коротких, пауза, один длинный. — Просто сесть в поезд и сбежать сегодня мы не сможем — нас перехватят через двадцать минут. Но ты помнишь правило кессона? Пока папа держит контур, внешнее давление внутрь не пройдёт. У нас до пятницы есть пять полных дней. И мы с твоим вторым отцом и мамой вытащим тебя отсюда. Слышишь меня? Ни одной таблетки ты не выпьешь.
Она долго смотрела мне в глаза, проверяя, не вру ли я ей так, как взрослые обычно врут детям перед уколом. Потом медленно кивнула, взяла с парапета свой бумажный кораблик и осторожно пустила его вниз сквозь смотровую щель — туда, где ветер подхватил белый треугольник и понёс его по свинцовой воде прочь от бетонной стены.
Обратно к городу мы подъезжали в половине четвёртого.
Чудес не случилось: ровно за два километра до станции «Окружная», едва поезд вошёл в зону покрытия первого кольца ретрансляторов, Софи снова замолчала, ссутулилась и привычным движением прижала большой палец к правому виску. Сеть снова сжала её виски.
У калитки на Линден-стрит мы были без десяти четыре.
Я проводил дочь до крыльца, дождался, пока за ней закроется входная дверь, а сам свернул за угол изгороди к гаражному проезду, где у бордюра стоял серый электромобиль.
Стекло водительской двери опустилось.
Мартин-Слепок сидел за рулём с раскрытым инженерным планшетом на коленях. Под глазами у него залегли тёмные круги, воротник рубашки был расстёгнут.
Едва я подошёл к дверце на расстояние полутора метров, браслеты на наших левых запястьях синхронно замигали тревожным жёлтым светом — сработал датчик опасного сближения носителей.
— У нас сорок секунд, пока пульт дежурного считает это расхождением у входа, — сухо сказал я, останавливаясь у зеркала заднего вида. — За старой дамбой вне поля сети у неё за десять минут прошли все спазмы и шум в ушах. Она абсолютно здорова, пока вокруг нет твоих рамок.
Его пальцы на руле напряглись; он резко поднял на меня тяжёлый, воспалённый взгляд.
— Не смей разговаривать со мной так, будто это я один засунул ей этот чип в череп, — тихо и зло процедил он сквозь зубы. — Ты строил эту систему вместе со мной до самого вылета. Я с пяти утра сижу над закрытыми схемами калибраторов четвёртого поколения. Там физическая блокировка катушки: если тридцать первого числа её посадят в кресло без «Дельты», импульс сожжёт ей сосуды за десять секунд.
— Она никуда не сядет тридцать первого числа, — отрезал я. — И «Дельту» в пятницу ты не подпишешь. Софи ночью слышала ваш разговор с Норой в столовой. Она видела, во что твоя «Дельта» превратила её одноклассницу, и просит только об одном — не гасить ей мозг таблетками.
Он криво усмехнулся, глядя на мигающий жёлтым браслет на своей руке:
— И как ты собираешься это остановить из своего пансионата, герой? Выбить дверь в клинике плечом, как у себя в забое? Если до пятницы ни один из нас не подпишет согласие, Гласс в ту же минуту аннулирует наш родительский статус за саботаж, отправит нас обоих в камеру ожидания на принудительное Слияние, а Софи проведёт через «Дельту» по линии государственной опеки. Пока мы с тобой грызёмся за баллы и делим Нору, он просто ждёт двадцать седьмого числа!
Индикаторы на наших запястьях переключились с мигающего жёлтого на непрерывный оранжевый — до прямой передачи сигнала тревоги в группу перехвата оставалось пятнадцать секунд.
Я смотрел в его ненавистное, до каждой морщинки своё лицо и понимал, что в одиночку мне эту стену не пробить: у меня был опыт выживания вне сети, но все ключи доступа к городским узлам и спецификациям лежали в его голове.
— Нам нужно место без пеленгации, — быстро и жёстко сказал я, отступая на полшага от крыла машины. — Завтра в двенадцать тридцать наши смены в управлении меняются. На седьмом техническом этаже за шахтой главного вентилятора остался старый свинцовый коллектор кабельной разводки. Внутри кожуха гео-датчики браслетов слепнут на пятнадцать минут — система спишет потерю сигнала на экран перекрытий.
Он прищурился, мгновенно просчитывая маршруты камер в коридорах седьмого этажа.
— Техническая дверь со стороны грузового лифта, — холодно произнёс он. — Код двенадцать — ноль четыре — восемьдесят семь?
— Не меняли с тридцати лет, — бросил я, уже разворачиваясь к набережной, чтобы погасить оранжевый сигнал на браслете. — Завтра в двенадцать тридцать пять внутри коллектора. И захвати закрытые схемы Центра Реинтеграции, архитектор. Посмотрим, насколько хорошо ты знаешь нашу систему.
Глава 9. [КОНТУР: СЛЕПОК]
В понедельник утром за завтраком Ева отказалась есть овсянку, пока я не сяду рядом с ней на высокий табурет и не закатаю левый рукав рубашки до локтя.
Я поставил чашку с кофе и послушно расстегнул манжету.
Пятилетняя дочь отложила ложку, перегнулась через край тарелки и обеими ладошками повернула моё предплечье внутренней стороной вверх. Чуть ниже сгиба локтя, у самой вены, белела маленькая круглая отметина — этим летом, когда мы зажигали фейерверки на её пятый день рождения, мне на кожу упала капля горячего магния.
Ева потрогала белую точку указательным пальчиком и шумно, с облегчением выдохнула.
— Твоя, — серьёзно сказала она и снова взялась за ложку.
За моей спиной у окна замерла со стаканом воды Софи.
— А чья же ещё она должна быть, жук? — я улыбнулся и погладил младшую по каштановым кудряшкам.
— Я проверяла, — не поднимая глаз от тарелки, пояснила Ева. — Вчера вечером, когда тот другой папа уходил, я уронила карандаш с лестницы, а он поднял и положил мне на ступеньку. Я ночью думала: вдруг ты уснёшь, а утром вместо тебя на кухню придёт он? У него ведь лицо совсем такое же.
— Я никуда не денусь, Ева, — я поцеловал её в макушку и поднялся. — Доедай кашу, сейчас пойдём с тобой собирать конструктор до обеда. Поскольку моя смена в министерстве начиналась только в половине первого, а обеих девочек Хенрик Гласс на время Аудита официально перевёл на домашний карантин, чтобы пятилетний ребёнок случайно не проболтался в детском саду про «двух пап», все утренние часы в доме были моими.
В прихожей перед зеркалом стояла Нора.
Обычно по понедельникам она спускалась к завтраку в рабочем фланелевом халате, но сегодня на ней был строгий тёмно-синий костюм и плотное осеннее пальто, которое она надевала только на комиссии в муниципалитет. Волосы были гладко собраны на затылке, а на лацкане висел пластиковый бейдж эксперта по историческому фонду первого допуска.
— Уже уходишь в ратушу? — спросил я, подавая ей кожаную папку для бумаг с тумбочки.
— Да, архив открывается в восемь тридцать, — негромко ответила Нора, проверяя в сумке связку старых латунных ключей. — Вчера вечером я созвонилась со смотрителем подземного хранилища — оформила запрос на выемку старых строительных калек первой волны реконструкции. В том же цокольном ярусе лежат списанные бумажные дела муниципального суда и медфонда двадцатипятилетней давности. Считывателей и рамок внизу нет — весь подвал экранировали ещё при постройке, чтобы статика не портила микрофильмы.
Она посмотрела на серый обод браслета на моём запястье, потом перевела взгляд в сторону кухни и понизила голос:
— Он сказал мне вчера перед уходом, что вы договорились встретиться сегодня днём в техническом коллекторе управления.
У меня неприятно заныло под ложечкой.
— Он не должен был втягивать тебя в это, Нора.
— Перестань беречь меня как фарфоровую куклу, Мартин, — твёрдо оборвала она, застёгивая пальто. — До пятницы и принудительного назначения «Дельты» осталось четыре дня. У вас на седьмом этаже будет меньше пятнадцати минут до того, как система заметит потерю гео-сигнала. Потратьте их на то, чтобы найти способ защитить Софи, а не на выяснение отношений. Вечером я буду ждать тебя в мастерской.
В двенадцать тридцать две я вышел из расчётного зала на четырнадцатом этаже управления, спустился по лестнице до седьмого технического яруса и свернул в боковой переход для инженерного состава.
За поворотом у шахты главного вентилятора бетонный пол ощутимо гудел от работы четырёхметровых лопастей турбины.
Я оглядел пустой коридор, подошёл к низкой стальной двери с табличкой КАБЕЛЬНЫЙ КОЛЛЕКТОР С-7 // ДОПУСК I КАТ., быстро набрал на механическом замке код 12-04-87 и шагнул внутрь, задвинув за собой тяжёлый внутренний засов.
Трёхслойный свинцовый кожух коллектора и мощная магнитная наводка вращающейся за стеной турбины отсекли внешний эфир мгновенно.
Обод арбитражного браслета на моём левом запястье дважды мигнул тусклым белым светом — индикатор полной потери связи со спутником и локальной сетью — и перешёл в спящий режим ожидания. Оранжевый датчик сближения молчал: электромагнитный шум главного нагнетателя намертво глушил коротковолновый радиоканал между нашими браслетами, не давая им увидеть друг друга и записать ошибку в память. У нас было ровно четырнадцать минут до того, как внешний сервер перестанет списывать слепоту датчиков на толщину перекрытий.

