Стая

Она развернулась и пошла к корпусу. Через плечо сказала:

— Внутри у меня шесть человек. Они не стреляют, пока я не скажу. Я не скажу, пока никто не начнёт. Не начинайте.

* * *

Общежитие рыбзавода было на втором и третьем этажах корпуса. Длинный коридор с линолеумом. Двери комнат. Общая кухня в конце коридора, с длинным столом, электрическими плитами и окном на пролив. На столе стояли кастрюли, кружки, пачки печенья. Пахло кофе, рыбой и мокрой шерстью.

Они сидели на кухне.

Все четырнадцать. Лео их узнал, и не узнал. На сцене Белого театра, в ночь Равноденствия, он видел их зверями: пепельными, худыми, высокими в холке, с белыми глазами. Во дворе северного бастиона, на рассвете, он видел их краем глаза, через Вой, когда они клали на камни людей в белых простынях. Сейчас за столом сидели люди. Обычные. Молодые, но с не своими лицами, как у Магды в первые дни. Серые волосы у половины. Мешки под глазами. Мужчина у окна выглядел на пятьдесят, широкий, с огромными руками, похожими на лопаты. Девушка рядом с ним выглядела на сорок и вязала что-то серое. Парень у плиты, с короткими кудрями, выглядел на тридцать и жарил яйца.

Когда Лео вошёл, все замолчали.

Он почувствовал их раньше, чем увидел лица. Тепло. Четырнадцать отдельных огоньков, тихих, усталых, как угли в печке, когда огонь уже ушёл, а жар ещё держится. Огоньки повернулись к нему. Все разом. Как подсолнухи.

Мужчина у окна встал. Медленно. Стул под ним скрипнул.

— Капитан, — сказал он. Голос низкий, хриплый, с гамбургским выговором, как у херра Петерсена с первого этажа. — Хеннинг Брах. Вальтерсхоф, терминал Eurogate, восемь лет на кране. — Он протянул руку. Огромную, тёплую, сухую. — Я тебя слушал на сцене. Ты меня, наверное, не помнишь.

— Помню, — сказал Лео. Он не помнил лица. Он помнил огонёк. Тяжёлый, медленный, почти спокойный. Самый первый из пятнадцати, который повернулся к нему, когда он замедлил Магду.

Хеннинг кивнул. Будто так и думал.

— Садись, — сказал он. — Юсуф, дай ему яиц.

* * *

Они говорили до трёх ночи.

Не о плане. Лео хотел о плане, о дорогах, о грузовиках, о Гамбурге. Хеннинг слушал, кивал и говорил: «Потом». А потом рассказывал о другом. О том, как их держали в спортзале Бастиона после рассвета, три дня, под камерами, и никто не знал, что с ними делать. О том, как норвежская полиция приехала на четвёртый день и вывела их по одному, в наручниках, а потом, на причале, Ольсен сама сняла с каждого наручники и сказала: «Это для камер Tal. Теперь всё». О том, как живут здесь: еду привозит полиция, деньги собирают люди в интернете, на счёт, который открыла какая-то норвежская студентка; журналисты стоят у барьера и спрашивают одно и то же: «Вы опасны?»

— И что вы отвечаете? — спросил Лео.

— Да, — сказал Юсуф от плиты. Он был турок, из Харбурга, двадцать лет, выглядел на тридцать. — Мы отвечаем «да». Мы опасны. Мы же бешеные. Что ещё ответить?

— Это правда?

Юсуф пожал плечами.

— Месяц ни одного превращения, — сказал Хеннинг. — Ни у кого. После Белого театра. Будто кто-то воду в кастрюле убавил. Кипит, но не выплёскивается. — Он посмотрел на Лео. — Это ты. Ты что-то сделал, тогда. С сердцем. Оно до сих пор так.

— Я не знаю, что я сделал.

— Мы тоже не знаем, — сказала девушка с вязанием. Её звали Бенте, она была датчанка из Оденсе, двадцать три года, выглядела на сорок. — Поэтому ты и приехал. Магда сказала. Учиться.

Лео посмотрел на Магду. Магда сидела рядом с Бенте и пила кофе из огромной кружки с оленями.

— Учиться, — сказал он.

* * *

Учили его на причале, на следующую ночь.

Солнце село в двадцать два сорок и почти сразу начало вставать: небо на севере не темнело, только переходило из бледно-зелёного в бледно-розовое. Ольсен разрешила им выйти из корпуса на дальний конец причала, где не было журналистов. Её люди стояли у корпуса, в двухстах метрах. Не смотрели. Делали вид, что не смотрят.

Магда села на край причала, свесив ноги над водой. Лео сел рядом. Хеннинг сел с другой стороны. Остальные встали полукругом за ними, молча. Дариус стоял дальше всех, у швартовой тумбы, скрестив руки на груди.

— Ты слышишь нас, — сказала Магда. — Я знаю. Всегда слышишь. Как радио в соседней квартире.

— Слышу.

— Это не Вой. Это просто шум. Вой — это когда ты входишь. — Магда смотрела на воду. Вода в проливе была чёрная, гладкая, с длинными бледными отсветами неба. — Я не умею объяснять. Я Даниэлю объясняла на Карфаксе, в цеху, ничего не вышло. Он сам потом. Сам упал.

— Как упал?

— Его ударили. Тальмар. Он разозлился. И упал в Вой. Как в воду с мостков. — Она пожала плечами. — Так у всех. Злишься и падаешь. А ты не злишься. Ты держишь. Ты на сцене держал, а не падал. Поэтому я не знаю, как тебе объяснить.

— Попробуй.

Магда долго молчала. Потом сказала:

— Ты море слушал когда-нибудь? Не смотрел. Слушал. Ночью. Когда лежишь на берегу, и ничего не видно, и есть только звук. И сначала это просто шум. Потом ты различаешь. Вот эта волна большая. Эта маленькая. Вот камни стучат. Вот где-то далеко лодка. — Она закрыла глаза. — А потом ты перестаёшь различать. И это уже не ты слушаешь море. Это море слушает тебя.

Лео смотрел на чёрную воду.

— В Гамбурге нет моря, — сказал он. — Есть Эльба.

— Эльба тоже вода, — сказал Хеннинг. — Слушай Эльбу.

* * *

Он слушал.

Сначала было как всегда. Четырнадцать огоньков за спиной. Тёплые, тихие, каждый свой. Хеннинг тяжёлый и медленный. Бенте колючая, нервная, как шерсть, которую не довязали. Юсуф быстрый, смешливый, с обидой где-то глубоко, как камешек в ботинке. Магда рядом, ровная, усталая, как зола. Дариус у тумбы. Его огонёк Лео знал лучше своего. Горячий, неспокойный, всё время повёрнутый куда-то не туда.

Лео закрыл глаза. Вспомнил Эльбу. Старый Эльбский тоннель на рассвете, кафельные стены, гул от велосипедных шин. Шум воды над головой, которого не слышно, но который всегда есть, двадцать четыре метра камня и воды над тобой. Отцовский кран над причалом, и как отец говорил, что вода в порту ночью звучит по-другому, ниже, потому что спят корабли.

Он перестал различать огоньки.

Не сразу. Как засыпают. Огоньки слились, стали одним. Тёплым, тихим, медленным. И это тёплое было не вокруг него, а он был в нём. Он был в нём, как рыба в воде. Он слышал, как Хеннинг дышит. Не ушами. Как Бенте считает петли. Как у Юсуфа чешется заживающий порез на костяшке. Он слышал, что все они устали. Что у всех болит что-то старое, ноет, как кость на погоду. Что все они боятся. Тихо, привычно, не думая об этом, как боятся люди, которые давно живут с этим страхом. Боятся себя.

И он слышал своё сердце. Посреди них. Медленное.

Оно стучало, и огоньки, все четырнадцать, все один, подстраивались под него. Не потому, что он заставлял. Потому что им так было легче. Как легче идти в ногу, когда кто-то рядом идёт ровно.

Медленнее.

Он не сказал это. Он подумал. И тёплое вокруг вздохнуло. Все разом. Как вздыхают люди, которые долго стояли и наконец сели.

Лео услышал, как за спиной кто-то тихо заплакал. Бенте, кажется. Он не открыл глаза.

* * *

А потом он услышал юг.

Он не искал. Оно пришло само, как приходит звук из соседней квартиры, когда в твоей наконец стало тихо. Далеко. Очень далеко. За морем, за горами, за всей длинной Норвегией и всей плоской Данией. Там.

Там было не тепло. Там было жарко.

Сотни огоньков. Лео не мог сосчитать. Он попробовал, по привычке, и не смог: они не были отдельными. Они горели одним костром, большим, ревущим, и у костра был центр. Горячий, белый, ровный, очень спокойный. Как у сварочной горелки. Пламя вокруг него рвалось и металось, а он не двигался. Он держал костёр. Он его кормил.

Мать.

Лео почувствовал, как она его заметила.

Не увидела. Не услышала. Заметила. Как замечаешь, что на тебя смотрят из окна напротив. Белый центр костра на мгновение повернулся к нему. И в этом повороте не было угрозы. В нём было что-то хуже угрозы.

Узнавание. А, вот ты где. Будто мать заглянула в детскую проверить, спит ли ребёнок. И увидела, что спит. И тихо прикрыла дверь.

Лео открыл глаза.

Он сидел на краю причала, над чёрной водой. Небо на севере было уже розовое. Магда держала его за руку, крепко, обеими ладонями. Хеннинг сидел рядом, огромный, неподвижный, и смотрел на него.

— Ты её слышал, — сказал Хеннинг.

— Да.

— Она тебя тоже.

— Да.

Хеннинг кивнул. Медленно.

— Это ничего, — сказал он. — Она нас всех слышит. Каждую ночь. Мы привыкли.

Лео обернулся.

Дариус стоял у швартовой тумбы. Руки опущены. Лицо обращено на юг. Глаза у него были белые, до самых краёв, без единой чёрной точки, и с волос на виске, с седой пряди, сыпались искры, мелкие, частые, как от бенгальского огня. Он стоял неподвижно. Он не превращался. Он просто стоял и смотрел на юг, туда, где за тысячей километров кто-то включил свет.

Лео встал. Подошёл. Взял его за плечо.

Плечо было горячее, как печка.

— Брат, — сказал Лео.

Дариус не повернул головы.

— Она позвала, — сказал он тихо. — Меня. По имени. Не Даниэль. Дариус. Как мама звала. Тысяча двести километров, брат. Как она это делает?

Лео не знал. Он стоял, держа Дариуса за горячее плечо, и чувствовал своё сердце. Медленное. Он толкнул его. Не словами. Через ладонь, через Вой, через то тёплое, что ещё держалось после причала.

Белое в глазах Дариуса дрогнуло. Медленно, по краям, начало отступать. Искры на виске гасли одна за другой.

Дариус закрыл глаза. Открыл. Тёмные. Свои.

— Спасибо, — сказал он. И отвернулся.

* * *

Ольсен ждала их у корпуса. Стояла, привалившись к полицейской машине, в своей красной шапке, и курила. Когда они подошли, бросила сигарету и затоптала.

— Мне звонили из Осло, — сказала она Лео. — Час назад. Министр юстиции. Лично. Сказал, что Конклав предлагает Норвегии отсрочку по выплатам вечной ипотеки на два года для всех граждан. Для всех, мистер Фальк. Полтора миллиона семей. Если Норвегия пересмотрит позицию по статье тридцать девятой.

Лео молчал.

— Министр спросил, что я думаю. — Ольсен посмотрела на небо. Розовое, светлеющее. — Я сказала, что я инспектор полиции и думаю о том, что у меня на причале. Он сказал: думайте быстрее. — Она помолчала. — Над городом третью ночь летают дроны. Не наши. Без опознавательных знаков. Мои парни видели один над мостом вчера. Мы не можем их сбить, у нас нечем. Я написала рапорт. Мне ответили: принято к сведению.

— Tal?

— Я не знаю, чьи. — Ольсен посмотрела на него. — Через две недели здесь солнце перестанет садиться. До середины июля. Ни один Вечный сюда не сунется. Ни один. Но смертные из Tal Security — это не Вечные. Им солнце не мешает. — Она отвернулась. — Я вас не выгоняю. Я говорю, что знаю. Решайте сами.

* * *

Он проснулся от сирены.

Сначала он не понял, что это. Звук был высокий, воющий, и Лео подумал, что это Вой, что кто-то из четырнадцати упал в него во сне, что надо держать. Он сел на койке в комнате, которую ему отдали на третьем этаже, и полез за своим сердцем, как за фонариком в темноте.

Потом понял. Сирена была настоящая. Снаружи. Полицейская.

Окно было серое, рассветное. Часы на телефоне: 03:52.

Он подошёл к окну. Внизу, на причале, прожекторы были погашены. Все. Полицейская машина стояла с распахнутой дверью, синие огни крутились на крыше, сирена выла. Никого рядом с машиной не было.

У барьера, где днём стояли журналисты, лежал человек. Лицом вниз. В тёмно-синей куртке с нашивкой.

А над проливом, низко над водой, без огней, без звука, шли три чёрные лодки.

Лео отступил от окна. Сердце у него стукнуло один раз, сильно, и он сразу его замедлил. Медленнее. Медленнее.

За стеной, в соседней комнате, заскрипела кровать. Кто-то сел. Кто-то встал. Тёплое, тихое в коридоре вдруг стало горячим.

Четырнадцать огоньков проснулись разом.

И пятнадцатый. Дариуса. Белый, как магний.

Глава 5. Чёрные лодки

Коридор был полон.

Четырнадцать человек в майках, в трусах, в спортивных штанах, босиком на линолеуме. Кто-то натягивал куртку. Кто-то стоял неподвижно у стены, прижав ладони к ушам, как от громкого звука, хотя сирена снаружи уже замолчала. Юсуф держался за дверной косяк, и косяк под его пальцами трещал. У Бенте глаза были белые наполовину. У троих в конце коридора, у лестницы, белые целиком.

Тёплое, тихое, которое Лео держал на причале четыре часа назад, кипело. Не костёр, как у Матери. Кастрюля, которую забыли на огне. Ещё не выплёскивается. Вот-вот.

Хеннинг стоял посреди коридора. Огромный, в одних штанах, с седой грудью. Его огонёк был единственный ровный.

— Капитан, — сказал он. — Лодки. Три. Человек по восемь. Они уже на причале. — Он не спрашивал, откуда знает. Он слышал, как слышат волки, носом, кожей, через бетон. — Что делаем?

Лео смотрел на коридор. На белые глаза. На трещину в косяке под пальцами Юсуфа.

Если они обратятся, они будут драться. Если они будут драться, они будут убивать. Двадцать четыре человека в чёрном, без нашивок, на норвежском причале, и четырнадцать пепельных зверей, которых весь мир видел на руках с людьми в белых простынях. К утру этот кадр сменится другим. Звери. Кровь. Разорванные тела у барьера. Tal даже не придётся ничего снимать. Норвежские журналисты снимут сами.

Если они не обратятся, их возьмут. Сетями, шокерами, чем там у Tal для бешеных. Увезут в «карантинный центр», откуда не возвращаются. Четырнадцать человек, которые месяц не превращались.

— Мы не убиваем, — сказал Лео.

Хеннинг смотрел на него.

— Это не ответ, Капитан.

— Это ответ. — Лео шагнул в коридор. — Обращаться можно. Убивать нельзя. Ломать можно. Руки, оружие, лодки. Убивать нельзя.

— Они нас будут.

— Они нас будут. Мы их нет. — Лео посмотрел на троих у лестницы, с белыми глазами. — Я буду держать. Сколько смогу.

Хеннинг молчал секунду. Потом кивнул. Медленно.

— Слышали Капитана, — сказал он, не повышая голоса. Тёплое в коридоре дрогнуло. Четырнадцать огоньков повернулись к нему. — Ломать. Не рвать.

* * *

Дариус стоял у окна в комнате Лео.

Он не вышел в коридор. Он стоял в проёме окна, спиной к Лео, и смотрел вниз, на причал. Глаза белые. Плечи под футболкой ходили, как будто под кожей что-то перекатывалось. Лео видел, как вытягиваются пальцы на правой руке, лежащей на подоконнике. Ногти темнели.

— Брат.

— Я слышу. — Дариус не обернулся. — Ломать, не рвать. Я слышал. — Он помолчал. — Там у барьера лежит полицейский, Лео. Молодой. Рыжий. Вчера давал мне сигарету. Я не курю, но взял. Чтобы не обидеть.

— Он живой?

Дариус втянул воздух. Медленно. Носом.

— Живой. Шокер в спину. И укол. Спит.

— Тогда ломать.

Дариус обернулся. Белые глаза, без зрачка. Искры с седой пряди сыпались на плечо. Он смотрел на Лео, и Лео не знал, что он видит. Друга. Или что-то тёплое, медленное, что мешает упасть.

— Держи меня, Капитан, — сказал Дариус. — Я сам не удержусь.

* * *

Они вошли через грузовой вход на первом этаже. Лео слышал. Он слышал их теперь, как слышал волков, только иначе: пустые места вместо огоньков. Холодные, ровные, сосредоточенные. Двадцать четыре пустых места, которые двигались по первому этажу парами, прикрывая друг друга. Профессионально. Тихо. Без единого слова.

Потом на лестнице кто-то сказал по-немецки, негромко, в рацию:

— Второй этаж. Цель на третьем. Фальк живым. Остальных по протоколу.

Голос женский. Сухой. Без выговора, как у дикторов.

На лестничной площадке второго этажа что-то тихо звякнуло о бетон. Покатилось. Зашипело.

— Газ! — крикнул кто-то из волков.

Белое облако пошло вверх по лестнице. Лео почувствовал запах: сладкий, аптечный, как в кабинете зубного. И почувствовал, как четырнадцать огоньков в коридоре дрогнули. Не от страха. От того, что их кто-то тушил. Медленно, насильно, будто на костёр набросили мокрое одеяло.

Он понял. Tal не стреляли в бешеных. Не сразу. Сначала они их гасили. Превращение запускает ярость, ярость — это адреналин. Если адреналин заблокировать, превращения не будет. Какой-то препарат. Бета-что-то. Мама рассказывала, такие колют в клинике сердечникам перед операцией.

Tal делали химией то же, что он делал сердцем.

Только им было всё равно, что будет с тем, кого гасят.

* * *

Первым упал Юсуф. Он вдохнул газ на площадке, где стоял ближе всех к лестнице, и колени у него подогнулись. Он сел на линолеум, медленно, с удивлённым лицом, и белое из глаз ушло, а с ним, Лео видел, ушло всё остальное. Юсуф сидел и смотрел перед собой пустыми глазами, и слюна текла у него по подбородку.

На лестнице появились двое. Чёрные комбинезоны, чёрные маски с фильтрами, на руках что-то длинное, похожее на гарпунные ружья.

— Окно! — крикнул Хеннинг. — В конце коридора! Не дышать!

Окно в конце коридора было на кухне. Лео бросился туда, по дороге схватил Бенте за руку, Бенте схватила кого-то ещё. Хеннинг уже был у окна. Он не стал его открывать. Он ударил ладонью по раме, и рама вылетела наружу вместе со стеклом.

Внизу, в шести метрах, был бетон причала.

Свежий воздух рванул в кухню. Газ потянуло к окну. Лео отступил от него, задержав дыхание, и почувствовал, как четырнадцать огоньков у него за спиной снова вспыхивают. Те, кто не вдохнул. Одиннадцать. Двенадцать. Юсуф лежал в коридоре. Ещё один, рыжеволосый, Лео не знал его имени, сидел у стены и смотрел пустыми глазами.

— Прыгаем, — сказал Хеннинг.

— Юсуф…

— Вернёмся за ним. — Хеннинг посмотрел на него. — Если нас возьмут, некому будет возвращаться.

И прыгнул.

* * *

Дальше было не так, как в кино.

В кино Лео видел драки, где всё понятно: вот один, вот другой, вот удар. Здесь было непонятно ничего. Было серое рассветное небо. Был мокрый бетон причала. Было много шума: крики, выстрелы, сухие, негромкие, как будто кто-то щёлкал пальцами, треск, вой, металлический лязг. Были пепельные звери, высокие в холке, худые, с белыми глазами, и их было трудно сосчитать, потому что они не стояли на месте. Были чёрные фигуры в масках, и их тоже было трудно сосчитать.

Лео стоял посреди этого и держал.

Он не дрался. Он не умел драться. Он стоял у стены корпуса, под выбитым окном, и держал своё сердце. Медленно. И держал их. Двенадцать огоньков на причале, которые хотели рвать. Которые были в ярости, в настоящей, белой, древней, и ярость кричала им: вот он, враг, вот горло, вот кровь. Лео держал их. Он не останавливал ярость. Он не мог её остановить, и не хотел: без неё они не обратились бы, без неё их взяли бы. Он только чуть-чуть, совсем чуть-чуть, придерживал её за край. Как придерживают дверь, чтобы не хлопнула.

Ломать. Не рвать.

Бенте в зверином облике сбила с ног человека в маске и вцепилась зубами в гарпунное ружьё у него в руках. Перекусила. Ствол хрустнул, как сухая ветка. Человек под ней закричал. Бенте рванулась к его горлу. Лео почувствовал этот рывок, как свой. Медленнее. Бенте остановилась. В сантиметре. Её пасть была у самой маски, и Лео видел, как запотевает фильтр. Бенте фыркнула, как собака, и отпрыгнула.

Хеннинг шёл через причал к чёрным лодкам. Он был огромный в обоих обличьях, но в зверином огромнее вдвое. В него выстрелили дважды. Лео видел, как пули вошли в серую шерсть на боку. Хеннинг не остановился. Он дошёл до первой лодки, взялся за её борт передними лапами и перевернул. Вместе с мотором. Лодка встала на ребро и ушла под воду кормой.

Кто-то из Tal выстрелил в Лео.

Он не сразу понял, что это в него. Удар в левое плечо, сильный, как будто кто-то бросил кирпич. Его развернуло. Он ударился спиной о стену корпуса, сполз на бетон. Посмотрел на плечо. Футболка была тёмная, мокрая, и тёмное быстро расползалось. Боли не было. Было горячо и странно, будто под кожу налили кипятку.

Он прижал ладонь к плечу. Кровь шла сквозь пальцы. Горячая. Его собственная. Он раньше видел её только в пробирках и пакетах RedDrop. Он посмотрел на неё и почему-то подумал: двести двадцать евро за пол-литра.

Потом жжение изменилось. Кипяток под кожей стал теплом. Тепло стало зудом. Лео держал ладонь на плече и чувствовал, как под ней что-то двигается. Тянется. Стягивается, как шнуровка на ботинке.

Через две минуты кровь остановилась. Через четыре он убрал руку. На плече, под мокрой дырявой футболкой, была розовая, свежая, гладкая кожа. И маленькая сплющенная пуля в складке ткани.

* * *

Дариус был на краю причала.

Лео увидел его, когда поднялся. Пепельный зверь, худой, длинный, с белыми глазами, стоял над человеком в чёрном. Человек лежал на спине, у самой кромки, ноги в воде. Маска с него слетела. Лицо было молодое, белое, с короткой стрижкой. Мальчишка. Двадцать лет, может, меньше.

Дариус держал его горло в пасти.

Не сжимал. Держал. Лео видел, как по шее мальчишки течёт тонкая тёмная струйка. Видел, как мальчишка не дышит, даже не пытается, только смотрит вверх, на белые глаза над собой, и губы у него шевелятся без звука.

Огонёк Дариуса был белый. Не горячий. Белый. Как магний. Как центр костра на юге.

Лео пошёл к нему через причал. Мимо Бенте. Мимо перевёрнутой лодки. Мимо человека в маске, который пытался поднять гарпунное ружьё, и Хеннинг, не глядя, наступил лапой на ствол. Лео шёл и держал своё сердце обеими руками, если у сердца могут быть руки, и чувствовал, как его медленное тянется к белому огоньку Дариуса и соскальзывает. Не цепляется. Как вода с жирной сковороды.

Медленнее, брат.

Ничего.

Лео дошёл. Опустился на колени рядом. Положил ладонь Дариусу на загривок. Шерсть была горячая, жёсткая, с неё сыпались искры, жгли руку. Ладонь была ещё мокрая от крови. Его собственной. Отданной, вылитой, его.

Он почувствовал, как его кровь касается шерсти.

И огонёк Дариуса дрогнул.

Не от сердца. От крови. Лео не понял, как. Он только почувствовал, что что-то изменилось: белое вдруг узнало его. Как узнают знакомый запах в чужом доме. Белое замерло. Повернулось к нему.

Медленнее.

Дариус разжал челюсти.

Мальчишка в чёрном вдохнул. Громко, со всхлипом, как утопающий. Перекатился на бок, к воде, и его вырвало.

Дариус стоял над ним, опустив морду. Потом медленно, очень медленно, лёг на бетон. Белое в его глазах тускнело.

* * *

Над проливом застрекотало. Вертолёт. Белый, с красной полосой, с прожектором, который ударил в причал, ослепил, прошёлся по пепельным зверям, по чёрным фигурам, по перевёрнутой лодке. С моста к корпусу неслись машины, много, с синими огнями.

На причале кто-то из чёрных крикнул по-немецки:

— Отход! Отход! Все к лодкам!

Две уцелевшие лодки взревели моторами. Люди в чёрном прыгали в них, кто мог. Кого-то затаскивали. Мальчишку у воды, рядом с Дариусом, не затащили. Он лежал на боку и смотрел, как лодки уходят.

На корме последней лодки стояла женщина. Не в маске. Высокая, худая, с короткими светлыми волосами, гладко зачёсанными назад. Лет сорок пять. В чёрной куртке с поднятым воротником. Она смотрела не на зверей, не на вертолёт. Она смотрела на Лео.

Лео стоял на коленях на мокром бетоне, в дырявой окровавленной футболке, с ладонью на загривке у пепельного зверя.

Женщина на корме подняла руку к уху. Сказала что-то в рацию. Лео не слышал что. Видел только, как двигаются губы. Коротко. Три слова. Может, четыре.