Стая

Марк Заикин

Стая

Можно стоять в Вое и не гореть. Надо только знать, кого держишь.

Дариус Кая

Пролог. Третья ночь

Карфакс, Серебряная башня, 23 марта 2027 года

Сначала был звук.

Лене Ланге одиннадцать лет не слышала звуков. В капсуле было тепло, вязко и тихо, как на дне ванны, когда ложишься с головой и считаешь до двадцати. Иногда сквозь это тепло проходило что-то похожее на гул, ровный, далёкий, как море за стеной. Иногда кто-то стучал по стеклу. Она не знала, что это стекло. Она не знала, что это стук. Она знала только, что иногда тишина вздрагивает.

А теперь был звук. Тонкий, сухой, с перерывами. Тик. Пауза. Тик.

Часы, подумала Лене. И удивилась, что умеет думать слово «часы».

Она открыла глаза.

Темнота была не такая, как в капсуле. В капсуле темнота была красноватая, тёплая, с мутным светом откуда-то сбоку. Эта была серая, холодная и очень чистая. Лене видела в ней всё. Потолок с лепниной, высокий, метра четыре. Люстру без лампочек, хрустальную, с подвесками, которые чуть-чуть покачивались от сквозняка. Окно, закрытое тяжёлой шторой, и узкую полосу между шторой и рамой, за которой тоже была темнота, только другая, живая, с зелёным отсветом. Каждая подвеска люстры была видна отдельно. Каждая трещинка в лепнине. Она видела всё это так ясно, будто кто-то протёр ей глаза изнутри.

Тик. Пауза. Тик.

Часы стояли на каминной полке. Бронзовые, с двумя амурами по бокам. Стрелки показывали без десяти одиннадцать.

Лене лежала и смотрела на стрелки, и ей было страшно пошевелиться. Она не помнила, как двигаются. Она помнила, что когда-то это было просто: встаёшь, идёшь на кухню, ставишь чайник. Но между «встаёшь» и «идёшь» была пропасть в одиннадцать лет, и она боялась в неё заглядывать.

Она пошевелила пальцами правой руки. Пальцы послушались.

Потом пришёл голод.

* * *

Он пришёл не из живота. Лене была медсестрой, она знала, где живёт голод: под ложечкой, в пустом желудке, в слабости коленей. Этот жил везде. В дёснах. В кончиках пальцев. За глазами. В горле, которое вдруг стало сухим, как бумага. Он был похож на жажду, только жажду можно было назвать, а у этого не было имени. Он просто был, ровный, огромный, и всё её тело было повёрнуто к нему, как стрелка компаса.

Она села на кровати. Резко, одним движением, не думая. Тело сделало это само, быстрее, чем она успела испугаться. Простыня соскользнула. На ней была длинная белая рубашка из тонкого хлопка. Чужая. Руки, которые лежали на одеяле, были тонкие, очень белые, с синими жилками на запястьях. На сгибе левого локтя была маленькая круглая отметина, похожая на старый след от катетера. Других не было.

Она смотрела на свои руки и пыталась вспомнить, какими они были. В последний раз, когда она их видела.

Кухня. Жёлтые занавески. Она режет хлеб. Руки в муке, потому что до этого лепила с Адой печенье в форме зверей, и Ада настаивала, что ёж должен быть с изюмом вместо глаз. Томас у плиты, жарит яйца, поёт что-то фальшиво, про моряка. Кот Мортен на подоконнике, рыжий, толстый, смотрит на сковородку так, будто сковородка ему должна.

Это было. Она помнила. Это было так ярко, что на секунду комната с лепниной исчезла и вместо неё стояла кухня, и пахло жареными яйцами и тмином.

Потом кухня ушла, и голод вернулся.

* * *

Дверь открылась без звука.

В проёме стоял мужчина. Высокий, тонкий, в сером костюме, с тёмными волосами, гладко зачёсанными назад. Лицо бледное, неподвижное, без возраста. В левой руке он держал серебряный поднос, на подносе стоял бокал. Высокий, на тонкой ножке, хрустальный. В бокале было тёмное.

Лене узнала его.

Она не знала откуда. Она не знала его имени. Но она узнала его так, как узнают запах больницы, в которой когда-то лежали. Что-то в теле сжалось. Ночь. Машина у подъезда. Мужчина в сером, который держит на руках девочку в розовой пижаме. Девочка спит. Мужчина говорит Лене тихо, очень вежливо, по-датски, с лёгким шведским выговором: «Она уже спит».

— Вы, — сказала Лене.

Голос был хриплый, чужой. Она не говорила одиннадцать лет. Слово вышло по-датски.

Мужчина остановился в дверях. Он смотрел на неё, и в его тёмных глазах что-то отразилось от зелёного отсвета из-под шторы. Отразилось и погасло, как у кошки.

— Я, — сказал он. Тоже по-датски. — Меня зовут Элиас. Вы проснулись раньше, чем мы думали. — Он помолчал. — Вам нужно выпить.

Он вошёл и поставил поднос на столик у кровати. Двигался он плавно, но как-то бережно, будто нёс что-то тяжёлое. Лене увидела почему. Левый рукав серого пиджака был закатан до локтя, и рука под ним была не белая. Серая. Сухая, как старая кора, как зола в остывшей печке. Серое шло от запястья к локтю и там кончалось неровной границей, похожей на береговую линию на карте.

— Что это? — спросила Лене.

— Укус, — сказал Элиас. — Это неважно. Выпейте.

Она посмотрела на бокал. Голод в ней поднялся, как вода в шлюзе. Она знала, что в бокале. Она была медсестрой двадцать лет. Она знала цвет венозной крови, знала, как она темнеет в пробирке, если оставить её на свету. Она знала, что сейчас возьмёт этот бокал и выпьет, потому что иначе голод разорвёт её изнутри, и знала, что не хочет этого так сильно, как никогда ничего не хотела.

— Откуда она? — спросила Лене.

Элиас посмотрел на неё. Долго.

— Из пакета Vein, — сказал он. — Анонимный донор. Двадцать два года. Сдал её за двести евро в Тромсё. Она не знает, кто будет пить. Вы не знаете, кто её отдал. Так устроен мир. Номеров на бокалах больше нет, фру Ланге. Их разбили.

Она не поняла, о чём он. Потом поняла. Капсулы. Номера. Её номер.

Шестьдесят один.

Она не помнила, откуда знает этот номер. Он просто лежал в ней, как камешек в ботинке.

Лене взяла бокал. Руки не дрожали. Это было странно: руки должны были дрожать. Она поднесла бокал к губам и выпила, всё, одним долгим глотком, и голод отступил, как отступает море при отливе, оставляя мокрый песок.

Она поставила бокал на поднос. Посмотрела на Элиаса.

— Где моя дочь? — сказала Лене Ланге.

* * *

Элиас не ответил. Он только повернул голову.

Кровать стояла у противоположной стены. Такая же, как у Лене, широкая, с резными столбиками. На ней, под белым одеялом, кто-то лежал. Лене видела только волосы на подушке. Длинные. Белые. Почти серебряные.

Она встала. Ноги держали. Она прошла через комнату босиком, по холодному паркету, и опустилась на колени у кровати.

Девушка. Восемнадцать, может быть, девятнадцать лет. Очень бледная. Тонкое лицо с высокими скулами, прямой нос, светлые ресницы, губы, плотно сжатые даже во сне. Белые волосы рассыпаны по подушке, кое-где в них засохло что-то серое, похожее на пепел. На ней тоже была белая рубашка. Правая рука лежала поверх одеяла, ладонью вверх.

Лене смотрела на это лицо и не узнавала.

Она искала в нём круглые щёки. Ямочку на подбородке. Чёлку, которую сама подстригала маникюрными ножницами, криво, и Ада ругалась. Щербинку между передними зубами. Ничего этого не было. Было взрослое, строгое, красивое и совершенно чужое лицо.

А потом Лене посмотрела на руку.

На запястье, на тонкой белой коже, были буквы. Синие, чуть размытые, написанные шариковой ручкой мелким почерком с длинными петлями. Три слова, одно под другим.

Lene.

Ланге.

И ниже, мельче всех:

Мортен.

Лене смотрела на это слово долго. Она не могла понять, что чувствует. Голод отступил, и на его месте было что-то другое, большое и острое, и у этого тоже не было имени.

— Мортен, — сказала она вслух.

Рыжий, толстый, на подоконнике. Ада звала его «Мортен-господин» и кормила под столом сыром, когда думала, что никто не видит. Мортен однажды украл целую сосиску со сковородки Томаса, и Томас гонялся за ним по всей квартире с лопаткой, а Ада визжала от счастья.

Никто на свете, кроме неё, Томаса и Ады, не знал, как звали кота.

Лене взяла эту руку. Холодную. Она держала её обеими ладонями и смотрела на буквы, и по её лицу что-то текло, и она не сразу поняла, что это слёзы. Она не знала, что Вечные могут плакать. Она вообще ничего не знала про Вечных. Она знала только, что держит руку своей дочери.

* * *

— Она выпила позже вас, — сказал Элиас у неё за спиной. Тихо. — На несколько минут. На рассвете. Она встанет этой ночью. Скоро.

— Она умерла? — спросила Лене, не оборачиваясь.

— Вы обе умерли. Двадцать первого марта, на рассвете, на скале у моря. Вы первой, она второй. Так она захотела. Сегодня третья ночь.

Лене не стала спрашивать, что это значит. Она догадывалась. Она проснулась в чужой рубашке, с чужим голодом и с глазами, которые видят в темноте каждую подвеску на люстре. Она медсестра. Она умеет складывать симптомы.

— Почему? — спросила она.

Элиас долго молчал. Часы на камине тикали.

— Потому что иначе вы бы умерли совсем, — сказал он. — Через три дня, может, через пять. Ваше тело одиннадцать лет жило на нашей крови. Оно разучилось жить само. Ваша дочь знала это. Она обменяла.

— Что обменяла?

— Себя.

Лене повернулась к нему. Он стоял у окна, у самой шторы, в полосе зелёного отсвета, и серая рука висела вдоль тела.

— На что? — сказала Лене.

— На вас, — сказал Элиас. — И на то, чтобы несколько людей смогли уйти морем. Это долгая история, фру Ланге. Она сама вам расскажет. Она хорошо рассказывает. Она теперь помнит всё.

* * *

Ада пошевелилась без десяти полночь.

Сначала дрогнули ресницы. Потом пальцы в ладонях Лене. Лене сжала их. Она не знала, что сказать. Она одиннадцать лет ничего не говорила. Она не знала, на каком языке. Девочка, которую она укладывала спать, говорила по-датски. Девушка на кровати писала на запястье по-немецки, по-датски и, кажется, ещё на каком-то языке.

Ада открыла глаза.

Серые. Лене помнила их серыми. Это совпало. Хотя бы это.

Глаза смотрели в потолок, на лепнину, на люстру, и Лене видела, как они делают то же, что делали её собственные час назад: видят всё. Каждую трещинку. Каждую подвеску. Потом глаза медленно повернулись.

И остановились на её лице.

Лене не знала, что Ада увидит. Сорокашестилетнюю женщину со светлыми волосами, заплетёнными кем-то в косу на плече. Худое лицо. Бледное. Чужую рубашку. Мокрые щёки.

Ада смотрела на неё. Губы у неё приоткрылись. Лене видела, как она хочет что-то сказать и не может. Как сжимаются пальцы. Как по лицу, взрослому, строгому, чужому, проходит что-то очень детское и очень старое, будто открывается дверь в комнату, где давно никто не жил.

— Мама, — сказала Ада. По-датски. — Mor.

Лене наклонилась и прижалась лбом к её руке. К трём словам на запястье.

— Lille fugl, — сказала она. Птичка. — Я здесь.

Она не знала, сколько они так сидели. Часы на камине пробили полночь, тонко, двенадцать раз, и потом ещё четверть, и ещё. Ада держала её руку так крепко, что будь Лене живой, остались бы синяки. Ни одна из них не плакала вслух. Только у Ады дрожали губы, и она всё время смотрела на мать, не отрываясь, будто боялась моргнуть.

Потом Ада сказала, тихо, почти шёпотом:

— Я хотела, чтобы ты увидела меня первой. Когда проснёшься. Чтобы первое было моё лицо.

— Я увидела часы, — сказала Лене. — Потом его. — Она кивнула на Элиаса у окна. — Потом тебя.

Ада посмотрела на Элиаса. Что-то промелькнуло между ними, короткое, без слов.

— Значит, первой увидела я, — сказала Ада. — Тебя.

И вдруг улыбнулась. Криво, одним уголком рта. Как Томас, когда у него подгорали яйца.

Лене узнала эту улыбку. Её одну из всего лица.

* * *

Голос из двери был мягкий, ровный, низкий. По-шведски.

— Добро пожаловать домой.

Лене обернулась.

В дверях стояла женщина. Высокая, в длинном платье цвета стали, в серых перчатках до локтя. Волосы, тоже стальные, были убраны в узел, но небрежно, и несколько прядей выбились и висели у щёк. Лицо было красивое и усталое. Сухое. У глаз морщины, глубокие, как у женщины за пятьдесят. Кожа на шее тонкая, будто истёртая. Она стояла, держась одной рукой за косяк, и Лене, медсестра, сразу увидела, что держится она не для красоты. Ей было трудно стоять.

Лене никогда её не видела. Или видела. В красноватой темноте капсулы, сквозь стекло, иногда, по ночам. Тень, которая наклоняется над крышкой. Рука в перчатке, которая гладит стекло. Голос сквозь воду: шестьдесят первая, ты держишь меня, держи меня ещё.

Женщина смотрела на Аду. Потом на Лене. Долго.

— Вы обе будете жить здесь, — сказала она. — Сколько захотите. Сто лет. Двести. У вас будет всё. Комнаты, книги, кровь, свет. Никто не тронет вас. Никто не посмеет. Вы под защитой Дома Корвин. Это теперь ваш дом.

Лене поднялась с колен. Медленно. Она была в чужой рубашке, босая, со следами слёз на лице. Женщина в дверях была в шёлке и перчатках. Лене посмотрела на неё сверху вниз, хотя была ниже ростом. Она не знала, как это получилось.

Она вспомнила стекло. Руку, которая его гладит. Голос сквозь воду. Одиннадцать лет.

— Это не мой дом, — сказала Лене Ланге.

Ингрид Корвин ничего не ответила. Она только чуть крепче взялась за косяк.

За окном, за тяжёлой шторой, над фьордом, над чёрными башнями Карфакса, шло зелёное сияние. Часы на камине пробили половину первого. Ада, не отпуская руки матери, медленно села на кровати и посмотрела на Ингрид. Спокойно. Ясно. Как смотрят на дверь, которую ещё предстоит открыть.

Элиас у окна опустил серую руку и отвёл глаза.

В ту ночь они больше ни о чём не говорили. Лене сидела на краю кровати дочери до самого утра, до тех пор, пока за шторой не начало светлеть и тело не потянуло её в тяжёлый, вязкий, похожий на капсулу дневной сон. Последнее, что она помнила, засыпая, было лицо Ады над ней. Серые глаза. И шёпот, по-датски, почти неслышный:

— Мы найдём девочку, мама. Его сестру. Я обещала.

Лене хотела спросить, какую девочку. Чью сестру. Кому обещала.

Не успела.

Часть первая. Полярный день

Глава 1. Рейне

Пятнадцатого апреля солнце над Рейне село в двадцать один ноль четыре. Вчера оно село в двадцать один ноль ноль. Завтра сядет в двадцать один ноль восемь.

Лео это не считал. Он просто замечал.

Разница была важная. Когда считаешь, ты держишь в голове столбик и всё время к нему прибавляешь, и столбик растёт, и за ним надо следить, как за кастрюлей на плите. Когда замечаешь, ты видишь число и отпускаешь его. Солнце село на четыре минуты позже. Хорошо. Дальше.

Он учился этому три недели. Пока получалось через раз.

Красный рыбацкий домик стоял на сваях над водой, и по вечерам, когда начинался прилив, вода подходила под пол так близко, что было слышно, как она трётся о брёвна. Две комнаты. Кухня с печкой, столом и старым буфетом, в котором жили банки с солёными огурцами, кофе и рыбьим жиром в капсулах, который Арне заставлял всех пить по утрам. Вторая комната, спальня, с двумя двухъярусными кроватями и одной обычной у окна. Обычная была Арне, хотя Арне спал на ней редко: старик почти всё время сидел в лодочном сарае или на мостках, курил трубку и смотрел на горы, как будто горы ему что-то должны.

Горы стояли прямо из воды. Серые, острые, с белыми полосами снега в расщелинах. Лео первую неделю не мог на них смотреть: после Карфакса любая высокая серая стена над водой казалась ему Бастионом. Потом привык. Горы были просто горы. Им было всё равно, кто ты.

* * *

Утро начиналось с новостей.

Ноутбук Нин стоял на кухонном столе между кофейником и банкой огурцов. Нин сидела перед ним с шести утра, в чёрной толстовке, с ногами на стуле, и ела хлопья прямо из пачки. Это была её позиция. Лео ни разу не видел, чтобы она сидела как-то иначе.

— Двадцать шестой день, — сказала Нин, не поднимая головы, когда он вошёл. — «Пустой ящик». Подключились Бремен и Ганновер. В Берлине вчера вышли курьеры Pulse с Кройцберга. Синие ящики, пустые, на асфальте перед офисом Vein на Потсдамер-плац. Двести штук. Красиво сняли, кстати. Сверху, с дрона.

— Кто снимал?

— Какой-то парень из Нойкёльна. Не Lumen. Lumen показывает другое. — Она развернула ноутбук к нему. — Смотри.

На экране было лицо. Улыбчивая женщина в белом халате, на фоне белой стены с логотипом Vein, капля в круге. Подпись: Доктор Марта Зееман, медицинский директор Vein Europe.

— …мы понимаем озабоченность молодёжи, — говорила доктор Зееман мягким, тёплым голосом, — и именно поэтому Vein с первого мая удваивает выплату за каждую донацию. Двести евро становятся четырьмястами. Мы хотим, чтобы каждый донор чувствовал, что его вклад ценен. Потому что он ценен.

Лео смотрел на экран. Четыреста евро за пол-литра. Это было больше, чем он получал в лучший месяц на RedDrop, когда сдавал сверх лимита и потом три дня не мог подняться по лестнице.

— Они боятся, — сказала Нин. — Запасы в банках крови Гамбурга упали на сорок процентов. Я смотрела их внутренние таблицы. Вечные в HafenCity третью неделю пьют «из резерва». Знаешь, что такое резерв? Замороженная плазма двухлетней давности. Говорят, на вкус как картон.

— Откуда ты знаешь, какая она на вкус?

— Из чата горничных «Меридиана». — Нин пожала плечами. — Они жалуются. Вечным невкусно, Вечные злые, бьют посуду.

Лео сел за стол. Налил себе кофе. Кофе у Арне был норвежский, светлый и кислый, его варили в кастрюле и пили без сахара. Лео первые дни морщился. Теперь пил.

— Что ещё?

Нин пролистала.

— Конклав назначил слушания по Корвин. — Она прочитала с экрана: — «Чрезвычайное заседание Конклава Домов для рассмотрения обстоятельств пилотной медицинской программы состоится в период полярной ночи на Карфаксе». Полярная ночь. Это с конца ноября. Семь месяцев. Им некуда спешить. Они вечные.

— Ингрид будет на слушаниях?

— Ингрид будет на скамье подсудимых. Если доживёт. — Нин помолчала. — Не в том смысле, что умрёт. В том смысле, что постареет. Ты видел её на скале.

Лео видел.

— Дальше.

— Дальше хорошее. — Нин впервые за утро подняла голову, и у неё было лицо человека, который приберёг конфету. — Осло отказал.

— Кому?

— Tal Security. Пятнадцать наших на Карфаксе. Тех, что выносили людей. Tal требовал их выдачи как террористов, по Хартии, статья тридцать девятая. Норвегия вчера ответила официально: нет. «Лица, о которых идёт речь, в момент событий оказывали помощь пострадавшим гражданам Норвегии и других государств. Правительство Норвегии не усматривает оснований для их передачи частной военной компании». — Нин прочитала это с удовольствием, медленно, по слогам. — Их перевезут в Тромсё. Под охрану полиции. Как свидетелей.

Лео поставил кружку.

Первая страна. Первая страна за восемнадцать лет, которая сказала Tal Security «нет». Сказала про волков.

— Видимость, — сказал он.

— Аурел был прав, — сказала Нин. — Противно, но был.

* * *

Дариус сидел на мостках, свесив ноги к воде.

Он сидел так каждое утро. Босиком, хотя вода в апреле была плюс четыре и доски по утрам покрывались инеем. Ему было не холодно. Волкам вообще редко бывало холодно. Он сидел, смотрел на горы и слушал что-то в наушниках. Не музыку. Лео один раз спросил, и Дариус снял наушник и дал ему послушать: там было тихо. Совсем. Просто наушники в ушах, чтобы никто не говорил с ним.

Лео сел рядом. Тоже свесил ноги, но не до воды.

Утреннее солнце било сбоку, низкое, и в его свете Лео увидел то, чего не хотел видеть. У Дариуса на правом виске, в чёрных густых волосах, была седая прядь. Не одна седина. Прядь. Шириной в палец.

Неделю назад её не было. Или была, а Лео не замечал.

Дариусу было девятнадцать. Стареют вдвое быстрее. Редко живут дольше сорока. Лео знал это с четырнадцати лет, это знали все, это показывали в школе на уроках гражданской безопасности, вместе с картинками белых глаз и номером горячей линии Tal. Он знал это и раньше. Но знать и видеть прядь на виске лучшего друга было не одно и то же.

Дариус снял наушник.

— Ты смотришь, — сказал он. — Я чувствую.

— Смотрю.

— Двадцать два. — Дариус потрогал висок. — По-ихнему. По-волчьему. Мне по паспорту девятнадцать, а телу уже двадцать два. Через два года будет двадцать шесть. Через десять мне будет сорок, а тебе двадцать девять. — Он усмехнулся. — Будешь возить меня в коляске, Капитан. По набережной. С пледом на коленях.

— Буду.

— Врёшь. Ты будешь занят. Ты будешь спасать мир. — Дариус надел наушник обратно. Потом снял снова. — Она звала ночью.

Лео не спросил, кто.

— Что говорила?

— Ничего. Она не говорит. Она… — Дариус поискал слово. — Ты слышишь, как кто-то дома включил свет. Издалека. И свет тёплый. И ты знаешь, что тебя там ждут. — Он замолчал. — Тысяча километров, брат. А я слышу. Она стала сильнее после Белого театра. Пятнадцать ушли с ней, и к ней пришли ещё. Я не знаю сколько. Много.

— Тебя тянет?

Дариус долго не отвечал. Потом сказал:

— Меня всегда тянет. — И снова надел наушник.

* * *

Каспар был в лодочном сарае с лебёдкой «Тове».

Лебёдка была ржавая, советская, как говорил Арне, хотя откуда на норвежском сейнере советская лебёдка, никто не знал. Каспар разобрал её на части и третий день собирал обратно. На брезенте на полу лежали шестерёнки, пружины, болты, гайки, разложенные в ровные ряды, по размеру, как инструменты в операционной. Сам Каспар сидел на перевёрнутом ящике, огромный, в рыбацком свитере Арне, который был ему мал и не доходил до запястий, и чистил шестерёнку зубной щёткой.

— Фальк, — сказал он, не поднимая головы.

— Тальмар.

— Не надо. — Каспар чистил шестерёнку. — Я теперь просто Каспар. Как у вас. Без фамилии.

— У нас есть фамилии.

— У вас есть. У меня нет. — Каспар поднёс шестерёнку к свету, посмотрел на зубцы. — Хейлы не падают. Я упал. Значит, не Хейл. Тальмар меня тоже не возьмёт обратно. Значит, не Тальмар. Арне говорит, можно взять фамилию по месту. Каспар Рейне. — Он поморщился. — Звучит как сорт сыра.

Лео сел на ящик напротив.

— Зачем ты её чинишь? Арне сказал, она лет двадцать не работала.

— Затем, что она сломана. — Каспар положил шестерёнку в ряд. Взял следующую. — Отец говорил: если не знаешь, что делать, делай то, что умеешь. Я умею собирать оружие вслепую за сорок секунд. Здесь нет оружия. Есть лебёдка. — Он помолчал. — Карабин я тоже чищу. Каждый вечер. Нин думает, я с ума сошёл.

— Нин так не думает.

— Нин сказала: «Тальмар, если ты ещё раз начнёшь чистить карабин в час ночи у печки, я выброшу его в фьорд». — Каспар чуть улыбнулся. — Потом принесла мне масло. Нормальное, оружейное. Где-то нашла. Я не спрашивал.

* * *

Магда сидела у Арне на мостках у лодочного сарая и учила норвежский.

Арне учил её так, как, наверное, учил внуков: показывал на вещь и называл. Båt. Lodka. Fjell. Gora. Måke. Chaika. Магда повторяла с польским акцентом, мягко, и Арне качал головой и повторял ещё раз, громче, как будто дело было в громкости.

Тове, подумал Лео. Он учил так Тове.

Магда увидела его и махнула рукой. Она выглядела лучше, чем в первые дни. Тогда, на «Тове», в трюме среди сетей, она была серая, худая, с сухими глазами, и не говорила почти ничего, только иногда вздрагивала во сне. Сейчас у неё порозовели щёки. Серые волосы она обрезала коротко, по-мальчишески. Белых глаз у неё не было уже три недели. Ни разу. Ни одной искры.

Лео не знал, что это значит. Магда тоже не знала. В ночь Белого театра он положил на неё руку и замедлил её сердце, и она стала человеком. С тех пор она не превращалась. Может быть, не могла. Может быть, не хотела. Она говорила, что Вой слышит до сих пор, но тихо, как радио в соседней квартире.