Стая

На карточке был код донора. Анонимный. Двенадцать знаков, буквы и цифры, и под ними возраст, город, дата. VN-TRO-0417-2283. 22 г. Тромсё. 14.04.2027.

Ада не обязана была читать карточку. Ингрид не читала свои уже сто лет. Элиас, кажется, не читал никогда. Ада читала. Каждую ночь. И запоминала, хотя не хотела.

Она больше не могла не запоминать.

* * *

Это было первое, что она поняла на третью ночь, когда открыла глаза и увидела лицо матери. Тогда она ещё не знала, что это навсегда. Она лежала, держала маму за руку, и в голове у неё было тихо и очень светло, как в комнате, где включили все лампы. Потом мама сказала lille fugl, и Ада поняла, что запомнит это. Не так, как запоминала раньше: «примерно», «кажется», «в тот вечер». Запомнит всё. Тембр. Хрипотцу на втором слоге. Шорох простыни. Отсвет сияния из-под шторы, зелёный, на левой скуле матери. Тиканье бронзовых часов: тик, пауза, тик, и пауза была на одну десятую секунды длиннее, чем должна быть, потому что у часов был износ в анкерном механизме.

Корвин помнит всё. Это было написано в каждом учебнике, в каждой брошюре Академии, в главе «Дары Домов». Круг первый: абсолютная память. Ада читала это сто раз. Она думала, что это похоже на очень хороший архив.

Это было похоже на комнату без дверей.

Она помнила лицо Конрада Тальмара в ту секунду, когда серое дошло до шеи. Помнила, как хрустнул под ногой осколок бокала в Белом театре, какого размера был осколок и куда он отлетел. Помнила вес матери на одеяле, когда Лео тянул её по стоку: тридцать девять килограммов. Помнила лицо Лео на скале. В шесть ноль одну, в тот момент, когда она посмотрела на него через плечо. Каждую ресницу. Каждую каплю воды на щеке. Как дёрнулся угол рта, будто он хотел что-то сказать и не сказал.

Она могла вызвать это лицо в любую секунду. Повернуть его, как фотографию. Увеличить. Оно никогда не тускнело.

Сначала она думала, что это подарок.

* * *

Ногти отросли за одну ночь.

Ада заметила это на четвёртую ночь, когда снимала перчатки перед сном. Она по привычке потянулась к большому пальцу, чтобы поддеть заусенец, и не нашла заусенца. Ногти были ровные, гладкие, розовые, с белыми полумесяцами у основания. Длинные. Такие, какие рисуют на рекламе лака. Двенадцать лет она обкусывала их до мяса и прятала под перчатками, и вот их не стало, этих обкусанных ногтей, за одну ночь, вместе со всем остальным.

Она смотрела на свои руки долго. Потом надела перчатки обратно. Спать в перчатках было неудобно. Она спала.

Таблетки она тоже больше не пила. Таблетки не действовали на Вечных. Паники тоже больше не было. Совсем. Ни разу за месяц. Там, где раньше начиналось — горячая волна от живота к горлу, стук в ушах, пальцы, которые не слушаются, — теперь было ровно и тихо. Сердце билось медленно, двенадцать ударов в минуту, и ничто не могло его ускорить.

Ада не знала, рада ли она этому. Она скучала по панике. Это было глупо. Паника была её. Как ногти.

* * *

Мама сидела у окна.

Она сидела там каждую ночь, в кресле, которое Ада придвинула к стеклу в первую же неделю. Окно в её комнате выходило на фьорд. Днём шторы закрывали автоматически, но ночью мама поднимала их и сидела, глядя на воду, на горы на той стороне, на сияние, если было сияние. Светлая коса на плече. Серое платье, которое ей принесли из гардеробной Корвин, простое, без вышивки, потому что мама сама попросила самое простое. Босые ноги на ковре. Тапочки стояли рядом. Мама их не надевала.

— Hej, — сказала Ада, входя.

— Hej, lille fugl.

Мама говорила по-датски. Только по-датски. Шведский она понимала, немецкий, кажется, тоже, но отвечала всегда на своём. Ада сначала не могла: из её памяти датский вырезали в две тысячи пятнадцатом году, вместе с кухней, котом и голосом отца. Осталось несколько слов. Mor. Lille fugl. Jeg er her. Теперь, после Продления, с даром, который ничего не отпускал, язык возвращался быстро, кусками, как вода через трещину в плотине. Мама говорила фразу. Ада запоминала. Навсегда. За месяц она понимала почти всё и почти всё могла сказать. Медленно, с ошибками в окончаниях, с шведским выговором, над которым мама улыбалась.

Ада села на пол у кресла, спиной к батарее. Тепла от неё она не чувствовала. Привычка.

— Ты пила? — спросила она.

Мама не ответила. На столике у кресла стоял поднос. Бокал на нём был полный.

— Мама.

— Я не хочу.

— Я знаю. — Ада смотрела на бокал. — Я тоже не хочу. Каждую ночь. Это не значит, что можно не пить.

— Кто она? — сказала мама. Не глядя на бокал. Глядя на фьорд.

Ада взяла карточку с подноса, не разворачивая. Она знала, что там. Слуга приносил подносы обеим одновременно, и Ада запоминала обе карточки, свою и мамину, каждую ночь, хотя никто её не просил.

— Мужчина, двадцать четыре года, Будё. Сдал позавчера.

— За деньги?

— За деньги. Vein. Четыреста евро.

Мама долго молчала. Сияние над горами было слабое, бледное, как будто кто-то забыл его выключить.

— Одиннадцать лет, — сказала она. — Одиннадцать лет у меня брали. Не спрашивали. Теперь я должна брать у других. Тоже не спрашивая. Потому что иначе умру. — Она повернула голову. — Это какое-то наказание, Ада? Я не понимаю, за что.

— Это не наказание. Это просто так устроено.

— Кем?

Ада не ответила. Она встала, взяла с подноса бокал и протянула матери. Мама посмотрела на него. Потом на Аду. Потом взяла, и выпила, медленно, закрыв глаза, как пьют горькое лекарство. Поставила пустой бокал. Вытерла губы тыльной стороной ладони, как девочка.

— Ты попросила, — сказала мама. — Я пью, когда ты просишь. Только когда ты.

— Я знаю.

— Это нечестно. Тебе тяжело просить.

— Мне не тяжело, — сказала Ада. И это была правда. Паники больше не было. Ничего не было тяжело. Всё было ровно, светло и навсегда.

* * *

На второй неделе мама спросила про отца.

Она спросила вечером, сразу после заката, когда тело ещё было вязким от дневного сна. Просто: «Где Томас?» Ада сидела на полу у её кресла. Она знала этот вопрос заранее. Она готовила ответ четырнадцать ночей, переставляла слова, выбирала, с какого начать.

— Его нет, — сказала она. — С двадцатого года. В капсуле. Сердце.

Мама кивнула. Не удивилась. Ни на секунду.

— Я знала, — сказала она. — Там было… — Она подняла руку и пошевелила пальцами в воздухе, как будто трогала воду. — Там было тепло. Всё время. Как будто рядом кто-то лежит. А потом стало холодно с одного бока. Я не знала, что это. Теперь знаю.

Больше она про отца не спрашивала. Только той ночью, под утро, когда Ада уже уходила к себе, мама тихо, почти беззвучно, запела. Ада остановилась в дверях. Слов было не разобрать. Мелодию она знала. Она знала её одиннадцать лет без слов, она перекрикнула ею голос Жюльена Аргента в Белом театре, и вот теперь, впервые, она слышала, как её поёт тот, кто её сочинил.

Она стояла в дверях и запоминала.

* * *

Ингрид она видела редко.

Ингрид спускалась из своих покоев на тридцать шестом этаже раз в несколько ночей. Медленно, по лестнице, держась за перила, потому что в лифте ей становилось плохо. Шла по галереям Серебряной башни, кивала смертным служащим, останавливалась у окон. В перчатках. Всегда в перчатках, длинных, серых, до локтя. Ада раньше думала, что Ингрид носит их из старомодной элегантности. Теперь знала зачем. И знала, что под ними сейчас хуже, чем было в декабре.

Выглядела Ингрид на пятьдесят пять. В сентябре выглядела на сорок.

Корвин Дата упала на бирже на шестьдесят процентов. Ада видела графики. Конклав, четверо из пяти, выпустил заявление, в котором Корвин были виноваты во всём, «отдельный Дом без ведома остальных», и Ада, у которой теперь была память, помнила мужчину на балу Долгой ночи, который пил из бокала с номером. Освальд Аргент, обращённый в тысяча четыреста девяностом, который на её десятый день рождения учил её шахматам. Он выпил и помолодел у неё на глазах. Себастьян Аргент подписал заявление в числе четверых.

— Они правы, — сказала Ингрид, когда Ада однажды упомянула об этом. Они стояли на галерее над фьордом. — Это была моя программа. С две тысячи восемнадцатого. Мои капсулы. Моя «Мнемозина». Я придумала, я построила. Они пили, но придумала я. — Она смотрела на воду. — Это справедливо, птенчик. Ничего страшного. В тысяча шестьсот сорок восьмом году меня тоже хотели сделать виноватой. Тогда были костры. Сейчас слушания. Прогресс.

Ада промолчала.

Ингрид не говорила ей «Ада». Только «птенчик». Как раньше. Как будто ничего не случилось. Ада не поправляла. Она поняла, что Ингрид это нужно. Что если Ингрид назовёт её по имени, по настоящему имени, по тому, что написано у неё на запястье, ей придётся признать, что всё изменилось. Ингрид было четыреста шестнадцать лет. Она устала признавать.

* * *

Доступ к «Мнемозине» у Ады был уровня Наследницы.

Ингрид дала его в первую же неделю. Просто сказала за ужином, за которым никто, кроме Элиаса, ничего не ел, потому что Элиас иногда ел смертную еду для вида: «Твой код теперь золотой. Смотри что хочешь». И больше ничего. Ада не знала, проверка это или подарок. Она решила, что и то и другое.

Она искала Мию шестнадцать ночей.

Это было трудно. «Мнемозина» не была библиотекой. Она была океаном, и в нём не было полок. Миллиарды записей: кровь, рейтинги, лица, перемещения, покупки, переписка, всё, что за восемнадцать лет мир отдал Корвин, сам, добровольно, ставя галочку под «я согласен с условиями». Чтобы найти в этом океане девочку двенадцати лет, нужно было знать, о чём спрашивать.

Ада знала имя. Знала дату рождения: Лео говорил, что Мия родилась в сентябре, через неделю после его дня рождения, шесть лет спустя. Знала место: Гамбург, Вильгельмсбург, «Блок 9». Ада ввела всё. «Мнемозина» показала ей Мию.

Школьная фотография, позапрошлый год: тёмная чёлка, слишком большая толстовка, взгляд исподлобья. Медицинская карта: астма, хроническая, умеренная; три госпитализации; рецепты на ингалятор, цена росла каждый квартал. Кровный рейтинг: не оценивалась (несовершеннолетняя). Последнее местоположение телефона: Белый театр, Карфакс, 20.03.2027, 22:47. Дальше ничего. Телефон выключен.

Ада сидела в своей комнате за столом у окна, перед экраном, и смотрела на это «дальше ничего».

Потом она вспомнила, что Корвин видит не только телефоны.

* * *

Запрос был в межДомовой переписке. Ада нашла его на семнадцатую ночь, под утро.

Переписка между Домами шла по отдельному каналу, через «Мнемозину», потому что другого защищённого канала у Конклава не было, и это была старая обида Нокс, Вея и всех остальных. Корвин видел всё. Остальные знали это и писали коротко.

26.03.2027. Корвин → Нокс. Леди Корвин просит Мадам Нокс о передаче пробы крови (10 мл) несовершеннолетней Ф., находящейся под опекой Дома Нокс, для исследований. Условия по договорённости.

26.03.2027. Нокс → Корвин. Не для продажи. М.

Ниже, приложением к ответу, был служебный файл Нокс, который «Мнемозина», как всегда, тихо прочитала, хотя никто её не просил. Ада открыла его.

Ф., Мия. 12 л. Размещение: Гамбург, Meridian, уровень 44, северо-запад. Режим: гостевой. Проба: ежедн., 07:00, 10 мл, лаб. 38. Опека: И. ван Ален.

Ада прочитала это один раз. Больше ей было не нужно.

Гамбург. Не Карфакс.

Она сказала Лео «Чёрный банк». На скале, в шесть утра, за минуту до того, как выпить. Она сказала ему: Мию увели в Чёрный банк. Ты её не найдёшь снаружи. Я найду изнутри. Она сказала это твёрдо, как говорят то, что знают. Она верила в это. Она слышала это от Элиаса, а Элиас слышал от Нокс в одиннадцать вечера, а в половине второго Нокс передумала.

Лео месяц думает, что его сестра на Карфаксе. В скале. В хранилище. Куда нельзя попасть.

Ада сидела перед экраном и ждала паники. Горячей волны. Стука в ушах. Пальцев, которые не слушаются. Ничего не пришло. Сердце билось двенадцать раз в минуту. Ровно. Медленно. Навсегда.

Она сняла перчатку с правой руки и посмотрела на свои пальцы. Ровные, гладкие ногти с белыми полумесяцами.

Она очень хотела их обкусать.

* * *

Элиас был в библиотеке.

Он всегда был в библиотеке под утро, в последний час перед рассветом, в кресле у камина, с книгой, которую не читал. Ада теперь понимала, почему. Корвин не нужно было читать книгу дважды. Он просто держал её в руках. Наверное, это было похоже на то, как другие держат руку близкого человека.

Серое на его левой руке за месяц не сдвинулось. Ада проверяла. Граница у локтя стояла на месте, неровная, как береговая линия. Он не говорил, болит ли. Она не спрашивала.

— Мадлен Нокс, — сказала Ада, садясь в кресло напротив.

Элиас поднял глаза от книги.

— Что вы о ней знаете?

— То же, что все. — Элиас закрыл книгу. — Тысяча триста сорок восьмой. Авиньон. Монахиня. Самая старая из тех, кто ходит по земле. Глава Нокс с… — Он чуть помедлил. — Я не знаю, с какого года. Ингрид говорит, Мадлен была главой Нокс всегда. Ещё до того, как Нокс назывался Нокс.

— Её дар?

— Тень. Круг четвёртый. Уводит в тень другого. Но это не главное. — Элиас помолчал. — Ингрид однажды сказала мне, давно, в Стокгольме: «Тень — это её Дом. Её дар — ожидание». Я спросил, что это значит. Ингрид сказала: «Мадлен однажды ждала сто сорок лет, чтобы человек, который её обидел, умер от старости. Не тронула его. Просто ждала. А потом пришла на похороны и стояла у гроба до утра». — Он посмотрел в огонь. — Ингрид её боится. Единственную из всех.

Ада молчала.

— Девочка в Гамбурге, — сказал Элиас. Не вопрос.

— Вы знали.

— Узнал сегодня. Когда вы открыли файл. — Он чуть пожал плечами. — Я вижу ваши запросы, Ада. Я читаю «Мнемозину» с её первого дня. Я вижу, когда в ней кто-то ходит.

— Ингрид тоже видит?

— Ингрид сейчас мало что видит. — Элиас сказал это ровно. Как прогноз погоды. — Но может. Если захочет.

* * *

— Корвин дала слово, — сказала Ада. — Не искать беглецов.

— Дала.

— Слово запрещает искать. Преследовать. Оно не запрещает говорить.

Элиас смотрел на неё. Долго. Не моргая. Как всегда.

— Слова тоже следы, — сказал он. — «Мнемозина» видит всё, что идёт через неё. А через неё идёт всё.

— Не всё. — Ада наклонилась вперёд. — Есть место, куда «Мнемозина» не смотрит. Потому что оно её собственное. Она туда пишет, но не читает. Служебные поля. Комментарии калибровщиков к рейтингам. Их пишут тысячи людей в день, и никто никогда не перечитывает. Нин мне показывала. В декабре. Она так нашла мою… — Ада запнулась. — Мою серую строчку.

— И?

— И Нин Чжоу раз в неделю проверяет свою собственную запись. Свой рейтинг. Свой чёрный список. С пятнадцати лет. Она сама говорила, ей смешно смотреть, как «Мнемозина» её ненавидит. Она не может не проверять. Это как с ногтями.

Элиас ничего не сказал. Огонь в камине треснул.

— Если в поле калибровки у её записи появится комментарий, — сказала Ада, — его увидит только она. И ещё вы. Потому что вы видите всё.

— И что будет в комментарии?

— Дверь.

Элиас долго смотрел на неё. Потом медленно, очень медленно, открыл книгу на коленях. На той же странице, на какой закрыл.

— Я ничего не слышал, — сказал он. — Мне сто пятьдесят лет, Ада. Я многое не слышу.

* * *

Она писала комментарий до самого рассвета.

Поле калибровки было маленьким: двести знаков. Латиница, цифры, служебные символы. Ада писала, стирала, писала снова. Она не могла написать прямо. Она не могла написать «Меридиан» или «Гамбург» или «Мия». «Мнемозина» не читала эти поля, но искала в них ключевые слова, если кто-то заводил поиск, и однажды кто-то заведёт.

В конце концов она написала одну строчку. Похожую на служебный код. На ошибку, которую оставил усталый калибровщик в три часа ночи.

recal_note: lille_fugl // key=det_i_hojre // tmp_ref:/arch/c/nb/0417

Det i højre. «То, что в правой». По-датски, без пробелов, без диакритики, как пишут коды. Ключом было не это. Ключом было то, что лежало у неё в подкладке правой перчатки, сложенное до размера почтовой марки, с января: Sov nu, min lille fugl. Jeg er her. Две строчки. Что в правой, знали двое на свете: Ада и Лео. Нин этого не знала. Но Нин знала, что Ада знает, и знала, что Лео знает. Нин сообразит. Нин всегда соображала.

А по адресу arch/c/nb/0417, в служебной папке архива, куда «Мнемозина» сбрасывала битые файлы и никогда в них не заглядывала, лежал один битый файл. Совсем маленький. Три строчки, зашифрованные этим ключом.

Не Чёрный банк. Гамбург. «Меридиан», 44, северо-запад. Каждое утро в семь берут 10 мл. Опека: ван Ален. Прости. А.

Она сохранила. Закрыла. Сидела и смотрела, как за окном медленно светлеет небо над горами. Через двадцать минут закроются шторы. Через полчаса тело потянет в сон.

Она не знала, когда Нин проверит свою запись. Через день. Через неделю. Она не знала, где Нин. Она не знала, где Лео. Она знала только, что он месяц ищет сестру не там, где надо, потому что она ему так сказала.

* * *

Ингрид ждала её в коридоре.

Ада не услышала, как она подошла. Теперь она слышала почти всё: шаги на три этажа вниз, гул лифтовых тросов, дыхание слуг за стенами. Ингрид она не услышала. Ингрид стояла у окна в конце коридора, в полосе бледного рассветного света, и это было неправильно, это было почти рассвет, Вечным в это время положено быть в дневных покоях. Ингрид стояла у стекла. Стекло было фильтрованное, янтарное, но всё равно.

— Птенчик, — сказала Ингрид.

— Вам нужно лечь.

— Лягу. — Ингрид не обернулась. Она смотрела на фьорд, на бледное небо, на острую вершину горы, из-за которой через полчаса покажется солнце. — Сегодня звонил Себастьян.

Ада остановилась.

— Аргент делает открытие Пятнадцатого Сезона, — сказала Ингрид. — Двадцать второго сентября. Как всегда. Только теперь «реформированное». Прозрачность. Камеры в каждом коридоре. Независимые наблюдатели. Никаких закрытых дверей. — Она чуть улыбнулась. Губы у неё были сухие, в трещинах. — Себастьяну нужно лицо. Лицо, которому поверят два миллиарда. Ему нужна девушка, которая перекричала его брата в прямом эфире и которая встала. Он просит, чтобы Пробу вела ты.

Ада стояла в коридоре. За окном светлело.

— Он просит Корвин, — сказала она. — Не меня.

— Он просит тебя. Корвин сейчас никто не просит. — Ингрид наконец обернулась. В рассветном свете её лицо было старым. Не пятьдесят пять. Больше. Морщины у рта, сухая кожа на скулах. Глаза те же. Стальные. — Ты согласишься.

Это было не вопрос.

Ада смотрела на неё. Она помнила это лицо в сентябре, в Стокгольме, у машины: сорок лет, фарфор, ни одной морщины. Она помнила его каждую ночь с тех пор. Она будет помнить его вечно, это и то. Каждую морщину.

Пятнадцатый Сезон. Карфакс. Белый театр. Сто новых кандидатов. Двадцать стипендиатов из лотереи, которую уже не нужно подстраивать, потому что Источников больше нет. Наверное, нет. Камеры в каждом коридоре. Конклав. Все пять Домов на одном острове. Нокс. Мадлен.

Изнутри, подумала она. Я сказала ему: изнутри.

— Да, — сказала Ада.

Глава 4. Тромсё

«Тове» шёл на север двадцать один час.

Арне вёл его вдоль берега, через проливы, мимо островов, у которых не было названий на карте Лео, только на карте Арне, карандашом, мелко, по-норвежски. Вестеролен. Андёйа. Длинные серые острова, голые, с редкими красными домиками у воды. Чайки. Ветер с запада, ровный, холодный, пахнущий снегом, хотя было уже пятое мая.

Нин и Каспар остались в Рейне. Нин сказала, что спутниковая тарелка Арне — единственное место на тысячу километров, откуда она может работать, и что если она уйдёт в море на трое суток, то потеряет всё, что нашла. Что именно она нашла, она не сказала. Каспар остался, потому что Нин осталась. Этого он тоже не сказал.

Лео стоял у борта и смотрел, как острова уходят назад. Магда сидела в рубке рядом с Арне и училась держать штурвал. Дариус лежал на носу на свёрнутых сетях, на спине, с закрытыми глазами, и солнце светило ему в лицо.

Он лежал так почти весь день. Лео подходил дважды. Оба раза Дариус открывал глаза, говорил «Всё нормально, брат», и закрывал снова.

Всё было ненормально. Лео чувствовал это без всякого Воя. Каждую милю, которую «Тове» проходил на север, Дариус как будто становился тише. Будто кто-то медленно поворачивал в нём ручку громкости. А на юге, за тысячу с лишним километров, Лео чувствовал то, что тянуло Дариуса туда.

Тёплый свет в чужом окне.

* * *

В Тромсё пришли в одиннадцать вечера.

Город стоял на острове посреди пролива, соединённый с берегом длинным мостом, высоким, на бетонных ногах. Мост был освещён. Город за ним тоже. Лео ожидал увидеть деревню, как Рейне, а увидел город: дома в несколько этажей, улицы, огни, белый треугольный собор на том берегу, похожий на сложенную из льдин палатку. Солнце только что село. Небо на севере было светло-зелёным, на юге тёмно-синим, и казалось, что ночь здесь не наступит вообще, а только будет приходить и уходить, как прилив.

Арне провёл «Тове» мимо пассажирского причала, мимо рыбного порта, к северной оконечности острова, где у воды стояли старые склады и бетонный корпус бывшего рыбзавода с выбитыми буквами на фасаде. На причале у корпуса горели прожекторы. Стояли две полицейские машины, белые с синей и жёлтой полосой. Стояли люди с камерами, человек двадцать, за металлическим барьером.

— Журналисты, — сказал Арне. — Месяц стоят. Каждый день. Им нечего снимать, а они стоят.

— Нас увидят.

— Вас и так увидят. — Арне сбросил ход. — Вы зачем приехали, парень? Прятаться?

Лео посмотрел на причал. На прожекторы. На камеры.

— Нет, — сказал он.

— Тогда стой на палубе и не опускай голову, — сказал Арне.

* * *

Их встретила женщина в полицейской форме.

Невысокая, широкая в плечах, лет пятидесяти пяти, в тёмно-синей куртке с нашивкой POLITI на груди и в вязаной шапке, совершенно не полицейской, ярко-красной. Лицо обветренное, нос в веснушках. Она стояла у края причала, расставив ноги, руки в карманах, и смотрела, как «Тове» швартуется. Когда Лео спрыгнул на бетон, она не сдвинулась с места.

— Лео Фальк, — сказала она по-английски. Медленно, отчётливо, как говорят люди, для которых английский рабочий, а не родной.

— Да.

— Инспектор Сигрид Ольсен. Полиция Тромсё. — Она не протянула руку. — Вас разыскивает Конклав Домов. Вознаграждение два миллиона евро. Норвегия не участник соглашения об экстрадиции по статье тридцать девятой. Норвегия вообще ни в чём не участник, если её не спросили. — Она смотрела на него. — Меня никто не спрашивал. Значит, вы на моём причале, а не в розыске. Пока.

За барьером защёлкали камеры. Кто-то крикнул его имя. Потом ещё кто-то. Лео не опустил голову.

— Пока — это сколько? — сказал он.

Ольсен чуть прищурилась.

— Пока Осло не передумает. — Она кивнула на корпус рыбзавода за спиной. — Они там. Четырнадцать. Ждут вас третий день. С тех пор как старик позвонил моему начальнику и сказал, что вы идёте. — Она посмотрела на Дариуса, который спрыгнул на причал следом за Лео. Долго. На седую прядь. На глаза, сейчас обычные, тёмные. — А этот?

— Мой друг.

— Ваш друг тоже в розыске, — сказала Ольсен. — И ваш друг тоже бешеный. Я видела трансляцию. Я двадцать восемь лет в полиции, мистер Фальк. Я видела, как в девяносто девятом, в мой первый год, китобой разрубил жену топором, потому что она выбросила его сигареты. Я видела, как три подростка утопили собаку в проливе ради видео. — Она помолчала. — Я никогда не видела, чтобы звери выносили людей на руках. Я не знаю, что это было. Я хочу знать.