Стая

— Капитан, — сказала Магда. — Арне говорит, в конце мая солнце перестанет садиться.

— Двадцать седьмого, — сказал Арне, не вынимая трубки. — До семнадцатого июля. Полярный день. Ни одного заката.

— Ни одного Вечного, — сказала Магда.

Арне кивнул.

— Ни одного. Они на север летом не ездят. Кто поедет туда, где солнце не садится? Только сумасшедший. Или старик, которому уже всё равно. — Он выпустил дым. — Будете здесь сидеть до августа, как в крепости. Никто не придёт.

— А мы? — сказал Лео.

Арне посмотрел на него одним глазом.

— А вы будете сидеть, — сказал он. — Тоже как в крепости. Из крепости, парень, выходить так же трудно, как в неё входить. Я рыбак, я знаю. Сеть держит рыбу с обеих сторон.

* * *

Над кроватью Лео на стене висели три вещи.

Донорская карта отца. Пожелтевший картон, сложенный вдвое, с тремястами двенадцатью пробитыми клетками. Фотография латунных песочных часов на лабораторном столе, распечатанная на принтере Арне, который жевал бумагу: песок сыплется, верхняя колба почти полная. И карта.

Карту Лео нарисовал сам, от руки, на обратной стороне морской карты Арне. Карфакс. Остров, фьорд, Бастион, пять башен Домов, Гавань, мыс с рыбзаводом. Чёрный банк Нокс, в скале под западным склоном. Его Лео обвёл красным. Рядом мелким почерком было написано всё, что он знал. Знал он мало.

Хранилища в скале. Вход с набережной? Через галерею? Охрана: тени. Порог: банк — не жильё, право порога не действует. Мия: где? Какой уровень?

Ада сказала: Чёрный банк.

Ада сказала это на скале, в шесть утра, за минуту до того, как выпила. Лео держался за эти слова три недели. Они были единственным, что у него было.

Он сидел на кровати и смотрел на карту и думал о том, что не может туда попасть. Карфакс в двухстах километрах к северо-западу, в открытом море. Остров Домов, на котором сейчас сидят все пятеро глав, и Tal Security, и тени Нокс, и Элиас, и Ингрид. И Ада. Лео Фальк, восемнадцать лет, награда два миллиона евро. Он не мог туда попасть, и он не мог перестать об этом думать.

Он считал. Он ловил себя на этом и не мог остановиться. Двести километров. Четыре часа на сейнере в хорошую погоду. Тридцать шесть дней с Равноденствия. Двадцать шесть дней «Пустого ящика». Мие двенадцать лет и семь месяцев. Сколько миллилитров крови можно взять у двенадцатилетней девочки в неделю, чтобы она не умерла.

Он остановился на последнем числе. Встал и вышел на мостки.

* * *

Мать позвонила в воскресенье, как всегда. В девять вечера, через цепочку Нин из трёх номеров, двух серверов и спутника. Голос шёл с задержкой в полторы секунды.

— Ничего, — сказала Ханна. — Я была у «Меридиана» опять. Брюк не вышел. Вышел охранник Tal. Сказал, если приду ещё раз, меня внесут в список.

— Какой список?

— Не знаю. Не сказал. — Полторы секунды. — Маттиссен говорит, у них много списков.

— Маттиссен у тебя часто бывает?

Пауза была длиннее полутора секунд.

— Он помогает, — сказала мать. — Он чинил кран в ванной. И он знает, как у них всё устроено. В Tal. Он пишет письма. Адвокатам, в Bürgerschaft, в Брюссель. Никто не отвечает, но он пишет.

Лео ничего не сказал. Мать тоже. Потом она сказала, тише:

— У нас на стене дома написали. На торце. Большими буквами, краской из баллончика, синей. КАПИТАН ВЕРНЁТСЯ. Херр Петерсен хотел закрасить, потому что управляющая компания грозит штрафом. Фрау Оконкво не дала. Стоит теперь. Вчера кто-то подписал снизу, другим цветом: С СЕСТРОЙ.

Лео сидел на кухне у окна. За окном садилось солнце. В двадцать один ноль восемь. Он замечал.

— Мам. Я её найду.

— Я знаю, — сказала Ханна. — Ты это уже говорил.

— Я скажу ещё раз.

— Говори, — сказала мать. — Мне нравится, как ты это говоришь. Как отец. Он тоже говорил, когда что-то решал. Один раз, тихо, и потом делал. — Полторы секунды. — Только ты не он. Ты помни. Ты не он.

После звонка Лео долго сидел у окна. Солнце село. Над горами стало синим, потом тёмно-синим. В домике все разошлись по местам. Нин у ноутбука. Каспар у печки с карабином и банкой масла. Магда на верхней полке с норвежским словарём. Арне на мостках с трубкой. Дариус на своей нижней полке, лицом к стене, в наушниках, в которых была тишина.

Лео лёг. Смотрел в потолок. На потолке над ним было тёмное пятно от протечки, похожее на остров. Он не стал считать, на какой.

* * *

Стук в дверь был в час ночи.

Лео не спал. Он услышал не стук. Он услышал раньше, за полминуты до стука: что-то изменилось в воздухе. Холод. Не тот, что шёл с воды. Сухой, плотный, неподвижный. Такой стоял в лобби «Меридиана». Такой стоял в коридорах Бастиона, когда за поворотом был кто-то из Вечных.

Он сел на кровати.

Дариус уже сидел на своей. Наушники валялись на полу. Глаза у него были белые. Не до конца, наполовину, как будто белое медленно наливалось в чёрное. С волос на виске сыпались мелкие искры.

— Вечный, — сказал Дариус одними губами. — На мостках.

Каспар у печки уже стоял, с карабином в руках, ствол в пол. Нин проснулась, подняла голову от ноутбука, на щеке у неё отпечаталась клавиатура. Магда свесилась с верхней полки. Арне сидел на своей кровати у окна и смотрел на дверь. Трубки у него во рту не было.

Стук повторился. Три раза. Неторопливо. Вежливо.

Лео встал и подошёл к двери. Дариус встал за ним. Лео поднял руку, не оборачиваясь, и Дариус остановился. Белое в его глазах дрожало, как вода в стакане на столе в поезде.

— Кто? — сказал Лео через дверь.

— Ты знаешь кто, кандидат, — сказал голос.

Женский. Низкий, ровный, с французским выговором, который Лео слышал полгода по три раза в неделю, в классе этикета и в коридорах Бастиона. Голос, который в ночь Последнего заката, на приёме, с бокалом, к которому она не притрагивалась, сказал ему: «Не пей ничего, что тебе нальют на этом острове».

Сабина Нокс.

Лео стоял у двери. Через тонкие доски он чувствовал её. Холод. Тишину. Терпение. Как у кошки у мышиной норы.

— Вы не можете войти, — сказал он.

— Не могу. — Голос был спокойный. — Это дом херра Арне Сольберга. Его дед построил его в тысяча девятьсот двадцать шестом году. Херр Сольберг живёт здесь. Без его приглашения или приглашения кого-либо из живущих я не переступлю порог. Хартия, статья двенадцатая. И тело. Ты знаешь это лучше меня, кандидат. Ты на этом строил свои планы в декабре.

Лео посмотрел на Арне. Старик сидел на кровати неподвижно и смотрел на дверь одним глазом. Он медленно покачал головой.

— Я не приглашу вас, — сказал Лео.

— Я и не прошу. — Сабина помолчала. За дверью была тишина, только вода тёрлась о сваи. — Я прошу другого. Пригласи меня, кандидат. Или выйди.

Лео положил ладонь на дверь. Доски были холодные.

— Зачем?

— У меня письмо, — сказала Сабина Нокс. — От твоей сестры.

Глава 2. Порог

Лео открыл дверь.

Не широко. Ровно настолько, чтобы выйти. Холод ударил в лицо, ночной, апрельский, с запахом водорослей и соли. За дверью начинались мостки: широкие серые доски на сваях, мокрые от росы, тянулись вдоль всего домика и уходили к лодочному сараю. Над водой висел тонкий туман. Луны не было. Были звёзды, много, и на севере, низко над горами, слабая зелёная полоса сияния.

Лео переступил порог и закрыл за собой дверь.

Он слышал, как за ней Дариус втянул воздух сквозь зубы. Слышал, как Каспар сказал «Фальк» таким голосом, каким говорят «стой». Он не обернулся.

Сабина Нокс стояла в трёх шагах, у перил.

Она была такой же, как на приёме в ночь Последнего заката. Невысокая, прямая, в тёмном платье с высоким воротом, без украшений. Седые короткие волосы. Лицо деревенской учительницы, которая тридцать лет ставит двойки и ни разу не повысила голос. Только теперь поверх платья на ней было длинное чёрное пальто, а на руках тонкие кожаные перчатки. В левой руке она держала плоский картонный конверт.

Она посмотрела на него сверху вниз, хотя он был выше на голову.

— Ты вырос, кандидат, — сказала она.

— Я не вырос.

— Вырос. — Сабина чуть наклонила голову. — В Бастионе ты смотрел на руки. Сейчас ты смотришь в лицо. Это и есть рост. Остальное сантиметры.

Лео не ответил. Он стоял на мостках в футболке и спортивных штанах, босиком, и чувствовал, как холод от мокрых досок поднимается по ногам. Он чувствовал и другой холод, тот, что шёл от неё. Ровный, сухой, неподвижный. Как воздух в банковском хранилище.

— Как вы нас нашли?

— Херр Сольберг заказывает рыбий жир в аптеке в Лекнесе. Двенадцать упаковок в месяц. Раньше заказывал одну. — Сабина чуть пожала плечами. — Нокс владеет банками, кандидат. Банки видят деньги. Деньги видят всё. Не волнуйся. Кроме меня, этого никто не заметил. Пока.

— А Корвин?

— Корвин дала слово не искать. Ингрид держит слово. Она многое сделала за четыреста лет, но слово держит. — Сабина помолчала. — Нокс слова не давала.

* * *

Она протянула конверт.

Лео взял. Картон был холодный. На нём не было ничего: ни адреса, ни марки, ни имени. Только сзади, на клапане, вместо печати был оттиснут маленький знак. Круг. Закрытый, ровный, без начала и конца.

Он открыл конверт.

Внутри лежал лист плотной бумаги для акварели, сложенный вдвое. Лео развернул его, и руки у него стали неловкими, деревянными, как в мороз.

Он узнал её почерк раньше, чем рисунок.

Внизу, большими печатными буквами, старательно, как она писала на обложках всех выпусков: ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ. Рядом, в маленьком красном круге, восклицательный знак. Красным фломастером. Нажим такой, что бумага с обратной стороны выпуклая.

А над буквами башня.

Стеклянная, высокая, янтарная. С огнями в окнах. Лео посчитал этажи, не думая, по привычке, как всегда считал: сорок шесть. Под башней река, широкая, синяя, с кранами на дальнем берегу. Краны были нарисованы аккуратно, жёлтым, с длинными стрелами, как отцовский кран в порту. На реке маленький синий корабль. На палубе четверо.

Парень в плаще. Смотрит вперёд, на башню. Рядом худой, в рыбацкой робе, с серыми волосами и белыми светящимися глазами. Огромный, в свитере, с медным карабином за спиной. И маленькая, в капюшоне, с ноутбуком под мышкой.

Лео смотрел на четверых на палубе и не мог дышать.

Она не видела их вместе. Ни разу. Она видела Дариуса два года назад, весёлым, черноволосым, с битами в телефоне. Нин и Каспара она видела только по телевизору. Но она нарисовала их. Всех. На одном корабле. И Дариус у неё был седой.

На сорок четвёртом этаже башни, в одном окне, стояла девочка в толстовке до колен. Смотрела на реку.

А на крыше, в самом углу листа, сидела маленькая тень. Чёрная. С тёмными глазами. Сложив руки на коленях.

Лео перевернул лист.

На обороте, в углу, карандашом, мелко, будто торопливо:

Капитан. Тут кормят. Мама как? Не лети. М.

* * *

Он долго стоял и держал лист. Туман над водой шевелился. Где-то в лодочном сарае скрипнула доска. Сабина ждала. Она умела ждать. Это у них было общее, у Вечных, а у Нокс особенно. Они стояли, как стоят камни.

— Это «Меридиан», — сказал наконец Лео.

— Это «Меридиан».

— Сорок четвёртый.

— Сорок четвёртый. — Сабина кивнула. — Северо-западная сторона, окна на порт и на Вильгельмсбург. Она сама выбрала комнату. Ей предложили три, она выбрала ту, из которой видно ваш дом. Вернее, не дом. Огни в той стороне. Она каждый вечер находит их. Считает.

— Ада сказала: Чёрный банк.

— Ада Корвин сказала то, что знала. В ту ночь девочку действительно должны были везти на Карфакс, в хранилище. Так было решено в одиннадцать вечера. В половине второго Мадлен передумала. — Сабина помолчала. — Мадлен редко передумывает. Раз в сто лет. В этот раз передумала.

— Почему?

— Она сказала: «Девочке нужно окно».

Лео сложил лист. Аккуратно, по старому сгибу. Убрал в конверт.

— Её кормят, — сказал он. — Что ещё с ней делают?

Сабина посмотрела на него прямо. Тёмные глаза, усталые, очень серьёзные. Без зелёного отсвета: света на мостках не было, отражаться было нечему.

— Каждое утро, в семь, приходит медсестра. Берёт одну пробирку. Десять миллилитров. — Она сказала это ровно, без паузы. — Я не буду тебе врать, кандидат. Я вообще стараюсь не врать. Это дорого и утомительно. Её кровь берут. Немного. Ей не больно. Она сама протягивает руку. Она привыкла, говорит, у неё астма, её всю жизнь колют.

Лео смотрел на неё.

Десять миллилитров в день. Семьдесят в неделю. Двести восемьдесят в месяц. Он посчитал, не успев остановиться. Двести восемьдесят миллилитров в месяц у двенадцатилетней девочки весом тридцать восемь килограммов. Это было меньше, чем одна его донация. Это было бы ничего, если бы это было раз. Это было каждый день.

— Кто её пьёт? — сказал он.

— Никто, — сказала Сабина. — Её не пьют. Её изучают. Мадлен попробовала один раз, каплю. Больше никто не прикасался. Пробирки уходят в лабораторию на тридцать восьмом этаже и там… — Она чуть поморщилась. — Я не знаю, что там. Я не учёный. Я сторожевая собака.

* * *

— Что ей нужно? — спросил Лео.

— Мадлен?

— Мадлен.

Сабина помолчала. Отвернулась к воде. Сияние над горами медленно сползало вниз, бледнело.

— Я при ней триста двадцать пять лет, кандидат, — сказала она. — Она Продлила меня в Париже, в тысяча семьсот втором году, на улице Сен-Дени, в доме с синими ставнями. Я знаю, как она пьёт, как спит, как молчит. Я знаю её почерк. Я знаю, что она любит смотреть на воду и не любит колокола. Я не знаю, чего она хочет. Никто не знает. Ингрид думает, что знает. Северин думает, что знает. Они ошибаются уже триста лет, и она им ни разу не сказала.

— А что она сказала вам? Для меня?

Сабина повернулась к нему.

— Она сказала: «Передай мальчику, пусть приходит сам. Никто не умрёт».

Лео стоял на мокрых досках и ждал продолжения. Продолжения не было.

— Всё?

— Всё. Она не говорит лишнего. — Сабина чуть улыбнулась одними губами. — Это её главное оружие. Люди сами дорисовывают то, что она не сказала. Обычно хуже, чем было бы.

— Почему вы не сдали нас? Два миллиона. За каждого. Нокс владеет банками, вы сами сказали.

— Нокс владеет третью мира, кандидат. Восемь миллионов евро Нокс не интересны. — Сабина посмотрела на домик. На тёмное окно, за которым, Лео знал, стояли все пятеро и слушали. — Мадлен не продаёт того, что хочет купить сама.

* * *

Он хотел сказать что-то резкое. Что его не купишь. Что Мию не купишь. Что он придёт не сам, а со всей Стаей, и разнесёт её стеклянную башню до сорок шестого этажа. Он открыл рот и понял, что ничего этого не скажет. Это было бы глупо. Сабина стояла перед ним, триста двадцать пять лет, и смотрела так, будто уже слышала всё, что он может сказать, от других мальчиков, в других веках.

— Скажите ей, что я приду, — сказал Лео. — Не один. И не так, как она хочет.

— Скажу. — Сабина кивнула. — Ей понравится. Ей нравится, когда спорят. С ней давно никто не спорит.

Она повернулась, чтобы уйти. Потом остановилась.

— Ещё одно, кандидат. Не от неё. От меня.

Лео ждал.

— В ночь Равноденствия я посадила твою мать на катер и проводила до Будё. — Сабина говорила, глядя на воду. — Это было моё. Не её. Мадлен не приказывала. Я сделала сама, потому что ты не выпил, а я тебе сказала не пить. — Она помолчала. — А это, — она кивнула на конверт у него в руке, — её. Не путай. Если когда-нибудь будешь решать, кому из нас верить, помни, что это разные вещи.

— Почему вы мне помогаете?

Сабина обернулась. Впервые за весь разговор Лео увидел на её лице что-то похожее на чувство. Короткое. Она его сразу убрала.

— Я тебе не помогаю, — сказала она. — Я тебе ничего не должна, и ты мне ничего не должен. Я просто старая женщина, которая давно не видела, чтобы кто-нибудь не выпил. И ещё. Рут Майер тоже тебя ждёт. Ты знаешь, она звала. Там, где две женщины ждут одного мальчика, обычно кто-то умирает. Обычно не женщины.

Она шагнула к краю мостков. Туда, где у лодочного сарая стояли сушилки для трески, высокие деревянные рамы, пустые сейчас, в апреле, только кое-где на перекладинах висели забытые прошлогодние головы, высохшие, белые, с открытыми ртами. Под рамами лежала густая тень.

Сабина вошла в эту тень. И не вышла.

Лео стоял и смотрел на сушилки. Головы трески качались на ветру. Тень была пустая.

* * *

В домике никто не спал.

Они сидели на кухне вокруг стола, как на совете. Арне зажёг керосиновую лампу, потому что электричество в Рейне по ночам иногда отключали, и в жёлтом свете лица у всех были старше. Лео положил конверт на стол. Открыл. Развернул лист.

Никто ничего не сказал. Нин наклонилась над рисунком. Каспар встал за её спиной. Магда смотрела с другого края стола. Дариус стоял у двери, прислонившись к косяку, и белое в его глазах уже ушло, но не до конца, в уголках ещё что-то светилось.

— Это мы, — сказала Нин наконец. Очень тихо.

— Это мы, — сказал Лео.

— Она нарисовала мне ноутбук. — Нин потрогала край листа пальцем. — Правильный. Тринадцать дюймов. Даже наклейка с котом на крышке. Как она увидела наклейку? Её в эфире не было.

— Была, — сказал Каспар. — В аппаратной Белого театра. Когда ты выдёргивала шнур у Жюльена, камера взяла тебя сзади. Крупно. Три секунды. — Он помолчал. — Я пересматривал.

Нин посмотрела на него. Ничего не сказала.

Дариус оттолкнулся от косяка и подошёл к столу. Посмотрел на рисунок. На худого, в рыбацкой робе, с серыми волосами и белыми глазами.

— Седой, — сказал он.

— Она видела тебя на трансляции, — сказал Лео. — На Белом театре. Во дворе бастиона.

— На трансляции я был чёрный. — Дариус смотрел на рисунок. — Седина пошла через неделю после.

Никто не ответил. Арне выпустил дым. Лампа шипела.

— Ладно, — сказал наконец Лео. — Ладно. Значит, так.

* * *

Он снял со стены свою карту. Морскую карту Арне, на обороте которой был нарисован Карфакс. Положил на стол рядом с рисунком. Взял ручку. Зачеркнул красный круг вокруг Чёрного банка. Перевернул карту лицевой стороной вниз, на чистый угол, и написал: Гамбург. HafenCity. «Меридиан». 46 эт. Мия — 44, северо-запад.

— Что мы знаем, — сказал он.

— Нижние этажи держит Tal, — сказал Каспар сразу. — Я там был. В четырнадцать лет, с отцом, на инспекции. Лобби, парковка, первые пять этажей, лифтовой холл. Охрана смертная, смены по двенадцать часов, двадцать четыре человека в смене. Камеры. Сканеры на входе. Выше пятого я не поднимался. Выше пятого Нокс.

— Что у Нокс?

— Тени. — Каспар пожал плечами. — Фрау ван Ален и её люди. В тень не выстрелишь. Отец говорил, если в здании Нокс гаснет свет, надо уходить, не думая.

— Системы, — сказала Нин. Она уже открыла ноутбук. — «Меридиан» не на «Мнемозине». Нокс никогда не пускал Корвин к своим серверам. У них своё. Банковское. Старое, тяжёлое, хорошо защищённое, как всё у банков. Отсюда я туда не попаду. Мне нужно быть рядом. В городе. В радиусе километра, лучше ближе.

— Значит, Гамбург.

— Значит, Гамбург.

— Гамбург, — сказал Арне, — это граница. Это паром, или самолёт, или машина через Данию. Это камеры на каждом вокзале и награда за ваши лица в каждом телефоне. — Он постучал трубкой о край стола. — Я старый, я не умею летать на самолётах и ездить по Дании. Я умею по морю. По морю я довезу вас до Бергена. Дальше нет.

— Дальше Стая, — сказал Дариус.

Все посмотрели на него.

— У Стаи есть дороги. — Дариус говорил тихо, глядя на рисунок. — Как у контрабандистов. Грузовики с рыбой. Рефрижераторы. Паромы, где у грузчиков свои люди. Квартиры. Подвалы. Я по ним ходил полтора года. Я знаю, как это работает. — Он поднял глаза на Лео. — Только дороги не мои, брат. Дороги её.

Тишина.

— Матери, — сказал Лео.

— Матери. Каждая квартира, каждый грузовик, каждый грузчик в Хиртсхальсе. Всё через неё. Через «Пепел». Половина Хафенской стаи ушла с ней на Белом театре, а за ней пошла вся Европа. Я слышу. — Дариус помолчал. — Ты хочешь в Гамбург, ты идёшь к ней. Или ты берёшь у неё её дороги. Третьего нет.

— Есть, — сказала Магда.

Она до сих пор молчала, сидела на краю скамьи, обхватив колени. Теперь подняла голову.

— Пятнадцать, — сказала она. — Те, что остались с тобой на сцене. Они из Хафенской стаи. Они знают дороги не хуже Даниэля. — Она кивнула на Дариуса. — Хеннинг знает. Хеннинг восемь лет грузил контейнеры в Вальтерсхофе, пока не обратился. Он знает каждого грузчика на линии Берген — Гамбург. Если Хеннинг скажет «это мои», они будут твои.

— Хеннинг в Тромсё, — сказал Каспар.

— Хеннинг в Тромсё, — сказала Магда. — Под охраной норвежской полиции. С четырнадцатью другими. Они тебя ждут, Капитан. Они не звали. Но ждут. Я слышу их, когда тихо.

Лео посмотрел на Дариуса. Дариус смотрел на рисунок.

— Тромсё, — сказал Лео.

— Это на север, — сказал Арне. — Не на юг.

— Сначала на север. — Лео сложил рисунок и убрал его в конверт. Конверт положил во внутренний карман отцовской куртки, которая висела на гвозде у двери. — Сначала научиться. Я держал сердце стаи один раз, на сцене, не понимая, как. Если я пойду к ней не понимая, она меня съест. Мне нужно понять. Потом юг.

Дариус ничего не сказал. Он вернулся к двери и снова прислонился к косяку.

* * *

Под утро, когда все наконец легли, Лео сидел на мостках с телефоном Нин и смотрел Lumen. Без звука.

Ленту он листал медленно, не останавливаясь. Ада у перил террасы. Зелёные зрачки. Одиннадцать секунд. Он не стал пересматривать. Очереди у банков Nox Meridian, третья неделя. Пустые синие ящики на асфальте в Берлине. Мать Лизы Бреннер у плиты с новым пирогом, улыбается в камеру. Генерал Рольф Хейл на трибуне: беспрецедентная угроза. Каспар, если бы увидел, опять ушёл бы на мостки без куртки.

Потом лента остановилась сама.

Новое видео. Двенадцать минут назад. Сорок тысяч просмотров. Сто тысяч. Двести.

Голая бетонная стена. Тусклая лампа. Женщина в сером медсестринском халате, с повязкой на плече, сидит на табурете. Лицо в тени, видна только нижняя половина: тонкие губы, острый подбородок. Голос ровный, усталый, без нажима.

Лео включил звук.

— Капитан, — сказала Мать в камеру. — Мы видели тебя на сцене. Мы видели, как ты держал наших. Ты не наш, говорят они. Ты держал наших лучше, чем держали своих они.

Пауза. Она чуть наклонилась вперёд, к камере, и свет упал ей на глаза. Серые. Человеческие. Очень спокойные.

— Город тебя помнит. На твоём доме написали, что ты вернёшься. Мы прочитали. — Ещё пауза. — Мы ждём тебя дома, Капитан. Дома всегда ждут.

Видео кончилось.

Лео сидел на мокрых досках и смотрел на чёрный экран. В нём отражалось бледнеющее небо над горами. Где-то за спиной в домике, за стенкой, кто-то перевернулся на кровати и долго не мог улечься.

Лео знал кто. Он слышал. Не ушами.

Тепло. Издалека. Тысяча километров на юг. Будто дома кто-то включил свет.

Глава 3. Перчатки

Бокал приносили в четыре утра.

Ада просыпалась за минуту до стука. Теперь она всегда просыпалась за минуту. Тело знало время точнее любых часов, точнее телефона, точнее «Мнемозины». Она открывала глаза в тёмной комнате на тридцать втором этаже Серебряной башни, смотрела в потолок и ждала. Ровно через шестьдесят секунд в дверь стучали дважды, коротко, и слуга в сером оставлял на столике у двери серебряный поднос. Высокий бокал. Тёмное. И маленькая карточка, сложенная пополам.