Стая

Лодка ушла в рассвет. Через минуту её было не видно.

* * *

Ольсен приехала с первой машиной.

Она выскочила, не дожидаясь, пока водитель затормозит, без куртки, в одной рубашке и в своей красной шапке, с пистолетом в руке. Остановилась посреди причала. Посмотрела на перевёрнутую лодку. На пепельных зверей, которые один за другим ложились на бетон и начинали меняться обратно. На своего рыжего полицейского у барьера, которого уже поднимали двое её парней. На мальчишку в чёрном, который лежал у воды и плакал.

Потом посмотрела на Лео.

Он сидел на бетоне. Дариус рядом с ним был уже почти человеком: голый, худой, серый, сжавшийся в комок. Лео снял с себя дырявую футболку и накрыл его. Сам остался голым по пояс. На левом плече, там, где была пуля, розовела свежая кожа.

Ольсен смотрела на это плечо. Долго.

— Вас ранили, — сказала она.

— Да.

— Я видела. С моста. В бинокль. — Она подошла ближе. Присела на корточки. Посмотрела на плечо вблизи. — Четыре минуты назад у вас там была дыра. Я видела.

Лео ничего не сказал.

Ольсен медленно убрала пистолет в кобуру.

— Ни одного убитого, — сказала она. — Мои парни посчитали с вертолёта. Шестеро их ранены. Двое у нас. Один утонул бы, если бы этот, — она кивнула на перевёрнутую лодку, на Хеннинга, который уже был человеком и сидел у воды, закутанный в чей-то плед, — не вытащил его за шиворот. — Она помолчала. — Двадцать восемь лет, мистер Фальк. Я никогда не видела, чтобы звери кого-то вытаскивали за шиворот.

* * *

Юсуф и рыжий, его звали Тобиас, пришли в себя к обеду. Газ выветрился из них медленно, как выветривается наркоз. Юсуф первые два часа не мог говорить и всё время мёрз. Потом сказал, что ему снилось, будто он лежит на дне колодца, а наверху кто-то закрывает крышку.

Пленных было двое. Мальчишку у воды звали Феликс, ему было девятнадцать, он был из Касселя и служил в Tal Security одиннадцать месяцев. Второй молчал. Ольсен забрала обоих. Через три часа министерство иностранных дел Норвегии вызвало представителя Конклава в Осло. Через пять часов Tal Security выпустила заявление: никакой операции в Тромсё компания не проводила, все сотрудники находятся на своих местах, а лица в чёрном, по-видимому, являются провокаторами, связанными с «Пеплом».

Феликс из Касселя, по словам Ольсен, когда ему прочитали это заявление, засмеялся. Потом заплакал. Потом попросил бумагу и написал на ней своё имя, номер жетона и имя командира.

Майор Анке Фосс. Tal Security, Гамбург.

* * *

Видео появилось в сети к полудню.

Его снял не журналист из-за барьера. Журналисты в ту ночь уехали в гостиницу. Его сняла девушка, норвежская студентка, та самая, которая открыла счёт для пятнадцати. Она жила в доме напротив, через пролив, и в три пятьдесят две проснулась от сирены, и вышла на балкон с телефоном, и у телефона был хороший зум.

Сорок секунд. Причал. Серое небо. Пепельные звери, чёрные фигуры, вспышки. Потом камера дрожит, ищет, и находит человека у стены корпуса. Он сидит на бетоне. Держит ладонь на плече. Ладонь в крови. Камера приближается. Зум. Ещё зум. Изображение рассыпается на квадраты, потом собирается. Человек убирает ладонь. На плече дыра. Тёмная, мокрая. Камера держит её. Тридцать секунд. Кровь перестаёт идти. Дыра становится меньше. Меньше. Розовеет.

Подпись была одна. По-норвежски, по-английски, по-немецки.

Это Лео Фальк. Его кровь закрывает раны. Теперь вы знаете, зачем она им.

К вечеру видео посмотрели девяносто миллионов человек. Хэштег, под которым его перепостили, появился сам, никто не знал кто первый. По-немецки, по-английски, по-испански. По-польски Лео прочитал его в комментариях у какого-то блогера из Риги.

#солнечнаякровь.

Нин позвонила из Рейне в девять.

— Ты понимаешь, что ты сделал? — сказала она.

— Я ничего не делал. Я сидел.

— Ты сидел и заживал. На камеру. — Пауза. Лео слышал, как она стучит по клавишам. — Теперь каждый Вечный на планете знает, что у тебя внутри. Не только Ингрид. Не только Мадлен. Все сорок тысяч. И все сорок тысяч стареют, Гамбург. — Она помолчала. — Тебе нельзя было показывать, что ты лечишь. Тебе можно было всё, кроме этого.

* * *

Ночью Лео не спал.

Он сидел на причале, на том же месте, где сидел накануне с Магдой. Небо было светлое: в Тромсё в середине мая уже почти не темнело. Перевёрнутую лодку вытащили краном и увезли. На бетоне остались тёмные пятна. Их пытались замыть и не замыли.

Дариус сел рядом. Он был в чужом свитере, бледный, с седой прядью, которая, Лео видел, стала шире. На полпальца. За одну ночь.

Они сидели молча.

Потом Лео почувствовал.

Тепло. С юга. Далёкое, ровное, спокойное. Свет в окне. Только теперь он не просто горел. Он звал. Не громко. Не Лео. Лео он только касался, краем, мимоходом, как касаются рукавом незнакомца в толпе.

Он звал Дариуса.

Лео не слышал слов. Вой не говорил словами. Но он слышал смысл, так ясно, как будто кто-то сказал его в самое ухо. Тёплым, усталым женским голосом. Без нажима. Как говорят матери, когда ребёнок слишком долго гуляет и на улице уже темно.

Приводи его домой, сынок.

Дариус сидел рядом, неподвижно, и смотрел на юг. Лео видел его профиль в светлой ночи. Видел, как дёрнулся угол рта.

— Ты слышал, — сказал Дариус. Не вопрос.

— Слышал.

Дариус кивнул. Долго молчал. Потом сказал, глядя на воду:

— Она сказала «его». Не «вас». Не «мы ждём». — Он повернул голову к Лео. Глаза были свои, тёмные. — Ей нужен ты, брат. Только ты. Мы ей все не нужны. Ей нужно то, что у тебя в крови.

Глава 6. Полярный день

Двадцать седьмого мая солнце в Рейне не село.

Оно опустилось к горам на северо-западе, к самой воде, медленно, как опускается уставший человек в кресло, коснулось краем моря в половине первого ночи, повисело так несколько минут, красное, огромное, сплющенное, и пошло обратно вверх. Без заката. Без темноты. Просто передумало.

Лео смотрел на это с мостков. Арне сидел рядом с трубкой.

— Всё, — сказал Арне. — До семнадцатого июля. Пятьдесят один день.

— Ты считаешь.

— Я старый. Мне можно. — Арне выпустил дым. — Это ты у нас бросил.

Лео не ответил. Пятьдесят один день. Он не собирался их считать. Он заметил число и отпустил. Почти.

* * *

Из Тромсё они вернулись десятого мая.

Ольсен не выгоняла. Ольсен вообще ничего не сказала, когда Лео пришёл к ней на третий день после рейда и сказал, что уходит. Она сидела в своём кабинете на втором этаже полицейского участка, без шапки, с кружкой кофе, и писала что-то от руки в толстой тетради. Подняла голову. Посмотрела на него. Кивнула.

— Правильно, — сказала она. — Пока вы здесь, они будут приходить. Пока вас здесь нет, они будут думать, что вы можете вернуться. Это лучше.

— А четырнадцать?

— Четырнадцать мои. — Ольсен закрыла тетрадь. — Осло вчера подтвердил: никакой выдачи. После рейда министр сам позвонил. Сказал, что Норвегия суверенное государство, а не филиал Медных казарм. Громко сказал. В эфире. — Она чуть улыбнулась. — Вечную ипотеку нам, конечно, теперь никто не отсрочит. Полтора миллиона семей будут платить, как платили. Министр знает. Сказал всё равно.

Лео не знал, что на это ответить.

— Мистер Фальк, — сказала Ольсен, когда он уже был в дверях. — Феликс из Касселя. Пленный. Он спрашивал про вас. Хочет знать, почему ваш друг его не убил. Я сказала, что не знаю. — Она помолчала. — Вы знаете?

— Нет, — сказал Лео. — Я только знаю, что он не убил.

Хеннинг проводил их до «Тове». Стоял на причале, огромный, с седой грудью под расстёгнутой курткой, и смотрел, как Арне отдаёт швартовы. Когда «Тове» уже отходил, он сказал, негромко, через полоску воды:

— Дороги теперь её, Капитан. Хиртсхальс, Берген, Кристиансанн. Я звонил своим. Трое не взяли трубку. Двое взяли и сказали, что не знают никакого Хеннинга. Она их забрала. Всех. За два месяца.

— Я знаю.

— Если пойдёшь к ней, не ходи один, — сказал Хеннинг. — И не ходи с ним. — Он посмотрел на Дариуса на носу. — С ним хуже, чем одному.

Лео не обернулся к Дариусу. Он знал, что Дариус слышал.

* * *

Нин встретила их на мостках с ноутбуком в руках.

Не поздоровалась. Не спросила про плечо. Просто развернула ноутбук экраном к Лео и сказала:

— Мне нужен ключ.

— Какой ключ?

— Не знаю. — Нин была бледная, с синими кругами под глазами. Каспар стоял за её спиной и смотрел на Лео поверх её головы с выражением человека, который трое суток слушал, как кто-то ругается на клавиатуру. — Второго мая я проверяла свою запись в «Мнемозине». Как всегда. Раз в неделю. Это привычка, не смейся.

— Я не смеюсь.

— У меня в записи появилась строчка. В поле калибровки. Где пишут комментарии к рейтингу. — Она ткнула пальцем в экран. — Вот.

Лео наклонился.

recal_note: lille_fugl // key=det_i_hojre // tmp_ref:/arch/c/nb/0417

Он прочитал. Потом ещё раз.

Lille fugl.

— Это она, — сказала Нин. — Я знаю, что это она. Больше никто. Это ссылка на файл в архиве битых записей, туда никто не ходит. Файл зашифрован. Ключ, судя по всему, вот это, — она провела пальцем по строчке, — только это не работает. Я пробовала. Как написано, с пробелами, с датскими буквами, в верхнем регистре. Двести вариантов. Это датский. Я прогнала через переводчик: «то, что в правой». В правой чего? Руке? Колонке? Это ничего мне не говорит.

Лео смотрел на строчку.

Det i højre. То, что в правой.

Он видел это одиннадцать секунд, на мостках, ночью, с телефоном Нин у самого уха. Ада у перил. На восьмой секунде она поправляет край перчатки у запястья. Правой рукой. Как Ингрид. И на десятой говорит одними губами два слова, которых «Мнемозина» не могла знать.

— Перчатка, — сказал он. — Правая. У неё в подкладке бумажка. Строчка из колыбельной. С января. Она мне показывала.

— И что там?

Лео закрыл глаза. Он видел эту бумажку один раз, в феврале, в подвале Алого госпиталя, когда Ада развернула её на ладони, чтобы он прочитал, и сразу сложила обратно. Мелкий почерк с длинными петлями, чужие буквы, которые она сама не знала, как правильно писать.

— Sov nu, min lille fugl, — сказал он медленно, по слогам, как запомнил. — Jeg er her. Спи, мой птенчик. Я здесь.

Нин смотрела на него секунду. Потом выхватила ноутбук.

— Как пишется? По буквам. — Она стучала по клавишам. — С точкой? Без? «Ег» через j? Боже, Корвин, почему нельзя было по-английски… — Стук прекратился.

Нин смотрела на экран.

— Открылось, — сказала она тихо.

* * *

Три строчки. Лео прочитал их стоя, через плечо Нин, на мостках, под солнцем, которое в шесть вечера стояло высоко и било в экран так, что приходилось щуриться.

Не Чёрный банк. Гамбург. «Меридиан», 44, северо-запад. Каждое утро в семь берут 10 мл. Опека: ван Ален. Прости. А.

Он читал это и думал не о «Меридиане». Про «Меридиан» он знал от Сабины. Про десять миллилитров знал. Про ван Ален знал. Он думал про последнее слово. Перед буквой.

Прости.

Она не врала. Он знал, что она не врала, он знал это месяц, он ни разу не думал иначе. Но он не знал, что она это знает. Что она сидит там, в Серебряной башне, на тридцать втором этаже, с бокалом в четыре утра, и думает, что он ищет сестру не там. Что она ему сказала неправду, пусть и не нарочно. Что она полезла в «Мнемозину», под носом у Ингрид, чтобы исправить.

Прости. А.

— Она рискнула, — сказала Нин. — Ты понимаешь? Корвин видит всё. Это поле в моей записи — служебное, его не читают, но если кто-нибудь когда-нибудь заведёт поиск по слову «lille» или «fugl», он найдёт. Она подставилась ради трёх строчек, которые ты уже знал.

— Она не знала, что я знаю.

— Я понимаю. — Нин закрыла ноутбук. Посмотрела на воду. — Я не о том. Я о том, что она до сих пор… — Она не договорила.

— Что?

— Ничего. — Нин встала. — Я напишу ответ. Таким же способом. В её запись. У неё теперь есть запись, она Продлённая, у всех Вечных есть. Поле калибровки. Одна строчка. Что написать?

Лео думал долго. Солнце висело над горами.

— Знаю, — сказал он. — Спасибо. Л.

— Всё?

— Всё. Больше нельзя.

Нин кивнула и ушла в домик.

Ответа не пришло. Ни через неделю. Ни через три. Нин проверяла каждый день. Лео не спрашивал. Нин сама говорила, не глядя на него, за завтраком: «Ничего». Он кивал.

* * *

Ночью двадцать девятого мая они с Дариусом поднялись на Рейнебринген.

Это была гора прямо над деревней, острая, серая, четыреста с лишним метров. На вершину вела лестница. Каменная. Тысяча девятьсот семьдесят восемь ступеней, сказал Арне, их сложили шерпы из Непала несколько лет назад, вручную, из местного камня, чтобы туристы перестали падать. Туристов в этом году не было. Туристы в этом году вообще никуда не ездили.

Лео не считал ступени. Он заметил, что их много.

Они шли молча. Дариус впереди, легко, как будто под ногами была ровная дорога, не оглядываясь. Лео сзади, тяжело дыша. Ему не нужно было останавливаться: ноги не уставали, лёгкие работали ровно, живая кровь делала своё. Но он останавливался. Каждые двести ступеней. Смотрел вниз, на деревню, на красные домики у воды, на «Тове» у причала, крошечный, как игрушка.

В час ночи они были наверху.

Солнце стояло над морем на севере, низкое, оранжевое. Всё вокруг было оранжевым. Горы, вода, острова до самого горизонта, облака. Тень от вершины лежала на воде длинным острым клином и доходила почти до соседнего острова. Ветра не было. Было тихо так, что Лео слышал, как у него в ушах стучит кровь.

Дариус сел на камень на краю. Лео сел рядом.

— Девятое ноября, — сказал Дариус через какое-то время. Не глядя на Лео. — Двадцать пятый год. Ты помнишь, где ты был?

— На смене. Санкт-Георг, Ауссен-Альстер. Две доставки.

— А я был в подсобке у кебабной на Фельделе. RedDrop. Третий раз за неделю. — Дариус смотрел на солнце. — Я не говорил тебе. Ты бы ругался. Мне нужны были деньги на студию. Помнишь, я хотел студию? Маленькую. Микрофон, пульт, звукоизоляцию в шкафу. Тысяча восемьсот евро. Я посчитал. Двенадцать раз сдать. Потом сто евро за раз, а не двести двадцать, они после третьего раза за месяц режут цену. Значит, восемнадцать раз.

Лео молчал.

— Маттиссен пришёл в десять вечера. Облава. Двадцать человек, фургоны, прожекторы. Они искали не меня. Они искали девчонку, которая неделю до этого обратилась на Реепербане. Я сидел в кресле с иглой в руке, полпакета. Кто-то закричал. Кто-то ударил дверь. Мужик, который держал точку, побежал и опрокинул штатив. Игла вылетела. Кровь на полу. Моя. — Дариус помолчал. — Я встал. Голова кружилась. Я увидел в дверях человека в медной куртке с карабином. И я подумал: это он у меня забирает. Не кебабщик, не RedDrop. Он. Они все. Вот этот.

— И упал.

— И упал. — Дариус кивнул. — Как в воду с мостков. Магда правильно говорит. Я ничего не помню. Только запах. Пахло горелым. Это от меня. Шерсть.

Солнце медленно двигалось вдоль горизонта. Тень от вершины поворачивалась на воде, как стрелка часов.

— Я девять дней был зверем, — сказал Дариус. — Девять. В подвалах Шпайхерштадта. Ел крыс. Пил из канала. Я не знал, кто я. Я не знал, что я был кем-то. Было только «есть» и «злой». Всё время злой. На воду, на крыс, на свет из решёток. На десятую ночь пришла она.

Лео ждал.

— Она не была зверем. Она пришла как человек. В сером халате. С сумкой. Села на пол у стены, в двух метрах от меня. Я рычал. Я, наверное, хотел её разорвать. Она сидела. Достала из сумки контейнер с едой. Мясо. Варёное. Положила на пол. Подвинула ко мне. И сидела. — Дариус потёр лицо ладонью. — Три ночи. Каждую ночь. Мясо, вода. И говорила. Я не помню что. Тихо. Всё время. Как радио. На третью ночь я понял, что понимаю слова. На четвёртую лёг рядом с ней. На пятую проснулся человеком. Голый, на бетоне, в собственной моче. Она накрыла меня своим халатом.

Он замолчал. Солнце висело над морем.

— Она меня кормила, брат, — сказал Дариус. — Когда я был зверь и ничего не понимал. Никто не пришёл. Ни мама, ни ты, ни Tal со своими сетками. Она пришла. — Он повернул голову к Лео. — Я знаю, что она делает. Я знаю, чего она хочет. Я знаю, что на Белом театре она кричала «режьте», и резали. Я был там. Я её ранил. А она меня кормила.

Лео ничего не сказал. Он сидел на краю горы, на камне, тёплом от солнца, которое не садилось, и смотрел на своего друга, которому по паспорту было девятнадцать, а телу двадцать два, и седая прядь у него на виске стала шириной в два пальца.

— У неё был сын, — сказал Дариус. — Ян. Семнадцать лет. Ты знаешь.

— Знаю. RedDrop.

— Сто девять раз за полгода. — Дариус смотрел на море. — Она сама мне сказала. Один раз. Сто девять. Она медсестра, она знала, что это значит. Она не знала, что он ходит. Он ей врал. Говорил, что работает в доставке. Как ты. — Пауза. — Его нашли в подсобке кебабной на Штайндамм. На стуле, с иглой в руке. Белого. Как бумага.

* * *

Письмо от Аурела пришло третьего июня. Через ту почту, которую Нин настроила на Карфаксе. Без фотографии. Длинное.

Аурел писал по-немецки, старомодно, с длинными предложениями, с точкой с запятой, которую Лео не видел в живом тексте ни разу в жизни, кроме школьного учебника.

Кандидат,

я в Венеции, в доме одного смертного друга на Джудекке; не пишу точнее, потому что Северин ищет меня с той же настойчивостью, с какой двести лет искал хорошее вино, и примерно с тем же вкусом. Друг мой — реставратор, ему восемьдесят один год, и он единственный человек на земле, которого я знал молодым. Теперь мы стареем вместе. Он говорит, что я догоняю.

Это правда. Вчера я нашёл у себя седой волос на виске; сегодня — четыре. Руки у меня дрожат над колбами, чего не случалось с тысяча восемьсот двадцать четвёртого года, и я разбил две реторты за неделю. Я сплю ночью и бодрствую днём, как вы; солнце обжигает меня, но не старит сверх положенного; я ем хлеб. Я забыл, какой он на вкус. Он прекрасен. Он отвратителен. Я не могу решить.

Я видел запись из Тромсё. Весь мир видел. Вы понимаете, что сделали: вы показали, что вы лекарство. Теперь за вами придут не только те, кто хочет жить вечно, но и те, кто хочет просто жить. Это хуже.

Но я пишу о другом. Я пересмотрел запись девять раз. На двадцать восьмой секунде, когда камера уходит с вашего плеча, она на мгновение берёт край причала, и там зверь стоит над человеком в чёрном. Вы кладёте ладонь ему на загривок. Ладонь в крови. И зверь отпускает.

Запомните это. Ваша кровь коснулась волка, и волк остановился. Не сердце — кровь. Я сто лет пытался понять, почему ампула не действовала на мышах, на крысах, на мне самом, когда я крал вашу кровь из пробирок медосмотра в октябре; и почему подействовала, когда вы сами, по своей воле, лежали на моей кушетке и смотрели на часы. Я думал, дело в дозе. В свежести. В температуре колбы. Я ошибался.

Вы мне отдали. Я не взял.

Кажется, в этом всё дело.

Я не знаю, что это значит. Я учёный, мне стыдно писать «кажется». Но я пишу.

И последнее. Нокс держит вашу сестру. Не Корвин, не Вей, не Тальмар. Нокс. Будьте осторожны с Мадлен. Я знаю её с тысяча восемьсот тридцатого года и не знаю о ней ничего. Только одно: она была при начале. Я не знаю, при каком. Но когда в тысяча восемьсот семидесятом году в Вене Конклав спорил о происхождении голода, она сидела молча весь вечер, а в конце сказала: «Вы спорите о том, чего не видели», — и ушла. Никто не посмел спросить, что видела она.

Песок сыплется. Мне нравится смотреть.

А. В.

Лео перечитал письмо трижды. Потом распечатал на принтере Арне, который жевал бумагу, и повесил над кроватью рядом с фотографией песочных часов.

Вы мне отдали. Я не взял.

Он стоял и смотрел на эти слова. Он не понимал их. Он чувствовал, что когда-нибудь поймёт, и что ему это не понравится.

* * *

Нин и Каспар ловили рыбу.

Лео видел их с мостков. Они сидели в маленькой гребной лодке Арне в сотне метров от берега, посреди залива, под солнцем, которое в два часа ночи светило так же, как в два часа дня. Каспар грёб. Нин сидела на корме с удочкой и ноутбуком на коленях. Удочку она держала неправильно, Лео видел даже отсюда. Каспар что-то ей говорил. Она что-то отвечала. Потом Каспар перестал грести, перебрался к ней на корму, лодка накренилась, Нин вскрикнула и схватилась за борт, и Каспар взял её руки в свои и показал, как держать удочку.

Он не отпустил её руки, когда показал. Она не отняла.

Лео отвернулся.

Утром Нин сидела за кухонным столом, как всегда, с ногами на стуле, и смотрела в экран. Не новости. Какой-то список, таблицу на китайском.

— Что это? — спросил Лео.

— Шэньчжэньский комитет по занятости. — Нин не подняла головы. — Отец потерял работу. Восьмого мая. Его уволили с завода, где он двадцать два года собирал платы. Причина: «несоответствие кровного рейтинга члена семьи». Член семьи — это я. — Она закрыла таблицу. — Я не могу ему позвонить. Если позвоню, их найдут через минуту. Я не могу перевести деньги. Если переведу, найдут через час. Я могу только смотреть. Каждое утро. Как он стоит в очереди на бирже. У них там камеры, я их взломала.

Лео сел напротив.

— Нин.

— Не надо. — Она закрыла ноутбук. — Он знал. Когда я в пятнадцать лет взломала свой рейтинг, он знал, что это кончится чем-то таким. Он сказал: «Ты всё равно сделаешь, значит, делай хорошо». — Она помолчала. — Я сделала хорошо. Видишь, как хорошо.

* * *

Двадцать пятого июня Лео собрал всех на кухне.

Солнце било в окно, хотя было одиннадцать вечера. Арне задёрнул штору. Стало оранжево и тесно.

— Я иду в Гамбург, — сказал Лео.

Никто не удивился.

— Хеннинг сказал, дороги её. Сабина сказала, она меня ждёт. Видео с причала видел весь мир, значит, теперь меня ждут все. — Он посмотрел на Дариуса. — Она зовёт тебя. Каждую ночь. Я слышу. Она хочет, чтобы ты привёл меня домой.

Дариус не ответил.

— Если она ждёт меня домой, — сказал Лео, — я приду домой. Сам. Через её дороги, через её людей. Мне нужно увидеть её. Мне нужно понять, чего она хочет. Мне нужен Гамбург, и он мне нужен изнутри.

— Это ловушка, — сказал Каспар.

— Это всё ловушка. «Меридиан» ловушка. Мадлен ловушка. Тромсё был ловушкой. — Лео пожал плечами. — Отец говорил: если в порту все краны заняты, иди к тому, у кого очередь короче.

— Это не он говорил, — сказала Нин. — Ты это придумал.

— Придумал. — Лео почти улыбнулся. — Но звучит как он.

Он посмотрел на Нин и Каспара.

— Вы идёте отдельно. Через Копенгаген. У Нин есть документы.

— Будут через три недели, — сказала Нин. — Хорошие. Не как в прошлый раз.

— Через три недели. Встретимся в Гамбурге. Арне везёт нас с Дариусом до Бергена. Дальше… — Он посмотрел на Дариуса. — Дальше она.

Дариус долго смотрел на него. Потом закрыл глаза.

Лео почувствовал это. Не услышал, почувствовал, как чувствуют сквозняк в комнате, когда кто-то за спиной открыл окно. Дариус отпустил что-то в себе. Протянул. Через тысячу двести километров, через горы и море, туда, на юг, к тёплому свету.

Мы идём.