Ирландские мифы. От Племен Богини Дану и Кром Круаха до «кельтских сумерек» и Самайна

Есть еще один особый момент, который может быть значим, хотя тоже вызывает вопросы: это ключевая связь между Лугом и величайшим героем уладов – Кухулином[68]. Согласно великому эпосу «Похищение быка из Куальнге» (Táin Bó Cúailnge), Кухулин был сыном Луга. Но согласно гораздо более краткой саге «Зачатие Кухулина» (Compert Con Culainn), он также в каком-то смысле был его смертной инкарнацией. Мы никоим образом не можем предположить, к какому времени относится эта традиция: оба текста, в котором она содержится, – сложные работы, возникшие в христианском и монашеском окружении, и самые базовые аспекты роли Луга там неясны. В «Похищении» Луг является своему сыну Кухулину, который лежит с тяжелой раной. Бог не только исцеляет его, оставив юношу в целительной коме на три дня, но также принимает облик своего сына и сражается вместо него на поле боя[69]. Эта интерлюдия может быть древней темой, но христианские составители «Похищения» очень старались насытить текст правдоподобной «языческой» атмосферой. Исцеление Кухулина Лугом так сильно напоминает эпизоды из античного эпоса, что средневековое литературное подражание тут вполне вероятно[70].

В истории с зачатием Кухулина все еще более мутно, и вполне возможно, что автор саги старался изобразить языческих богов в смешном виде[71]. Лугу, который якобы samildánach, «одаренный множеством талантов», потребовалось минимум три попытки, чтобы зачать сына, который также (судя по всему) есть он сам[72]. Первый ребенок умирает в детстве, в то время как второй – зачатый без сексуальной связи – быстро становится жертвой выкидыша, устроенного матерью, которую смущает то, что она невинная невеста и при этом явно беременна. Третий – это Кухулин, зачатый с помощью обычного сексуального акта между людьми, и его можно назвать сыном Луга только в довольно переносном смысле. Исторически исследователи ирландской литературы готовы были видеть в этом «тройное рождение» – архаическую мифическую тему, которая выделяет героя как особенного. Вместо этого мы можем иметь дело с постоянным эхом рассказов о детстве Христа в Евангелиях, которые используются здесь, дабы подчеркнуть, что языческий Луг едва ли может справиться с тем, что христианскому Богу удалось так легко, – а именно воплотиться и родиться от девы в образе ребенка, который одновременно является и Богом, и человеком[73]. Кстати, средневековые ирландцы как раз считали, что жизни Кухулина и Христа разворачивались в одно то же время и что герой (как и Христос) прожил тридцать три года[74].

И тем не менее остается возможность, что за связью Луга и Кухулина лежит подлинная древняя традиция дохристианского Луга как божественного предка, который мог воплощаться в героях и правителях. Назвать благородного новорожденного Луккрет означало надеяться, что он будет «обликом подобен Лугу». Здесь мы можем порассуждать дальше: если христианство устранило мобильную религиозную элиту – друидов, которые связывали вместе религиозные традиции разных племен, – то это могло способствовать «развалу» и божественного дохристианского Луга. Открылась дорога для местных версий бога: они пошли разными путями, развились во множество разных смертных персонажей-предков с разными региональными и генеалогическими значениями.

Если наши рассуждения верны, то этот раскол на несколько легендарных персонажей – лишь один путь, по которому пошел дохристианский Луг. В период христианизации Луг также возродился и как литературный персонаж, сохранивший явно сверхъестественный статус, который утратили такие герои, как Луйгне Фер Три и Лугайд Мак Кон. Силой, которая привела к кристаллизации литературного Луга, возможно, было восхождение Уи Нейллов, разделенной на множество ветвей королевской династии, которая достигла господства как отдельный королевский дом в Северной Ирландии в первой половине VI века – примерно в то же самое время, когда христианство прочно утвердилось среди элит острова. Уи Нейллам было суждено править на троне верховного короля Тары почти полтысячелетия[75]. Сверхъестественный Луг в средневековой литературе во многом был их Лугом. В качестве такового он отнюдь не был культурным ископаемым: это была фигура, отфильтрованная через сеть политической пропаганды, дабы поддержать притязания Уи Нейллов на королевскую власть в Таре[76].

Обращение друидов в христианство. Гравюра 1758 г.

Wellcome Collection (по лицензии CC-BY–4.0)

Но почему потребовалось переделывать бывшего бога? Трудно переоценить важность такого учреждения, как королевская власть в ранней ирландской культуре: король воплощал собой ось, вокруг которой вращалось светское общество, и власть верховного короля Тары была самым высшим примером такой власти в идеологии, даже если в политике его власть сохранялась не всегда[77]. Барт Яски пишет, что короли были «главными героями в ранних ирландских анналах, главными персонажами в повествовательной литературе, фокусом для хвалебных поэм, причиной для существования генеалогий, целью похвалы или проклятия в агиографии и центром светской власти в юридических трактатах»[78]. По крайней мере, в литературе король часто изображался как «сакральная» фигура, чья власть была освящена договором с областью сверхъестественного; он служил посредником между обществом и природой[79]. Ядро изначально языческих понятий продолжало быть связанным с институтом королевской власти, и не в последнюю очередь это поддерживала идея «правды короля» (fír flathemon) – справедливого равенства, в котором праведность правителя отражалась в успехе его правления. Успех, в свою очередь, зависел от того, насколько правитель избегал «запрещенных» действий, «гейсов» (gessi), согласно личному списку – еще одна дохристианская идея. Но у церкви также были собственные четкие понятия по поводу природы монархии: в результате есть документально подтвержденный период, где ранняя ирландская идеология королевской власти охватывала как местные, так и церковные элементы[80].

Филип О’Лири заметил, что, согласно ирландским сагам, «совершенная королевская власть лежит за пределами человеческих возможностей»[81]. Целью существования литературного Луга, возможно, было воплощать собой мощное местное измерение идеальной королевской власти, точно так же как ветхозаветный царь Давид олицетворял христианскую сторону. Луг мог оставаться доступен воображению людей в период обращения в христианство из-за прочной ассоциации с великим ежегодным óenach («ярмарка»), который происходил в Тальтиу (ныне Телтаун в графстве Мит). «Ярмарка Тальтиу» была самой знаменитой из таких собраний; было и несколько других. В исторический период сам оэнах предполагал не только серьезные политические, церковные и юридические дела: наряду с торговлей там были скачки на конях и колесницах, другие игры и развлечения[82]. В политическом плане Тальтиу стала ключевым сосредоточением королевской власти и одним из основных мест для собраний Уи Нейллов примерно к 700 году, но кажется очевидным, что ее корни – особенно связь с Лугом – восходят к языческому периоду. Согласно более поздней традиции, Тальтиу звали приемную мать Луга, а Луг сам установил эти игры как часть ее погребального обряда[83]. Древность конкретно этой идеи спорна, однако оэнах в Тальтиу, безусловно, устраивался каждый год в Лугнасад (что, возможно, значит «празднество Луга») в начале августа[84]. Само название праздника подчеркивает его связь с Лугом, хотя изначальное значение элемента nasad нам уже неясно[85]. Обычай устраивать ритуальные собрания на Лугнасад, скорее всего, древний; помимо всего прочего, это самое очевидное и удобное для поездок время года.

Следует подчеркнуть, что в исторический период собрание на Лугнасад в Тальтиу не было – ни в каком смысле – «языческим» праздником; действительно, в Тальтиу была церковь, и один раз она даже была местом проведения церковного синода, возможно, состоявшегося одновременно с самим оэнахом[86]. Однако поразительно то, что Луг продолжал открыто ассоциироваться с этим праздником уже после того, как тот перестал подразумевать его почитание в качестве бога. Это предполагает, что в VI и VII веках ирландцы в своем воображении могли проводить четкую грань между язычеством и христианством и, что удивительно, почти без страха соскользнуть обратно в язычество.

Царь Давид. Деревянная скульптура XVIII века в церкви Святого Ботольфа, Лондон.

Renata Sedmakova / Shutterstock.com

Память о Луге могла сохраниться благодаря стратегии, которую мы уже видим в писаниях ученых ирландцев в середине VII века. Они заново вообразили себе дохристианское прошлое острова как местную версию Ветхого Завета, полную историй и персонажей, отражающих Священное Писание. Им хотелось подчеркнуть уникальность ирландцев, готовых получить евангельскую истину, потому что давно уже были к ней подготовлены. Неотъемлемой частью этого стало преображение бывших божеств в людей, которые жили давным-давно, и Луг мог быть переосмыслен как культурный герой оэнаха – изобретение игры в мяч, скачек и самого собрания приписали ему[87]. Точно так же важно, что Луг мог функционировать как идеализированное отражение человека, который состязается за королевскую власть и зримо утверждает ее; прежде всего речь идет о верховном короле династии Уи Нейллов, который приходил туда, чтобы посмотреть на праздник и показать себя на людях в окружении своих вассалов[88]. Кэтрин Свифт выразительно указывает на то, что успешное проведение праздника Тальтиу само по себе было демонстрацией власти, такой, которая «могла поддержать только что взошедшего на трон короля или короля, ослабленного поражениями на других фронтах», поскольку у верховного короля должно быть политическое влияние, чтобы он смог требовать присутствия своих наиболее могущественных подданных[89]. Совершенная аристократическая мужественность, зрелая, но (в идеале) все еще полная юношеской силы, продолжала оставаться ключевым элементом социальной идентичности для людей, жаждавших власти; таким образом, Луг как «божественный» герой мог сохранить в культуре свое значение соразмерно тому, как он функционировал в качестве безупречной ролевой модели[90].

Раньше уже упоминался царь Давид: если Луг действовал как местная параллель какой-либо библейской фигуре, то это был как раз он, самый харизматичный из царей Ветхого Завета. Двадцать лет назад Ким Маккон заметил, что аспекты средневекового Луга отражают историю жизни царя Давида: оба изображались как прекрасные юноши, славные воины, праведные цари, поэты и арфисты. Самое знаменитое деяние Луга в ирландских сагах – убийство гиганта Балора пращой – является точной параллелью к убийству Давидом гиганта-филистимлянина Голиафа[91]. Благодаря этому наблюдению Маккона нам становится до ужаса ясно, насколько же вероятно, что ирландская мифология в том виде, в каком она до нас дошла, была перекроена на библейский лад. Можно предположить, что царь Давид здесь важнее, чем считалось; процесс типологической перестройки можно отодвинуть еще назад во времени, в VII век, если не раньше. Таким образом, литературный Луг может считаться возрожденной языческой фигурой – о которой помнили благодаря оэнаху и связи с ключевым учреждением, королевской властью – с примесью историй о Давиде, важных потому, что Новый Завет подчеркивал: дом Давидов в конечном счете произвел самого Христа. Появление Луга как «национальной» фигуры в равной степени может быть обязано как ветхозаветному Давиду, так и Лугу из ирландского язычества. Языческого бога перестроили под (отчасти) местный аналог самого знаменитого из предков Христа. Пропагандисты Уи Нейллов вполне могли сконструировать (или присвоить) фигуру, которая была окружена ореолом древнего прошлого, но при этом обращена лицом в новую эру, фигуру, предвосхищавшую приход новой религии. Это должна была быть абсолютно типичная для ранней Ирландии смесь консерватизма и творчества[92]. Даже в христианской Ирландии считалось, что для идеологии королевской власти, судя по всему, полезны некоторые черты очевидного архаизма.

Классическое появление Луга, связанного с Уи Нейллами, – это сага «Безумие призрака» (Baile in Scáil), написанная в IX веке, но отредактированная в XI. Луг заманивает короля Конна Ста Битв в великолепный иномирный пиршественный зал и в облике высокого прекрасного мужчины на троне перечисляет Конну имена и годы правления будущих королей Тары[93]. Создается неизбежное впечатление, что все ирландские верховные короли – это «заместители» самого Луга. Эта история привлекает внимание к сконструированному характеру Луга в ней, подчеркивая, насколько само его существование противоречиво и неясно: он выглядит откровенно и впечатляюще божественным, но при этом сага не только отрицает, что он – сверхъестественное существо, но и утверждает, что Луг принадлежит к племени Адама и при этом уже мертв. Показательно и то, что после самого раннего периода намеки на связи Луга с притязаниями на королевскую власть других групп помимо Уи Нейллов стираются. Очень ранняя хвалебная поэма (около 600 года) отождествляет династического предка лейнстерцев непосредственно с богом в качестве «Луга-защитника» (Lug scéith, буквально «Луг щита»)[94]. Лейнстерцы были главными врагами Уи Нейллов, и после этого они, видимо, уже не притязали на Луга для себя.

Эта история, если она верна, подчеркивает, насколько обманчивой может быть категория «местного», когда мы говорим о сверхъестественных существах ирландского мифа. Конечно, природа и следы дохристианской ирландской религии – это дело предположений, и в этой книге мы и строим предположения. Здесь достаточно долго рассуждали про путь, который проделал Луг в эпоху смены религий, – и все это, чтобы попытаться прояснить основные темы этой главы и наглядно продемонстрировать, почему наши усилия понять что-то ограничивают сами себя. Коротко говоря, очень мало что дошло до нас, чтобы пролить свет на богов ирландского железного века. Обращение в христианство стало исключительно мощной культурной трансформацией, и в то время, как попытки восстановить дохристианскую идеологию очень интересны, результаты оказываются крайне неопределенными. Истории дошли до нас в рукописях, скопированных века спустя после того, как они были на самом деле сочинены, и такие тексты подвергаются бесконечным и сомнительным изменениям тональности в самой ткани нашего рассказа. Все это, конечно, становится камнем преткновения для нашего понимания.

Выше говорилось, что мы сравним мужское и женское божество. В то время как Луг является одной из наиболее известных фигур в кельтской мифологии, этого нельзя сказать о богине, само существование которой можно извлечь только из исторической лингвистики. Ее имя встроено в название раннесредневекового народа из Юго-Западного Мунстера – Корко Лойгде, что означает «семя телячьей богини»[95]. Древнеирландское «Лойгде» (в родительном падеже) указывает на более раннее божество, которое на гойдельском языке именовалось *Loigodēvā. Она бы полностью исчезла из истории, если бы старое имя богини не сохранилось в названии племени[96]. Этимология достаточно определенно говорит о том, что богиня существовала: Лойгде – это ирландское имя реки Бэндон, которая течет по той же территории, и ее, возможно, считали воплощением богини[97]. Действительно, «коровий» элемент в названии отражается в других божественных «реках-коровах» в областях, где говорили по-кельтски, – не в последнюю очередь это Бойн, «корова-белая», которая в литературе фигурирует как божественная женщина Боанд[98]. Но в дошедшей до нас литературе нет сверхъестественной женщины по имени Лойгде (или *Loígdae), хотя само имя сохранилось в названии и народа, и реки. Это может быть обусловлено тем фактом, что политическая сила Корко Лойгде пришла к закату в VII веке, хотя когда-то они господствовали; если бы вместо этого их мощь возросла, то такая фигура могла бы появиться в последующие века в текстах, написанных под их влиянием[99]. Богиня оказалась забыта настолько, что в среднеирландском трактате о значениях имен Корко Лойгде прослеживается к эпонимному предку Лугайду Лойгде, который охотился на олененка (loíg allaid), – очевидно, эта история была новой[100].

Сравнение судеб Луга и Лойгодевы ясно показывает, что была огромная разница между продолжением идолопоклонства и сохранением значимости божества. Когда мы делимся этим материалом с разными аудиториями, современные язычники иногда говорят, что причина, по которой каких-то божеств продолжали помнить в Средневековье, – это то, что их-де особенно любили. Больше вероятно, что ирландское божество должно было обладать какой-то присущей ему политической, идеологической или географической важностью – лучше всего все вместе, – чтобы хоть в какой-то форме выжить после того, как культ прекратился. По самому своему характеру обращение в христианство устранило особую религиозную значимость языческих богов, но вполне очевидно, что обращенные в христианство ирландцы в каких-то случаях могли отсеять культурные признаки божеств – связь с идеологией королевской власти или с местной системой знаний, например, – таким образом сохранив в определенной сфере отражение бога из языческого культа. Эти различные ассоциации могли заставить бывших богов «колебаться» в разных направлениях, что до некоторой степени объясняет огромную сложность проблемы сверхъестественных существ в ирландской литературе. Показательно, что многие божества – такие как богиня Маха – обладают очевидно связанными, но несовместимыми формами: одно божество легко может распасться на несколько средневековых персонажей[101].

Все это приводит нас к довольно печальному заключению. Принимая во внимание исключительную локализацию, с которой мы встречались раньше, вполне возможно, что преобладающее большинство божеств, которых некогда почитали ирландцы-язычники, не смогли – как Лойгодева – добиться воплощения в качестве средневековых литературных персонажей и поэтому никогда не перебрались в область истории[102]. Совсем местные божества и те, кто ассоциировался с народами, значимость которых снизилась во времена христианизации, могли быть особенно уязвимы: они отличались от Лойгодевы только тем, что их имена канули в забвение вместе с их божественностью.

Глава 2. Земные боги

А человек, послушный Господу, следующий Ему и признающий исходящие от Него пророчества, становится Его подобием и богом, облеченный в смертное тело.

Климент Александрийский[103]ЯЗЫЧЕСКИЕ БОЖЕСТВА, ХРИСТИАНСКИЙ СМЫСЛ

Мы уже упоминали некоторые ранние саги в главе 1. Но перед тем, как разбирать письменные данные более подробно (мы сфокусируемся на конце VII – начале VIII века), нам нужно обратиться к важной проблеме, ключевой для всей истории ирландских божеств: к понятию сида (síde), или «пустых холмов» (само слово нередко англизируется как «ши»).

Эти сверхъестественные жилища – одна из явных странностей ирландского пантеона. Здесь нет Асгарда, нет горы Олимп, нет места, где боги могли бы собираться. «Сид, – как пишет Жаклин Борше, – это холм, мегалитический курган или докельтский погребальный холм. Его обитатели выглядят как люди, но они – иные. В общем и целом они выше людей: живут дольше или даже бессмертны, они прекраснее, чем люди, и обладают сверхъестественными силами»[104]. Холмы-сиды обычно отождествляются с «иным миром» (хотя на самом деле это довольно разные «иные миры»), параллельным измерением, которое периодически оказывается доступным[105]. Пространство внутри холма-сида не соотносится с его наружным обликом – сиды внутри больше, чем снаружи[106].

Формулировка Борше вызывает массу вопросов, и первый из них – действительно ли вера в то, что в холмах живут сверхъестественные существа, была частью дохристианской религии ирландцев. Мы уже показали ранее, сколько здесь скрыто проблем. Как ни странно, хотя ученые все меньше и меньше хотят видеть в средневековой литературе пережитки языческого периода, никто никогда не ставил под сомнение, действительно ли эти древние курганы в дохристианских ирландских верованиях ассоциировались с местными богами. Возможно, это потому, что не существует какой-то очевидной библейской или античной модели, откуда эту идею могли бы заимствовать[107].

Само слово síd происходит от кельтского *sīdos, «обиталище», и корня, связанного с английским seat и settle. Патрик Симс-Уильямс считает, что его основной смысл «поселение, жилище» со временем сузилось и стало означать «жилище богов» и в конце концов – курган, место, где они, собственно, обитают[108]. Сведения об использовании кельтского слова в таком смысле вне Ирландии крайне скудны, и это предполагает, что такое суженное значение – чисто ирландское новшество[109].

Континентальные кельтские данные тут тоже не помогают. Есть некоторые указания на то, что у галлов было какое-то понятие о некоем другом царстве, в которое, как считалось, попадают умершие, но никаких упоминаний о сверхъестественных существах, живущих в холмах, нет ни в одном дошедшем до нас галльском (или даже романо-бриттском) источнике[110]. При всем при этом приношения, которые помещали в воду или в землю, говорят о вере в духов, обитавших внизу, под поверхностью этого мира, и в галльском языке зафиксировано слово, означающее, видимо, класс божеств, которые жили где-то «под», скорее всего – в земле[111]. Тем не менее важно не терять из виду тот факт, что эти силы могли представляться совершенно иными и отличаться от подземных сидов средневековой ирландской литературы, – но узнать этого мы не можем.

Однако из Римской Британии к нам пришли ограниченные, но весьма значимые археологические данные о повторном использовании древних курганов – и это может указывать на религиозный ритуал. Например, монеты римской эпохи, черепица, бусы и металлические изделия были найдены в большинстве неолитических длинных курганов Котсволд-Северна, и также есть свидетельства, что неолитические гробницы-храмы и курганы бронзового века в Дербишире были местами ритуальных приношений. В последнем случае Рональд Хаттон отметил, что «здесь преобладают монеты, потом керамика и потом броши и булавки»; таким образом, все это похоже на вещи, спрятанные в других местах Римской Британии в ритуальных целях[112]. Но почему их снова использовали? Кажется маловероятным, что такие ритуальные действия были прямым продолжением местных кельтских практик, поскольку, судя по всему, они стали распространены только в более поздний римский период: это можно точно датировать по монетам. Скорее кажется, процветающие жители поздней Римской Британии начали искать духовную связь с давним прошлым, и Хаттон предполагает, что это повторное использование древних памятников отражает попытки бриттов как-то справиться с ощущением шока, потери связи со своей землей, когда даже сельская местность, провинции стала полностью романизированной[113]. Романо-бритты жили на земле, богатой впечатляющими памятниками из более ранних эпох (точно так же, как и ирландцы), и Хаттон предполагает, что некоторые люди могли ощутить необходимость в каком-то «ретроязычестве», в котором эти места, связанные с предками, включались в религиозную практику. Видимо, то, как эти древние холмы господствовали над окружающим ландшафтом, стало весомой причиной, чтобы вновь их использовать. Но, к сожалению, мы не можем узнать, что именно интересовало тут романо-бриттов: был ли это культ каких-то местных божеств, культ мертвых или вообще что-то совершенно другое. Первое на самом деле вполне возможно, хотя Кэтрин Свифт пишет о «традиции римского культа у неолитических курганов в Южной Англии» и говорит об открытии романо-бриттских алтарей близ некоторых из таких памятников[114].

Были ли какие-то ирландские курганы повторно использованы подобным образом непосредственно перед периодом обращения в христианство? В Лохкрю комплекс коридорных гробниц раскинулся на трех вершинах холмов в графстве Мит. Оказалось, что в одной из гробниц – более пяти тысяч фрагментарных осколков костей, некоторые с узорами, а также тринадцать костяных гребней, несколько янтарных и стеклянных бусин и несколько колец из янтаря и железа; возможно, все это относится к I веку н. э. Археолог Джон Уодделл предположил, что эти осколки – инструменты для гадания, выложенные в священном месте; хотя, может быть, на этих кусочках просто тренировался какой-то кузнец[115].

Каирн T, неолитическая коридорная гробница на холме Карбейн-Ист, Лохкрю, графство Мит (3500–3300 до н. э.).

Фото: Фрэнк Прендергаст

Религиозная культура региона все-таки контактировала с культурой Британии. Впечатляющая (и даже несколько пугающая) трехликая скульптура, известная как «Голова из Корлека», была найдена в двенадцати милях[116] от Лохкрю; она датируется I или II веком н. э. На холме Корлек, где ее обнаружили, также располагалась коридорная гробница, окруженная каменным кругом; к сожалению, и то и другое в наше время было разрушено. Возможно, голова изображала сверхъестественное существо, связанное с курганом? Стилистически она ближе всего к романо-бриттской скульптуре из Йоркшира, где есть два похожих трехликих идола. Сам обычай вырезать каменные головы мог быть заимствован из Римской Британии: ни одной такой не было найдено к западу от Шэннона, и особая их концентрация наблюдается в области Юго-Восточного Ольстера, в регионе с сильным римским влиянием[117].